Паразит

Молодой парень находился в пустоте. Вокруг него было только белое пространство — бесконечное, безграничное, холодное и слепящее. Никаких звуков, никаких форм, ничего, кроме этого ослепительного сияния, которое не давало сосредоточиться, не позволяло понять, где он находится. Он пытался осознать себя, ощутить хотя бы малейшую грань своего существования, но разум словно растворился. В голове — пустота. Абсолютная, глухая, словно всё, что он когда-либо знал, стерли с лица земли. Он попытался вспомнить хоть что-то. Любую деталь: своё лицо, руки, одежду, запах, голос — что угодно. Но в ответ была тишина. Нет — не тишина, а отсутствие самой мысли. Не было даже ощущения собственного тела. Он словно парил в воздухе, но не чувствовал воздуха, не ощущал гравитации, не понимал, есть ли у него ноги, руки, голова. «Кто я?» — попытался спросить он сам себя. Но это было не столько слово, сколько пустой отблеск попытки мысли, и даже оно растворялось прежде, чем успело сформироваться. Он не мог вспомнить имя. Он не мог вспомнить что-либо. Всё, что существовало, это — ничто. И вдруг… странное. В глубине сознания всплыло первое воспоминание. Первое, что не было пустотой. Оно было маленьким, слабым, почти неощутимым, но удивительно чужим и странно родным одновременно. Слово, которое казалось ему знакомым и одновременно непонятным. Севен. Имя прокатилось эхом в пустоте. Севен. И вместе с ним — странная комбинация символов: 007n7. Он не понимал, что это значит, кто это, но произнёс это про себя. И в тот момент пустота словно дрогнула, словно реагируя на звук, словно впервые заметив его. «Севен…» — повторял он тихо, будто проверяя, держится ли это имя за его сознание. «Что это… я? Или это кто-то другой?» Внутри всё ещё была пустота, но теперь она уже не была абсолютной. Теперь в ней мелькнуло что-то — едва заметное ощущение себя, хрупкая нить существования, которая пыталась расправиться и вытянуться в мир, который ещё не существовал. Он пытался почувствовать тело, ощутить границы себя. Медленно, осторожно, словно учась заново быть, он заметил лёгкое напряжение внутри. Руки? Ноги? Голова? Что-то было там, что-то своё. Но это чувство было странным, чужим, как если бы он впервые столкнулся с собственным отражением в зеркале, которого никогда не видел. «Кто я?» — снова спросил он, и на этот раз вопрос не растворился в пустоте. Он повис, как будто ожидая ответа, и Севен, имя, которое теперь казалось его единственной точкой опоры, отозвался эхом в самом сердце сознания. Севен повторял имя про себя снова и снова, стараясь закрепить его в разорванной пустоте своей памяти. Да… это было его имя. Оно ощущалось как что-то настоящее, как первый кирпичик в пустом доме, который он мог назвать своим. Но дальше — снова тьма. Ничего о себе он не помнил. Ни лица, ни прошлого, ни того, кто он был до этого мгновения. Только имя. Он сделал первый шаг в белое пространство. Потом ещё один. И ещё. Пространство было одинаково со всех сторон, ровное и бесконечное, и чем больше он пытался идти, тем яснее понимал: он бежал без конца. Его ноги двигались, но результат оставался одинаковым — белое, пустое, бескрайнее. «Куда… я иду?» — подумал он, но мысль растворилась прежде, чем он успел её осознать. Всё было как сон, где движение есть, а путь — нет. Всё, что он мог делать, это идти. Бежать. И чувствовать странную, растущую усталость, хотя тело казалось почти ненастоящим. И тогда произошло что-то неожиданное. Внезапно, под ногами, как будто пробудившись, открылась дверь. Белый пол исчез, и Севен упал. Не вниз в пустоту, а в нечто совершенно иное. Вокруг него было облачное небо, яркое и тёплое, с лёгкими солнечными бликами. Ветер мягко шевелил воздух, но не обжигал кожу, а наполнял ощущением свободы. Ниже расстилалось поле цветов — таких ярких и живых, каких он никогда не видел, но странно понимал, что это должно быть прекрасно. Цветы колыхались в такт ветру, словно приветствуя его падение. И странно, но он не почувствовал боли. Ни при падении, ни при ударе о землю. Было чувство лёгкости, будто его тело, наконец, стало настоящим, но без привычных ограничений. Он лежал на мягкой траве, вдыхал запах цветов и солнечного воздуха, и впервые за долгую бесконечность почувствовал что-то настоящее: ощущение места, ощущение себя. «Где… я?» — прошептал Севен, и это было не только вопросом, но и каким-то внутренним осознанием: мир, который он видел теперь, казался знакомым и чужим одновременно, как будто он был здесь всегда, просто сам ещё не помнил. Севен медленно поднялся на ноги. Мир вокруг был настолько ярким, настолько живым, что он почти не верил, что всё это действительно существует. Тёплый ветер касался его кожи — теперь он точно чувствовал её. Трава мягко шуршала под ногами, как будто приветствуя нового гостя. Он начал идти по полю, наслаждаясь каждым шагом. Цветы здесь были всех оттенков — от золотисто-желтого до насыщенно-алого, словно художник, сошедший с ума, разлил палитру на землю. Но дальше, чуть поодаль, он заметил странный участок — огромный круг незабудок. Нежно-фиолетовые, почти сияющие, они казались чужими среди буйства красок, будто их специально посадили здесь, чтобы скрыть что-то важное. Севен подошёл ближе. — Незабудки… — тихо сказал он. Он протянул руку и осторожно коснулся одного из цветов. И в ту же секунду мир перед глазами дрогнул. В воспоминания ударило первое настоящее ощущение. Он увидел лицо — своё лицо. Смутное, будто отражённое в воде, но знакомое. Карие глаза. Каштановые волосы. Резкие черты, но мягкий взгляд. И главное — уверенность: да, это он. Это тот, кто стоит сейчас среди цветов. «Я… это я», — прошептал он, чувствуя, как внутри появляется новое ощущение: будто кусочек пазла лёг на своё место. Но вместе с этим образом всплыло ещё кое-что. Размытая фигура. Фиолетовая. Как будто силуэт человека, но неясный, туманный, отдалённый. Она была рядом… она стояла над ним? Она говорила? Или просто смотрела? Севен не мог разобрать. Воспоминание сорвалось и исчезло, будто его кто-то оборвал. Он присел на луг, чувствуя, как сердце стучит быстрее. «Кто это был? Почему… я помню это? И почему это так важно?» Но не успел он собрать мысли, как вдруг… что-то изменилось. Лёгкий холодок прошёл по спине — не ветер, нет. Ощущение. Чёткое, густое, будто на него смотрят. Севен медленно обернулся. Среди незабудок, в нескольких метрах от него, стоял человек. Фигура была чёткой, реальной — не размытая, не призрачная, как в его воспоминании. Этот человек просто стоял среди цветов, будто они не могли его задеть. Одежда тёмная, почти сливающаяся с тенью, но лицо… не видно. Солнце стояло за спиной незнакомца, скрывая черты. Но Севен точно знал: этот человек наблюдал за ним уже давно. И от его взгляда по телу пробежала дрожь — не страх, нет… скорее ощущение, что этот человек знает о нём больше, чем он сам. Незнакомец сделал шаг вперёд. Лёгкий треск травы — единственный звук в тишине. Севен смотрел на него, не двигаясь, будто его тело само замерло, ожидая чего-то. Когда фигура подошла ближе, солнце перестало прятать его лицо. И тогда Севен заметил главное. Лицо человека было разделено надвое: слева — обычные человеческие черты, живые, тёмно-карие глаза, тонкие губы, выражение усталости или… тоски. Справа — маска, белая, гладкая, изогнутая в широкой, почти безумной улыбке. Улыбка веселья, но пустая, как нарисованная. Такое сочетание было неправильно, неестественно, но… странным образом знакомо. Незнакомец ещё шагнул, теперь уже почти касаясь Севена взглядом. — Я очень долго искал тебя, Севен, — произнёс он. Голос был низким, тихим, но каждое слово будто прокатывалось по воздуху вибрацией. Севен хотел спросить кто он, почему, как, но не успел. Человек резко рывком схватил его за подбородок и поднял лицо вверх. А затем… неожиданно и жутко глубоко сунул свою руку ему в рот, будто пытался достать что-то изнутри. Но боль… не пришла. Рука незнакомца начала меняться прямо у него в горле — пальцы вытянулись, раздробились, разделились на десятки маленьких существ. Чёрные жуки, блестящие, скользкие, и длинные, гибкие сколопендры, извивающиеся, как живые нити. Они заползали ему в рот, в горло, в лёгкие — но ничего не причиняли. И вместо ужаса или тошноты он почувствовал… аромат. Приятный, сладкий. Аромат ежевики. Словно кто-то собрал тёплое, спелое лето и вливало его прямо в его дыхание. Севен не мог объяснить, почему он не боится. Почему всё внутри него не кричит. «Почему… это так спокойно?» — пронеслось в голове. Незнакомец наклонился ближе, так что маска цвета слоновой кости почти коснулась его лба. — Теперь ты никогда не потеряешься, — сказал он мягко, почти нежно, словно утешая ребёнка. — И запомни… моё имя — Ноли. Он улыбнулся той половиной лица, которая была настоящей, человеческой, — усталой, будто многолетняя ноша наконец-то облегчилась. — Хотя, — прошептал он, убирая руку, а жуки и сколопендры исчезали, растворяясь в воздухе, — ты этого всё равно не помнишь. Севен сидел на коленях среди незабудок, чувствуя сладкий запах ежевики, который никак не выветривался. Внутри было странное чувство… будто его только что отметили. Или вернули что-то давно утерянное. Севен наконец смог вдохнуть глубоко, как будто только сейчас понял, что может снова дышать. Сладкий запах ежевики всё ещё витал где-то внутри, но теперь он вызывал скорее раздражение, чем спокойствие. Он резко вытер рот тыльной стороной руки и взглянул на Ноли с непониманием и лёгкой злостью. — Что ты творишь?! — голос его сорвался, прозвучал грубее, чем он ожидал. — Ты вообще… — он запнулся, чувствуя странное напряжение в груди, — …знаешь обо мне что-то? Раз ты так со мной обращаешься? Ноли словно задумался. На мгновение его человеческая половина лица стала мягче, а маска, казалось, улыбнулась шире — хотя она была неподвижной. — Я уже сказал, — произнёс он спокойно, чуть наклонив голову. — Меня зовут Ноли. Это важно, Севен. — А моя роль… — он чуть приподнял подбородок, — всего лишь наблюдать за тобой. Севен вздрогнул. — Наблюдать?.. За мной? — раздражение в голосе смешалось с тревогой. — За каким чёртом? — Просто ради безопасности, — ответил он тихо. — Ничего больше. Тебя… и тех, кто может оказаться рядом. Севен почувствовал, как внутри зарождается растерянность, неприятная, липкая, будто он снова стоит в той белой пустоте, но теперь рядом стоит кто-то, кто знает ответы, и при этом не торопится ими делиться. Он хотел спросить ещё — что значит наблюдать? Зачем? Сколько он его искал? Почему его лицо разделено на две части? — но слова не успели сорваться. Ноли поднял руку, жест спокойный, почти наставнический. — Не волнуйся так сильно, Севен. Ты… свежий. Ты только начал существовать здесь. Растерянность — нормальна. Его человеческий глаз мягко сузился, как будто он улыбался этой половиной лица. — И да. Я знаю, как отсюда выбраться. Севен замер. — Что… правда? Ты видел выход? — Видел. И могу провести, — Ноли наклонился чуть ближе, его маска безмолвно скалилась, — если будешь следовать моим указаниям. Тогда всё… будет хорошо. Севен мог бы снова разозлиться, насторожиться или попытаться отойти назад, но вместо этого в нём возникло странное чувство — как будто где-то глубоко внутри он уже однажды слышал этот голос. Доверял ему. Или… боялся его? Он вздохнул, ощущая, как трава нежно касается ладоней. — Ладно… — наконец произнёс он осторожно. — Покажи. Что мне делать? Ноли кивнул, словно именно этого и ждал, и протянул руку — человеческую, спокойную, тёплую. — Встань, Севен. И иди за мной. Севен взял руку Ноли и поднялся. Но едва он полностью выпрямился, как в животе будто что-то холодно скрутилось. Боль пришла внезапно, остро и сильно — настолько, что он согнулся, хватаясь за себя. — Ч-что… это?.. — выдавил он сквозь зубы. Ответа он не услышал — потому что в следующую секунду из его рта вырвалось что-то лёгкое, шуршащее. Севен дернулся, но изо рта, ушей и даже ноздрей начали вылетать бабочки. Десятки. Сотни. Они были чернильно-синими, с почти светящимися крыльями, и в воздухе вокруг него возникло вихревое облако. Боль исчезла так же внезапно, как появилась. Но бабочки не исчезали — они окружили его плотным живым кругом, отрезая от Ноли и от всего мира. Крылья били воздух перед его глазами, цвета смешивались, мир растворялся в калейдоскопе света. — Эй! Ноли! — пытался крикнуть он, но голос тонул в шелесте крыльев. Он шагнул назад — или ему показалось, что шагнул? Земля под ногами будто провалилась, и в мгновение, когда бабочки разошлись, он понял: он уже не там, где был секунду назад. Он стоял дальше по поляне. Цветы здесь были другие — золотистые, более низкие, а впереди возвышался небольшой дом. Деревянный, аккуратный, с покрашенными ставнями и крышей, будто позаимствованной из деревенской иллюстрации. Чужой в этом поле, но удивительно… уютный. Рядом стоял Ноли — спокойно, будто ничего странного не произошло. — Ты быстро перемещаешься, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Это хорошо. Теперь просто зайди внутрь. Севен хотел спросить, что это было с бабочками, но дом притягивал взгляд, пахнущий теплом и чем-то сладким. Он открыл дверь. Тихий звон колокольчика над дверью приветствовал его. Внутри было чисто, аккуратно — как будто здесь только что убрались. Светлые стены, деревянный стол, маленькие полки с книгами. И запах… густой, тёплый, знакомый. Вишнёвый пирог. Севен прошёл чуть дальше, и его взгляд остановился на кухне. Там, у плиты, стояла молодая девушка. Блондинка с длинными, мягкими волосами. На голове — странный, но милый аксессуар в виде рожка мороженого. Одежда голубого цвета подчёркивала её лёгкость и солнечность. Она помешивала тесто, слегка пританцовывая под мелодию, которую сама себе напевала. Замерла, почувствовав, что за ней наблюдают. Дверь тихо закрылась за его спиной. Внутри дома было удивительно спокойно — будто всё вокруг существовало только для того, чтобы дать ему передышку после хаоса поля, бабочек и боли. — Иди к ней, — сказал Ноли тихо, почти шёпотом, стоя за его спиной. Севен повернулся, чтобы спросить почему, но увидел, что Ноли не уходит… просто будто растворяется в углу комнаты — так странно, что он сам не до конца понял, исчез тот в тени или просто перестал быть видимым. В любом случае — девушка на кухне отреагировала только на Севена. Её взгляд прошёл по комнате, но скользнул через место, где стоял Ноли, будто там никого нет. Она обернулась на звук шагов Севена, и её лицо сразу расплылось в яркой, тёплой улыбке. Как будто она видела в нём нечто хорошее — знакомое или важное. — О! Привет! — сказала она, ставя миску с тестом на стол. Голос её был светлым, звенящим, как колокольчик. — Я уже заждалась тебя. Она вытерла руки о голубой фартук, идеально подходящий к её одежде, и подошла ближе. От неё пахло сахаром, вишнёвым пирогом и чем-то невероятно домашним. Севен замер, чувствуя странное тепло в груди — не узнавание, нет… но будто его здесь действительно ждали. Но мысль всё равно не отпускала: Почему она видит только меня? Севен сделал несколько шагов вперёд, но не успел ответить девушке, как за её спиной — почти сливаясь с тенью у стены — возник Ноли. Так тихо, что казалось, он был там всё это время. Человеческая половина его лица была серьёзной, а маска — наоборот, улыбалась всё так же широко. Он медленно наклонился вперёд и прошептал так, чтобы слышал только Севен: — Ни в коем случае не ешь её пирог. Севен напрягся. Внутри что-то кольнуло — тревога или инстинкт? Он не понимал. «Почему?» — хотел он спросить, но девушка обернулась, и Ноли в ту же секунду растворился в тени — незаметный, будто его и не было. Она подошла, неся на подносе два предмета: чашку тёплого чая и аккуратный кусочек вишнёвого пирога, испускавшего сладкий, почти гипнотический аромат. — Вот! — радостно сказала она, пододвигая поднос. — Я специально приготовила. Ты же всегда любил мои сладости, Севен. Всегда говорил, что мои пироги самые лучшие. Севен попятился — почти незаметно, но она моментально уловила движение. Её улыбка стала чуть вымученной, а взгляд — укоризненным. — Ты… отказываешься? — спросила она тихо. — От еды своей подруги? От того, что я так старалась? Она прижала ладонь к груди. — Это… очень обидно. Ты же раньше не был таким… Севен почувствовал, как внутри всё спутывается. Подруга? Всегда любил её еду? Он — ничего не помнил. А за её спиной, в тени, дрогнула белая улыбка маски Ноли. Севен сглотнул. — Я… я не… — слова застревали. Но девушка подошла вплотную, слишком близко, на расстояние дыхания. Её голубые глаза блестели, и в них читалось нечто… мягкое, но странное. Она взяла вилку, аккуратно подняла кусочек пирога и осторожно, почти нежно, поднесла к его губам — будто кормила ребёнка. — Ну же, — прошептала она. — Попробуй. Только кусочек. Ради меня. Севен почувствовал, как грудь сжало — от стыда, от давления, от её слов, от того, что он не понимал, кому верить. Он услышал дыхание Ноли за стеной, услышал тихое, еле уловимое: — Не надо. Но она смотрела так… тепло. Так убеждённо. Словно и правда знала его. Он взял кусок пирога из её рук. — Ладно, — выдохнул он тихо. — Я попробую. Надкусив пирог, Севен едва не выронил вилку. На языке — мгновенно, отчётливо, противно — вспыхнул вкус рвоты, крови и старой ржавчины. Густой, металлический, липкий. Он замер, не дыша. И медленно перевёл взгляд на тарелку. Пирог… уже не был пирогом. Нежная корочка пересохла, почернела, провалилась внутрь. Из треснувшего теста свисали тёмные, влажные кишки, будто чьи-то внутренности просто засунули туда и запекли. Сгустки тёплой крови стекали на тарелку в вязкие бордовые лужи. Запах сладкой вишни сменился тяжёлой, сырой вонью мёртвой плоти. — Ну как пирог? — раздался звонкий, почти весёлый голос девушки. Севен поднял глаза… и чуть не вскрикнул. Она была уже не той милой блондинкой. Кожа — в синяках, распухшая, с разрывами. На виске глубокая трещина, как будто кто-то ударил её чем-то тяжёлым и голова раскололась, открывая кровавый провал. Глаз один стеклянный, другой — мутный, полуприкрытый. Волосы свалялись, пропитанные бурой, засохшей кровью. Она будто едва держалась на ногах. Но улыбалась — той самой мягкой, дружелюбной улыбкой, только теперь растянутой по мёртвому лицу, что делало её ещё страшнее. Севен не смог вымолвить ни слова. Внутри всё стыло. — Севен. — голос Ноли прозвучал тихо, почти ласково, но с той стальной нотой, от которой мороз пробирал до костей. — Возьми нож со стола. И делай вид, что ты ничего не видишь. Он стоял у стены, точно в том же месте. Её пустые глаза по-прежнему скользили по кухне… не замечая его. Совсем не видя. Севен понял: Ноли был здесь, но как будто не существовал для неё. Или… она не могла его воспринять. Девушка наклонилась к нему ближе — слишком близко — так, что с разлома в её голове потянуло тёплым, человеческим запахом крови. — Ты же раньше обожал мой пирог, — сказала она мягко, но в голосе было что-то давящее, навязчивое. — Ты всегда ел всё, что я готовила. Почему сейчас… такой странный? Её рука дрогнула, ложка стукнула о тарелку. Она ожидала ответа. Севен, не отводя взгляда, медленно протянул руку к блестящему ножу на столе. Пальцы дрожали. Но он старался удержать лицо спокойным. Ничего не видящим. Ничего не понимающим. Ноли шепнул — едва слышно, но каждое слово будто вибрировало внутри: — Правильно. Просто играй. Пока есть шанс. Севен крепче сжал рукоять ножа — пальцы холодели, будто металл вытягивал тепло прямо из кожи. Девушка… или то, что носило её форму… смотрела на него широко раскрытыми, пустыми глазами. — Эй… Севен… — голос её стал мягче, жалобнее, почти детским. — Зачем ты так? Это же я… твоя подруга… ты что делаешь? Она наклонила голову набок, как будто пыталась понять шутку. А потом улыбнулась. Улыбка расползлась слишком широко. Щёки треснули по краям, кожа лопнула, и рот раскрылся… показывая не человеческие зубы, а неровные, огромные хищные пластины, как у глубинного чудовища. Они щёлкнули — резко, громко — будто она собиралась перекусить его за одно движение. — Ты же скучал по мне, да, Севееен? — пропела она, и голос стал влажным, булькающим. Она бросилась вперёд. Севен едва успел поднять руку. Холодное дыхание чудовища почти коснулось его лица, огромные зубы клацнули у его щеки, пытаясь содрать кожу лоскутом. Нож вошёл ей прямо в горло — глубоко, с глухим чавкающим звуком. Её тело дёрнулось, захрипело, кровь — густая, тёмная — брызнула на его руки. Но в тот же миг что-то ещё прорвалось. Воспоминания. Ослепительные, яркие, как вспышки света в темноте. Она — смеётся, держа в руках чашку кофе. Она — толкает его плечом в коридоре колледжа, упрекая за опоздание. Она — сидит рядом на ступеньках общежития, жуя жвачку и рассказывая о том, как ненавидит экзамены. Её имя — звонкое, странное, но знакомое до боли: 118o8. Она была его близкой подругой. Его поддержкой. Той, кто всегда помогал ему переживать скучные лекции и долгие бессонные ночи. Счастливые моменты промчались один за другим, как плёнка, намотанная на бешеной скорости, и боль от них ударила сильнее, чем любой страх. — 118o8.... — прошептал он, забывая дышать. — Это… ты?.. Существо, в которое она превратилась, издало рваный хрип — то ли рычание, то ли попытку сказать что-то разбитым горлом. Но настоящая она… та, что жила в его памяти… уже исчезла где-то глубоко в прошлом. Когда Севен отпустил нож, мир вокруг внезапно изменился. Жуткая кухня, кровавый пирог и чудовище-118o8 исчезли, словно их никогда и не было. Вместо них — светлый, тёплый, приятный мир, тот самый, в который он впервые пришёл после поля бабочек. Цветы колыхались под лёгким ветерком, аромат ежевики и пирога всё ещё витал в воздухе. На полу, где раньше была она… остался лишь маленький осколок. Холодный, тёмный, тяжёлый. Он наклонился и коснулся его пальцами — и осколок мгновенно испарился, рассыпавшись в воздухе лёгким серебристым дымком. И в этот момент что-то прояснилось в его голове. Как будто туман внутри расселся, открыв пространство для нового понимания. Всё, что происходило… теперь начинало складываться в логичную, но странную цепочку. Ноли стоял в углу, и Севен вдруг заметил изменения. Его форма стала выше, чуть более угловатой, но гармоничной. На груди появилась белая звезда, сияющая мягким светом, а на маске — новые узоры, как тонкие переплетения линий, едва заметные, но живые, будто пульсирующие вместе с дыханием комнаты. Севен не смог сдержать слёз. Всё, что он пережил — страх, боль, потерю, воспоминания — вырвалось наружу. Он плакал, тихо, без звука, сжимая кулаки, пытаясь удержать себя. Ноли шагнул к нему, спокойно, без страха, без спешки. Голос его был мягким, уверенным, но глубоко проникающим: — Это лишь начало, Севен. Всё, что было — подготовка. Всё, что будет — испытание. Он протянул свой плащ. Тёмный, широкий, мягкий, словно ткань могла принять всё, что угодно. — Войди в него, — сказал Ноли. — А потом я войду сам. Севен сомневался, но страх и усталость были сильнее. Он шагнул внутрь. Ткань окутала его, согнула, словно пульсирующая оболочка, и сразу стало тепло. А потом рядом появилось Ноли — и вместе они исчезли из светлого поля, оставив его позади, словно растворившись в пространстве. Их окружил новый мир. Ночное небо, усеянное миллиардами звёзд, мягкий ветер шёл по полю, и оно было знакомо, но другое — меньше цветов, но более обширное, с ощущением безопасности и покоя. Прямо перед ними возвышался огромный цирковой шатёр, яркий, красочный, почти живой, с мерцающими лампами, разрисованными узорами. Ноли опустил плащ, и они оказались на мягкой траве. Он оглянулся на Севена и сказал спокойно: — Это мой мир. Здесь мы в безопасности. Здесь ты можешь остановиться. Отдохнуть. Думать. Делать что хочешь. Расположиться, восстановить силы. Севен всё ещё держал руку на груди, где ещё дрожала слабая память о случившемся. Он медленно осмотрелся — мир был странно уютным, тёплым, даже магическим, словно место для тех, кто потерялся, но ещё не готов уйти. Ноли сел рядом, внимательно наблюдая за ним, но не мешая. — Здесь ты можешь быть собой, — добавил он. — Пока готов.