Оскар счастлив

Оскар Пиастри сидит в своём номере отеля в Монце и улыбается. Это не та пластиковая улыбка для камер, которую он оттренировал до автоматизма. Это что-то другое. Что-то ржавое и редко используемое, скрипящее в суставах души, как забытый механизм. Ландо Норрис — чемпион мира Формулы-1. Мир сходит с ума. Соцсети кишат злобными мемами: «Оскар учится имитировать человеческую радость». Они ошибаются. Оскар действительно счастлив. Его счастье это холодный, чистый, отполированный до зеркального блеска факт. Как шасси его болида. В нём нет изъяна. Он наблюдает за праздником на экране. Ландо, облитый шампанским, кричит в объектив что-то несусветное, его глаза — два взрыва чистого адреналина. Оскар пьёт воду комнатной температуры. Каждый глоток — тост. За Ландо. За то, что гонка закончилась. За то, что давление, этот вечный, свинцовый пресс на его грудной клетке, на секунду сместилось на другого. Он счастлив. Ландо исчезает в клубе. Оскар знает это, потому что получает три голосовых сообщения, состоящих из рёва басов и нечленораздельных криков Ландо. Он слушает их по кругу. Каждый раз улыбаясь. Он ложится спать в разумное время. Его сон чёрный, без сновидений. В 4:57 утра дверь его номера начинает содрогаться. Не стук, а именно содрогание, будто снаружи её пытается вывернуть буйвол, накачанный текилой и триумфом. Оскар встаёт, надевает штаны. Он всё ещё счастлив. Это факт. Дверь открывается, и в комнату вваливается не Ландо Норрис, а его биологический и эмоциональный аварийный сброс. Запах — коктейль из дорогого виски, дешёвого энергетика, пота и распада. Ландо стоит, пошатываясь, его футболка залита чем-то липким, глаза смотрят в разные стороны, пытаясь синхронизироваться на лице Оскара. — Оскааар! — выдыхает он, и облако перегара достигает Оскара первым. — Чемпион, блядь, мира! Слышишь? Я! Я! — Слышу, — говорит Оскар, и его улыбка всё на месте. Она настоящая. Он проверял в зеркале. — Поздравляю. Ландо смотрит на него, и его взгляд медленно фокусируется. В нём проскакивает что-то знакомое, озорное и опасное. Что-то, что всегда было между ними: тихий, вычислительный Оскар и вулканический, непредсказуемый Ландо. Два разных вида оружия, настроенных на одну цель. — Ты… ты совсем не злишься? — сипит Ландо, делая шаг внутрь и захлопывая дверь. — Все говорят… все говорят, ты должен злиться. Должен рвать жопу. — Я не злюсь, — говорит Оскар. Его голос ровный. Констатация. — Я счастлив. Ландо замирает, переваривая. Его мозг, похоже, работает на последних парах нейронов, отчаянно сигналящих о критической интоксикации. Потом он издаёт звук, нечто среднее между хриплым смехом и икотой. — Счастлив. Ну конечно счастлив. Я б тоже был счастлив на твоём месте. Не быть тем парнем, кого все теперь будут сравнивать. «А вот Ландо-чемпион, а ты что?» Оскар молчит. Он просто счастлив. Это его базовая настройка в эту ночь. Неизменная. Ландо вдруг, с грацией раненого медведя, делает выпад вперёд. Он наваливается всем весом на Оскара, обвивая его руками. Голова Ландо падает ему на плечо. — Ты… ты мой друг, Оск. Самый… самый настоящий. Все они — придурки. А ты нет. Его руки блуждают по спине Оскара, похлопывая, сжимая. Это не объятие друга. Это что-то более хаотичное, более инстинктивное. Ландо поднимает голову, его мутные глаза смотрят прямо в глаза Оскара. Расстояние между их лицами сокращается до миллиметров. Оскар чувствует каждый пьяный вдох. — Я чемпион, — шепчет Ландо, и это звучит как заклинание, как оправдание. — Мне можно всё. И он лезет целоваться. Зубы стучат, язык Ландо - неуклюжий захватчик, пахнущий перегаром и амбре победителя. Оскар не отталкивает. Он стоит. И он всё ещё счастлив. Но теперь в это счастье вплетается что-то ещё. Что-то тёплое, плотное, животное. Оно поднимается из глубин, игнорируя все логические цепи, все протоколы. У Оскара встаёт. Это физиологический факт. Чистая механика. Ответ на давление, на тепло, на абсурдность момента. Он чувствует, как его тело, всегда такое послушное, такой идеальный инструмент, выходит из-под контроля единственной части, которую нельзя контролировать с помощью телеметрии. Ландо, похоже, чувствует это через слои ткани. Он отрывается от его губ, смотрит вниз, потом обратно в глаза Оскару. На его лице расцветает пьяная, торжествующая ухмылка. — О, блядь… — выдыхает он. — У тебя тоже. «Тоже». Оскар скользит взглядом вниз. Да. У Ландо тоже встаёт. Твёрдая, недвусмысленная выпуклость в спортивных штанах, призывный сигнал плоти, игнорирующий полностью отключённый мозг. Ландо хихикает. Звук влажный, неприличный. — Видишь? — он тычет себя пальцем в грудь. — Чемпион. И ты… ты рад. По-настоящему. Вот доказательство, блять. Оскар наконец что-то говорит. Его голос звучит хрипло, чуждо. — Это просто кровь. — Один хуй, — парирует Ландо, прижимаясь к нему всем телом, и теперь они чувствуют это друг о друга, два глупых, независимых пульса, бьющихся в такт какой-то древней, примитивной барабанной дроби. — Это лучше, чем сёрфборд в бассейне отеля. Или ещё какая-то хуйня. Мы же ещё нормально не отпраздновали. «Нормально». Оскар смотрит на этого пьяного, вонючего, сияющего изнутри чемпиона, приклеенного к нему. На его распухшие губы, на безумный блеск в глазах. Его собственная упругая плоть требует признать очевидное. Нормально — это иллюзия. Нормально — это для других. Для них, для пары гонщиков, чьи жизни — это перегрузки, адреналин и вечный риск, нормально — это вот это. Абсурд. Неловкость. Неприлично. Реально. Его счастье, холодное и отполированное, вдруг раскаляется. Превращается в нечто жгучее, неметаллическое, живое. Он чувствует дикий, неконтролируемый позыв засмеяться. Или зарыдать. Или просто сделать следующий шаг в эту иррациональную пустоту. — Нормально, — повторяет Оскар, и его рука, уже без его прямого приказа, поднимается и хватает Ландо за мокрый от пота затылок. — Давай нормально. Он тянет его обратно, и на этот раз поцелуй — это не столкновение. Это старт. Грязный, неправильный, с нарушением всех правил. Но старт. Его мир, выстроенный из точных расчётов и подавленных импульсов, сужается до этой точки трения, до этого пьяного, ликующего рта, до двух идиотских, неукротимых свидетельств того, что они всё ещё живы, что они здесь, на краю, и что один из них, блять, чемпион, а другой по-настоящему, до костей, до последней нервной окончанки чертовски счастлив за него. И где-то на задворках сознания Оскара, уже тонущего в хаотичном тепле Ландо, в его руках, которые лезут под липкую футболку, мелькает единственная ясная мысль: потом будет ад. Головная боль, стыд, неловкость, разборки. Но потом — это потом. А сейчас — 5:14 утра. Сейчас — чистая, нефильтрованная, безумная гидравлика праздника. И они, наконец, приступили к его празднованию. Как умеют. Уста - шлюзы. Как только ты их открываешь, всё остальное становится логистикой. Оскар целует Ландо, и это уже не поцелуй, а процедура демонтажа. Демонтажа здравого смысла, границ, сухого остатка цивилизации, который ещё оставался в этой комнате после пяти утра. Их языки - два скользких монтажника, работающие в аварийном режиме, сносящие перегородки. Руки — автономные единицы, занятые своим делом. Оскар отдирает от Ландо липкую футболку. Ткань сопротивляется, прилипла к телу, как вторая кожа, пропитанная грехом и шипучкой. Снизу обнажается торс, бледный в полумраке, покрытый тонкой плёнкой пота и блёстками конфетти. Ландо, в свою очередь, атакует шорты Оскара. Его пальцы, неуклюжие и дрожащие, не могут справиться с пуговицей, и он просто тянет ткань вниз, с мясным шорохом, пока та не поддаётся и не падает к лодыжкам, образуя темный круг на полу, целибатская тюрьма для ног. Они всё ещё прижаты к стене. Холодная штукатурка против лопаток Оскара, горячее, пьяное тело Ландо против его груди. Два механизма, сбросившие обтекатели. Ландо продолжает целовать его, но поцелуи становятся влажными, нецеленаправленными. Его челюсть работает как-то странно, судорожно. Он издает булькающий звук где-то глубоко в горле. Звук, знакомый любому, кто хоть раз стоял над унитазом в три часа ночи, держась за края холодной фарфоровой чаши, как за поручни спасения. Ландо пытается оторваться. Слабо, без энтузиазма. Его руки упираются в грудь Оскара, но толчок скорее похож на ласку утопающего. Оскар не хочет отпускать. Его счастье трансформировалось в жадность. В желание сохранить этот миг абсурдного соединения, эту живую, дышащую, воняющую победу, прижатую к нему. Он прижимает его сильнее, его язык лезет глубже, пытаясь запечатать протест, как заклеить трещину в корпусе. И тогда Ландо делает то, что делает любой организм, доведенный до предела. Он не отталкивает Оскара. Он просто открывает шлюзы. Теплая, кислотно-сладкая волна вырывается у него изо рта прямо в рот Оскара. Это не просто блевотина. Это химический коктейль всего праздника: дорогой выдержанный виски, смешанный с дешёвым клубным джином, остатками энергетика марки «Red Bull», какая ирония судьбы, полупереваренными канапе и чем-то ещё, возможно, надеждами и страхами, растворенными в желудочном соке. Оскар замирает. Его мозг, этот сверхэффективный компьютер, получает сигнал ошибки такой силы, что все системы на мгновение зависают. Вкус. Запах. Текстура. Концепция «поцелуя» разлетается на атомы, заменяясь концепцией «биологической утилизации отходов». Он отстраняется, отплёвываясь. Слюна и что-то ещё стекает по его подбородку. Он смотрит на Ландо. Ландо стоит, пошатываясь, глаза закатываются. Он делает глубокий, хриплый вдох, и из него выходит вторая волна, уже менее обильная, но не менее выразительная. Она падает на пол, на дорогой бежевый ковер отеля, образуя абстрактную картину в стиле «пьяный экспрессионизм». И вот тут, стоя посредине комнаты, с полуспущенными штанами, с подбородком, блестящим от рвоты чемпиона мира, Оскар Пиастри начинает хихикать. Сначала тихо, где-то глубоко в груди. Потом громче. Это не смех радости. Это смех абсолютного, тотального сюрреализма. Это звук разрывающейся психики, звук того момента, когда ситуация становится настолько ебанутой, что единственная адекватная реакция — это признать её ебанутость. Он смеётся, смотря на Ландо, который, опорожнив желудок, выглядит вдруг немного протрезвевшим, растерянным, жалким и невероятно смешным. — Бляяядь, — выдыхает Ландо, глядя на лужу у своих ног, а потом поднимая взгляд на смеющегося Оскара. И что-то щёлкает. Его собственный мозг, выжженный алкоголем, но всё ещё способный на искру идиотского братства, загорается. Его лицо, бледное и осунувшееся после катарсиса, расплывается в ухмылке. Он начинает ржать. Это хриплый, сиплый, животный звук. Он смеётся так, будто это самая смешная штука, которая случалась с ним с момента, когда он пересёк финишную черту первым. — Прости, — хрипит Ландо сквозь смех, — прости, Оск, я… я просто… Он не заканчивает. Вместо этого он, всё ещё хихикая, становится на колени. Не с грацией, а с тяжестью мешка с мокрым песком. Его колени упираются в пол в сантиметре от последствий его же торжества. Он смотрит снизу вверх на Оскара. Его глаза слезятся от смеха, нос течёт, но в этом взгляде появляется что-то новое. Не пьяный восторг, не болезненная необходимость. Что-то вроде… исследовательского интереса. Любопытства плоти, очищенной актом насильственного испражнения. Оскар перестаёт смеяться. Он смотрит, как Ландо, чемпион мира, на коленях перед ним, с серьёзным, почти научным видом наклоняется к его паху. Там, где всё ещё стоит, как памятник собственной глупости и возбуждения, его член. Полуприкрытый тканями боксёров, но ясно обозначающий свою преданность абсурду происходящего. Ландо не берёт его в рот. Нет. Он трётся о него лицом. Щекой, носом, лбом. Его дыхание, всё ещё отдающее кислотой, горячим влажным облаком обволакивает кожу. Он издаёт при этом низкое, мурлыкающее урчание, звук абсолютного, первобытного удовлетворения. Он трется, будто пытаясь стереть с себя остатки клуба, толпы, давления, всей той мишуры чемпионства, чтобы осталась только вот эта базовая, тёплая, живая реальность. Кожа. Запах. Другой человек. Оскар. Оскар замирает. Его смех угас. Всё, что было, счастье, отвращение, истерика, сплавляется в единую, густую амальгаму чувства, для которого нет названия. Он смотрит на макушку Ландо, на его согнутую спину. Чемпион мира. Трётся лицом о его пах. В луже собственной блевотины. Оскар медленно поднимает руку и кладёт её на голову Ландо. Волосы, жёсткие от лака и пота. Он не толкает, не направляет. Он просто кладёт. Как ставят печать. Как метят территорию в ответ. Его большой палец непроизвольно проводит по виску, смахивая каплю чего-то — пота, слезы, шампанского, чёрт его знает. — Вот так, — тихо говорит Оскар, не зная, что именно он имеет в виду. Вот так празднуют? Вот так дружат? Вот так сходят с ума? Ландо в ответ прижимается сильнее, издавая тот же мурлыкающий звук. Кажется, он нашёл свою точку равновесия в этой вселенной абсурда. На коленях. В пьяных нечистотах. У самого источника тепла и жизни своего тихого, странного друга, который оказался единственным, кто был по-настоящему счастлив за него. И, возможно, единственным, перед кем можно вот так, без стыда, опуститься на колени и просто тереться лицом о его гульфик, потому что больше некуда и незачем идти. Победа отшумела. Осталась только эта тихая, влажная, смешная и откровенно ёбнутая интимность. Грация покинула этот номер безвозвратно, вместе с остатками достоинства и запахом дезинфектанта. Оскар тащит Ландо. Руки под мышками, пятки Ландо оставляют на ковре две влажные полосы, смешивая остатки рвоты с ворсом. Ландо при этом не бездействует. Его руки, словно автономные крабы, заняты одной важной миссией: снять с Оскара трусы. Не из желания, а из упрямства. Как ребёнок, который должен разобрать будильник, даже если засыпает на ходу. Его пальцы цепляются за резинку боксёров, тянут вниз, мешая движению. Получается эффект шагающего пингвина: Оскар делает рывок, трусы сползают на несколько сантиметров, Ландо кряхтит от усилия. — Дай… дай я, — бормочет он, его лицо уткнулось в бок Оскара, слова проглатываются тканью. — Ландо, блять, просто иди, — сипит Оскар, но не злится. Нет. Наконец, они достигают края кровати. Оскар, используя инерцию и остатки сил, заваливает Ландо на матрас. Тот падает на спину с глухим «буфф» и немедленно пытается перевернуться. В этот момент его пальцы, наконец, одерживают победу. Они зацепляются, тянут, и боксёры Оскара сползают до колен, а затем падают на пол. Последний бастион разделяет их. На кровати два гонщика. Один в полубессознательном состоянии, другой в состоянии гиперосознанности, наблюдающий за этим сюрром, как за аварией в замедленной съёмке. Ландо, получив доступ, немедленно забывает про сон. Его глаза, затуманенные, но теперь с какой-то дикой, животной целеустремленностью, фокусируются на цели. Он ныряет. Как человек, ищущий воздуха после долгого подводного плавания, он устремляется в пространство между ног Оскара. Голова Ландо оказывается там прежде, чем Оскар успевает что-либо понять или решить. И начинается. Это не ласка. Это поглощение. Это глубокий, настоящий минет, где техника пьяного человека оказывается странным образом выверенной до миллиметра. Может, срабатывает мышечная память от тысяч часов работы с шерстяными манишками, с кокпитом, с чем угодно, что требует точности и полного погружения. Рот Ландо не орган поцелуя. Это шлюз. Инструмент. Пылесос. Оскар вздрагивает всем телом. Рука инстинктивно летит ко лбу, будто он проверяет, не слетела ли крыша с черепа. В глазах темнеет, потом вспыхивает белый свет. Звук, который он издаёт это не стон. Это короткий, обрывистый выдох, как от удара в солнечное сплетение. «Ни одна баба так не сосала…» — эта мысль проносится в его мозгу, ясная и неоспоримая, как статистика скорости на прямых. Бабы не сосали, потому что у них не было этой одержимости, этого слепого, влажного рвения. У них не было за спиной борьбы, дружбы, зависти и облегчения, которые теперь, похоже, выливаются в это гиперэффективное, почти индустриальное отсасывание души через член. Ландо работает. Он не смотрит наверх. Его мир сузился до этих нескольких квадратных сантиметров плоти. Его руки впиваются в бёдра Оскара, пальцы оставляют красные отпечатки. Он давится, но не отстраняется. Напротив, он идёт глубже, принимая это как часть процесса. Звуки, которые он издаёт, хлюпающие, булькающие, влажные, звуки абсолютной, безоговорочной капитуляции перед физиологией. Он не сосёт. Он добывает. Выкачивает. Оскара несёт. Волнами. От пальцев ног, которые судорожно сгибаются, впиваясь в простыню, до макушки, где волосы встают дыбом. Он ничего не контролирует. Его тело это болид на автопилоте, который мчится к ярко-красной стене финиша, а он лишь пассажир, вжатый в кресло перегрузками. Он пытается думать о чем-то, чтобы сдержаться, о настройках подвески, о давлении в шинах на прогревочном круге, но его мысли превращаются в белый шум, в статику. Контроль потерян. Сигнал отключен. Он кончает. Это не оргазм в привычном смысле. Это системный сброс. Взрыв, который начинается где-то в ядре, в центре тяжести, и разрывает его на атомы, а потом собирает обратно, но в другой, неправильной конфигурации. Спазмы проходят через всё тело. Он кричит. Тихим, сорванным голосом. Ландо принимает всё. Каждый выброс. Его горло работает, глотая с тем же усердием, с каким он давился шампанским на подиуме. В этом есть что-то от ритуала. От причастия. Он не отплевывается, не морщится. Он просто глотает, его кадык прыгает в такт пульсации. И когда всё заканчивается, когда Оскар обмяк, беспомощный и пустой, Ландо не отползает. Он просто… выключается. Его челюсть разжимается, голова тяжело падает на бедро Оскара. Через секунду раздается храп. Глубокий, ребячий, довольный. Он уснул. Прямо там. Щекой на влажной коже бедра, губы приоткрыты, в уголке рта блестит капля чего-то, что уже не имеет названия. Оскар лежит. Дышит. Смотрит в потолок. В нём пустота. Та самая, чистая, стерильная пустота после финиша, когда все системы идут на охлаждение. Постепенно в эту пустоту начинает просачиваться чувство. Нежность. Абсурдная, нелепая нежность. Он медленно, чтобы не потревожить, поднимает руку. Кладет её на голову Ландо. На эти грязные, спутанные волосы. И начинает гладить. Медленно. Ровно. Ландо во сне что-то мычит и прижимается щекой ближе. И Оскар… Оскар счастлив. Его счастье теперь не холодное и отполированное. Оно тёплое, липкое, неидеальное. Оно пахнет сексом, рвотой, потом и чистым безумием. Это счастье человека, который прошёл через самое странное празднование в истории спорта и вышел по ту сторону. Он сидит голый на кровати в разгромленном номере, под его рукой спит чемпион мира, уснувший, высосав из него всю дурь и напряжение целого сезона. И это его победа. Тихая, личная, абсолютная. Он гладит его по волосам, слушает храп, и чувствует, как где-то глубоко внутри, в только что опустошённом месте, начинает медленно накапливаться что-то новое. Что-то спокойное. Что-то своё.