Запретный кадр

Между ними никогда не было простого молчания — только хруст натянутых нервов и мерзкий, едкий привкус взаимной неприязни в воздухе. Аластор и Винсент могли стоять в одном помещении и не обменяться ни словом, но даже тогда казалось, что стены дрожат от скрытой ненависти. Аластор, как всегда, держался слишком прямо, слишком уверенно, слишком… идеально. Он не давал Винсенту ни единого шанса забыть, кто здесь сильнее. Это было что-то ближе к охоте: Аластор наблюдал, отмечал, поддевал. Его насмешки не были громкими — наоборот, тихие, аккуратные, почти ласковые. От них только хуже. Винсент терпел. Стиснутые зубы, идеальная телепередача, натянутая улыбка. Он ненавидел то, как ловко Аластор цеплялся за его слабости, как тонко умел ударить по тем местам, куда никто больше не дотягивался. И самое мерзкое — он не мог ответить ему равноценным ударом. Потому что Аластор не оставлял уязвимостей. Потому что Аластор был слишком хорош. Между ними не существовало нейтральной точки. Никакого компромисса. Они оба слишком хорошо знали друг друга, чтобы позволить мирному сосуществованию хоть какие-то шансы. Их вражда была не вспышкой, не ссорой — она была системой, давно встроенной в их жизнь. Аластор всегда играл в эту войну по-своему: тихо, уверенно, без единого сбоя. Он давил не громкостью — психологией. Его слова не ранили напрямую — они просачивались. Прятались в паузах. Своей идеально выведенной вежливостью он умудрялся унизить сильнее, чем любой крик. Он легко переворачивал любую ситуацию против Винсента, будто тот — неопытный новичок, а не человек, который каждый день держит в руках аудиторию целой страны. И это сводило Винсента с ума: Аластор действовал, как хищник, которому не нужно рычать. Он просто знал, куда давить. Но вот что было самое обидное: физически Винсент был сильнее. Он тренировался, держал себя в форме, мог бы уложить Аластора на пол за считанные секунды. И он знал это. Аластор тоже знал. Но реальность была куда подлее: в мире, где всё решают связи, слова, репутация — кулаки ничего не значили. Ни одна жилка силы, ни один час в спортзале не давал Винсенту того преимущества, которое имел Аластор, играя по своим правилам. И от этого Винсент бесился. По-настоящему, глубоко, без возможности выхода. Он мог поднимать штангу, но не мог поднять голос. Мог свернуть шею соперникам в подворотне, но не мог сломать улыбку Аластора. Мог ударить — но не мог выиграть. Аластор превосходил его там, где это имело значение. И каждый раз, когда их пути пересекались, он словно ненароком напоминал об этом: тонким намёком, взглядом сверху вниз, улыбкой, в которой не было ни капли тепла. Их вражда копилась годами, пропитывала эфиры, закулисье, каждую встречу. Она была не вспышкой — она была давлением, которое Винсент чувствовал даже в собственном доме. До того самого вечера. До единственного момента, когда хищник спрячет зубы — а добыча впервые поймёт, что может укусить в ответ.

*****

Вечер тянулся мучительно долго. Винсент уже собирался домой, когда к нему подбежала взмыленная администраторша, умоляя помочь: пропал дорогущий реквизит, спонсор уже на взводе, а по документам последний раз его видели в коридоре со старой аппаратурой. И, конечно же, просить пошли именно Винсента. Потому что он "самый ответственный" и "всегда всё замечает". Не шибко довольный таким раскладом шоумен, сдерживая недовольство как мог, пошел в сторону практически заброшенного крыла. Он шёл по тусклому коридору как человек, которому сунули в руки чужой мусор и попросили улыбнуться. Он был раздражён, уставший, голова гудела после дня, когда Аластор успел дважды ехидно пройтись по его работе, личности и его способностям. И теперь — вот это. Поиск потерянной безделушки спонсора, которому, по мнению Винсента, стоило бы следить за своими вещами самому. Внутри у него кипело что-то вязкое: усталость, злость, ощущение бессилия. То самое чувство, которое появлялось каждый раз после встреч с Аластором. Тот давил — а Винсент молча кипел, кидаясь ответными оскорблениями, но они явно никак не задевали раздутое до вселенских масштабов эго радиоведущего. И всё же он открывал одну дверь за другой, как робот. Когда он подошёл к старой комнате охраны, внутри у него кольнуло лёгким раздражением: с чего все решили что камеры здесь вообще работают? Он собирался только убедиться, что всё действительно отключено — и уйти. И тут он заметил крошечное, совсем слабое — красное мерцание в углу. Лампочка. Работающая. Он сначала даже не поверил. Остановился, моргнул, наклонился ближе. — Да вы шутите… — прошептал он сам себе. Он потянулся к пыльной панели, нажал кнопку воспроизведения — экран загорелся. На записи открылся знакомый коридор: тот самый, где пропал реквизит. Ладно, может, удастся действительно найти куда всё делось. Пальцы немного дрожали — от холодного воздуха или неожиданности, он не понял. Он перематывал записи назад. Ничего интересного не происходило. Он уже собирался выключить видео и признать, что ничего полезного тут нет...Пока вдруг не увидел чей-то силуэт. Высокий. Винсент нажал на паузу и прищурился, разглядывая разноцветными глазами монитор. Запись у старой камеры была некачественной, мыльной. Но Винсент постепенно начал узнавать силуэт. Темные кудри, худощавая, слишком родная фигура, которую телеведущий узнал бы везде. И эта наглая, тупая рожа, по которой хотелось вмазать. Сомнений не осталось. Аластор. У Винсента сердце дрогнуло, как струна. Секунду он смотрел, почти забыв дышать: видеть Аластора вот так, со стороны, без ядовитой улыбки, без театральности… странно. Даже интимно. Но через секунду в кадр вошёл второй человек — какой-то жирный спонсор его радио. Обычный тип. Громкий, самодовольный, с деньгами вместо совести. А, и ещё уродливый, как свинья. Винсент нахмурился, наблюдая за их разговором. И он проклинал эту камеру за то, что она не транслировала звук. Пока ничего примечательного. Аластор стоял спокойно, чуть напряжённо, но сдержанно. Спонсор жестикулировал, о чем-то смеялся, тряс руками. Обычная сцена. Винсент уже думал перемотать вперёд… Пока не заметил движение. Спонсор положил руку на плечо Аластора. Свою потную руку. На плечо. Аластора. Не лёгкое дружеское касание — нет. Плотно. С нажимом. Винсент нахмурился сильнее. Неприятное чувство царапнуло внутри, как пальцем по стеклу. Не придавая этому значение он начал наблюдать за реакцией Аластора. На записи было видно, как Аластор чуть напрягся. Его улыбка стала натянутой. Он слегка отстранился, сделал шаг назад — корректный, вежливый жест, которым он всегда показывал границу. Телеведущий невольно закатил глаза. Конечно, этот гордый павлин никого не держит ближе метра к себе. Спонсор проигнорировал этот жест радиоведущего, который явно указывал на его дискомфорт. Он шагнул ближе, схватив Аластора за запястье. Винсента пробило током. Он наклонился ближе к экрану, считывая все происходящее с немым шоком. Сердце забилось быстрее — смесь удивления и… чего-то ещё. Неловкое ощущение нарастало, ползло по коже, не находя выхода. Мужик стал трогать Аластора сильнее: сжал его руку, провёл пальцами по плечу, потом — по боку. Грубые, навязчивые касания, от которых у Винсента задрожало в животе неприятное отвращение. Аластор попытался убрать руку мужчины. Спокойно, но твёрдо. Раз, второй. Потом попытался отойти. Но спонсор, что был вдвое, а то и втрое раз шире него только крепче сжал чужую талию, перемещая руку ниже. Он будто обладал правом на чужое тело. Винсент почувствовал, как у него внутри что-то скручивается узлом. Не страх... Какое-то непонятное чувство ревности. Но к кому? К Аластору? Скорее не к самому Аластору, а к происходящему. Винсент хотел быть первым и единственным, кто мог бы поставить радиоведущего на место. Да, именно такая ревность. Ничего более. Как будто он стал свидетелем чего-то слишком личного, слишком опасного, слишком неправильного. Он видел, как Аластор поднял глаза — холодные, резкие, как лезвие ножа. В его лице был момент, доля секунды, которую камера едва поймала — смесь отвращения, злости и того самого хищного огонька, который всегда был в нём, глубоко внутри. Он что-то сказал. Пытаясь выпутаться из-под чужих конечностей, он напряжённо что-то говорил этому свину. Но тот его не слушал. И в ответ на, очевидно, требование отпустить Ала, он прижал того к стене, схватив за тонкие запястья. Он прижался слишком близко к чужому лицу, сказав что-то тому на ухо. И Аластор, с явным, ничем не прикрытым отвращением пнул того в живот, заставляя отпустить себя. Инвестор схватился руками за пузо, небось, проклиная Ала. И когда Аластор собирался наконец уйти, он набросился на него словно дикое животное. Повалив радиоведущего на пол, он сильнее прижал его ноги своей тушей, чтобы тот не смог вновь провернуть подобный трюк. Он схватил его запястья одной рукой, и Винсент, скрипя зубами, наблюдал как чужие мерзкие руки тянуться к чужим брюкам, намереваясь снять их... И когда он на мгновение приподнялся, дабы спустить их вниз... В этот миг — крайне резкое, совсем не свойственное Аластору движение. Быстрое. Настолько, что Винсент даже не сразу понял что случилось. Только смазанное движение тела. Пришлось слегка промотать запись назад, чтобы понять, что именно сделал Аластор. И от увиденного у Винсента зашевелились волосы на затылке. Радиоведущему хватило лишь одного мгновения свободы, чтобы используя освобожденную ногу, нанести удар мужчине куда-то между ног, чтобы в следующую секунду полоснуть его...ножом. Спонсор свалился на пол так резко, что Винсент невольно вздрогнул. Он почти услышал этот глухой звук падения. Мужчина лежал на спине, испуганно сжимая свое окровавленное горло, наивно пытаясь остановить кровотечение. Аластор стоял над грузным телом черной тенью. В руках он сжимал нож, а затем положил ногу на чужое пузо, смотря на чужое, искаженное болью и страхом, лицо. Но на его собственном... Не было улыбки. Аластор перестал улыбаться на пару секунд, и Винсент смотрел на это с огромными глазами. Он несколько раз перемотал запись, желая подольше насладиться таким зрелищем. Аластор без улыбки выглядел ещё более угрожающим и зловещим, и должен был вызывать страх или хотя бы дискомфорт у любого нормального человека. Как же хорошо что Винсент таковым не считался. У него пересохло во рту. Он не моргал, каждая секунда записи будто вонзалась в него иглой. Аластор, что-то говоря напоследок, погружал нож вновь и вновь в чужое тело. Он дырявил его с садистским наслаждением, стискивая зубы в оскале. Он снова улыбался, но в голове у Винсента прочно засел образ неулыбающегося Аластора. А тот, проделав в уже мертвом теле не менее 30-ти дыр, наконец успокоился, вставая на ноги. Белоснежная рубашка была в крови, как и его руки, лицо и очки. Их он спокойно вытирал салфеткой, которую видимо носил для таких случаев. После, он начал оглядываться, по всей видимости, он искал во что бы завернуть этот биологический мусор. Сердце Винсента билось так сильно, что он почувствовал его в горле. Ему стало жарко — так жарко, что он машинально расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Это было… неправильно. Страшно. Гипнотизирующе. И глубоко внутри — там, где годами копились обида, унижение, гнев — что-то раскрылось. — Ты всё это время давил меня словами… а я держу в руках запись, которая может уничтожить тебя. — Сладостно прошептал Винсент, чувствуя настоящее возбуждение от осознания того, что он может подчинить себе эту высокомерную выскочку. Горло сдавило странным, сладким предвкушением. Винсент не понял, когда именно стал улыбаться.

*****

Аластор получил письмо. Без ничего, просто его имя было написано на конверте. С неким любопытством он раскрыл его, читая короткое содержание листа: " У меня есть кое-что, что тебе стоит увидеть. Это… кое-что развлекательное. Загляни, когда решишься. — В." Ни адреса, ни времени. Но Аластор, конечно, и так знал, куда идти — Винсент не стал бы играть с ним настолько мелко, чтобы прятаться. Он сложил письмо обратно, постучал пальцами по столу в задумчивом ритме, словно проверяя, насколько ему вообще интересно. И не торопился. Пару часов он посвятил бесцельному скольжению по радиоволнам, позволяя голосу в эфире растворяться в тягучем, уютном шуме. Затем — неспешно налил себе кофе, смакуя аромат, который растягивал утро ещё на несколько долгих минут. Даже выбрал новый костюм — чисто ради того, чтобы заставить Винсента ждать чуть дольше, чем тот предполагал. Его забавляло приглашение. Винсент редко проявлял инициативу, не оставляя при этом двойных смыслов между строк. Когда Аластор наконец поднялся, чтобы уходить, в его улыбке скользнуло предвкушение — не слишком явное, но достаточно напряжённое, чтобы атмосферу вокруг будто чуть охладило. — Ну что ж, — тихо сказал он самому себе. — Посмотрим, что ты там приготовил, мой недалёкий друг. Он вышел, всё ещё не спеша, зная: самое интересное в любом спектакле — это момент до того, как поднимается занавес.