Проблеск в алом мраке

Макс никогда раньше не слышал, чтобы Шарль плакал так. Он видел его разочарованным, скорбящим, опустошённым. Видел, как тот кусает губу до крови. Видел, как он дрожит от злости. Видел его пустым взглядом после гонок, которые ломали нечто большее, чем стратегию. Но это… Это было сырым. И это раскололо что-то внутри самого Макса. Он не знал, где сейчас тот механик. Не волновало. Его руки сжимались в кулаки по утрам, когда он думал об этом — как долго Шарль нёс эту боль в одиночку, сколько лет потратил, залатывая её подиумами и улыбками для прессы. Он никому не рассказывал. Даже своим братьям. Макс провёл большую часть своей собственной жизни под давлением и переделками человека, утверждавшего, что это для его же блага. Он научился держать всё близко. Научился не чувствовать слишком громко. Потому что любая слабость, любая эмоция, была оружием в неправильных руках. Но сейчас речь шла не о нём. О Шарле, свернувшемся на диване с одеялом, всё ещё натянутым на одно плечо, теперь спящем в ранней утренней дымке. Свет через окна был синим и чистым. Зима в Монако была мягкой, но Шарль всегда говорил, что лучше всего чувствует запах моря в холодные месяцы — словно даже океан притихал для него. Макс встал и сделал кофе. Не потому что Шарль попросит, а потому что он всегда выпивал половину его порции. Когда машина завибрировала, Шарль пошевелился. Он моргнул, сонно глядя на Макса, затем улыбнулся, будто эта улыбка весила сто килограммов. — Ты поспал, — низко сказал Макс. — Пора, — Шарль сел. Его волосы были растрёпанными. Макс никогда не видел ничего более совершенного. — Спасибо. — Тебе не нужно меня благодарить. Шарль смотрел на него долгий момент. Затем, словно это было ничто: «Я хочу рассказать Тото». Желудок Макса упал. Он поставил чашку с кофе слишком резко, мягко стукнув о мраморную столешницу. — Ты уверен? Шарль кивнул. — Я хочу, чтобы он знал, почему это важно. Макс подошёл медленно и осторожно, будто Шарль мог снова разбиться от неверного движения. — Тебе не нужно ничего ему объяснять. — Нужно. — Шарль встретил его взгляд. — Потому что я хочу побеждать с тобой. Я хочу начать заново, и я хочу сделать это правильно. С людьми, которым не всё равно. Слова повисли между ними как вызов. Макс почувствовал, как что-то скрутилось внутри него. — Ты думаешь, ему будет всё равно, если он узнает? — Я думаю, — мягко сказал Шарль, — что я устал прятаться. И может, если я начну с кого-то вроде Тото, то перестану так бояться всех остальных. Макс ненавидел это. Ненавидел, что это было так по-шарлевски — смело, блестяще, безрассудно, как может быть только тот, кого ранили слишком рано. Но в основном он был горд. Так чертовски горд. И напуган. — Если он скажет что-то… — начал Макс. — Не скажет, — голос Шарля стал стальным. Макс поверил ему. Должен был. Тем днём, пока Шарль писал длинное письмо, чтобы назначить звонок, Макс пошёл гулять по набережной. Вода сверкала. Воздух был резким и солёным. Он проходил мимо туристов, пар, богатых мужчин с маленькими собачками. Ничто не задерживалось. Он прокручивал в голове то, что рассказал ему Шарль. Как он рассказал. Как долго он это нёс, как дорого должно было стоить произнести это вслух. Макс не думал, что смог бы сделать то же самое в том возрасте. Может, даже сейчас. Он думал о своём отце. О красном в его зрении, когда Йос слишком сильно сжимал его запястье. О жжении слов, созданных унизить, а не научить. О похвале, что приходила, только когда Макс истекал ради неё кровью. О том, как годами он думал, что так и создаётся величие — что тебя нужно выковать, а не воспитать. Боль Шарля была другой. Она приходила от предательства. От чего-то интимного, украденного. Но они оба знали, каково это — быть сломанным в местах, которые никто не видит. И, может, поэтому они работали. Два мальчика, воспитанные в огне, учащиеся гасить свои собственные пламя, не теряя света. Когда Макс вернулся, Шарль всё ещё был на диване, телефон на груди. — Я позвонил ему, — сказал он, не поднимая взгляда. Сердце Макса пропустило удар. — И? — Встречаюсь с ним завтра. Только мы вдвоём. Он звучал… — Шарль замолчал. — Он звучал так, будто знал, что что-то не так. Но не давил. Макс сел рядом. Не касаясь, но близко. — Он не будет давить, — сказал он. — Он не такой, как другие. — Ты доверяешь ему, — тихо сказал Шарль. — Да. Шарль выдохнул. Макс хотел рассказать ему всё. Хотел выложить свои самые страшные секреты — как он плакал под раковинами в гостиничных ванных в подростковом возрасте, как вздрагивал, когда напарники повышали голос, как чувствовал себя в наибольшей безопасности, когда был один, потому что никто не мог причинить ему боль, если не был близко. Но не сделал этого. Пока нет. Шарль не просил. Макс знал — время придёт. А пока ему нужно было просто быть рядом. Так, как Шарль всегда был рядом, во всех смыслах, что имели значение. Позже тем вечером Макс наблюдал, как Шарль чистит уже сияющую кухню. Он скрёб антипригарную сковороду, будто та была ему должна денег. Макс наконец прислонился к дверному проёму и сказал: — Тебе не нужно делать ничего сегодня вечером. Шарль остановился. — Если я перестану двигаться, буду думать о завтрашнем дне. Макс понимал это слишком хорошо. — Тогда пойдём на симулятор, — сказал он. Шарль моргнул. — Ты ненавидишь симулятор. — Я ненавижу свой симулятор. У твоего удобнее сиденье. Шарль рассмеялся — короткий, хрупкий звук. Но это был смех. И они пошли. Два часа спустя они всё ещё гоняли друг друга на поворотах Сузуки. Шарль развернулся один раз, Макс срезал шикану и отказался признавать это. — Ты сжульничал, — драматично указал Шарль пальцем. — Докажи. — Ты ни разу не сбросил газ на «Эссесах». — Я никогда не сбрасываю. Шарль закатил глаза и усмехнулся. — Макс Верстаппен: бесчувственный ублюдок и лживый демон симулятора. Макс улыбнулся, медленно и тепло. — Только ради тебя. Шарль ничего не сказал секунду. Затем, тихо: — Думаешь, это что-то изменит? — С Тото? Шарль кивнул. Макс покачал головой. — Не так, как ты боишься. Шарль отвёл взгляд. — Уверен? — Да. — Макс протянул руку, подтолкнув его локоть. — А если и изменит… мы уходим. Вместе. Шарль позволил тишине осесть. Затем кивнул. — Хорошо. Той ночью Шарль не мог уснуть. Макс понимал это по тому, как тот ворочался. Обычно Шарль переворачивался пару раз, сворачивался на боку, и всё — вырубался. Сегодня же он крутился в простынях, будто они пытались удержать его. Макс молчал. Когда Шарль наконец сдался и побрёл в гостиную, Макс последовал. Он нашёл его сидящим на полу, подтянув колени к груди, уставившимся в потемневшие окна. Макс опустился рядом. Без вопросов. Шарль в конце концов прошептал: — Если он мне не поверит… — Поверит. — Если поверит и всё равно не захочет меня? Макс прислонил голову к стене. — Тогда он идиот. Но он не будет. Шарль вдохнул, будто пытаясь запомнить форму его уверенности. — Я всё жду, когда ты уйдёшь, — сказал он. Макс моргнул. — Зачем я стал бы это делать? — Потому что я — катастрофа. Потому что я не умею впускать людей, не ожидая, что они причинят боль. Потому что я всё ещё иногда так зол, что пугаюсь сам. Макс протянул руку к его руке. Она была ледяной. Он всё равно держал её. — Я никуда не ухожу. Шарль не заплакал на этот раз. Он просто прислонил голову к плечу Макса и прошептал: — Хорошо. И Макс знал, что он имеет в виду.