блядский цум

— Да, всё будет чики-пуки, кисунь. С моим всегда прокатывает, — авторитетно выдала Арина, беспорядочно скидывая белесые нити своей роскошной шевелюры за плечи. В руках девица без стеснения удерживала пару вешалок из люкс-отдела, что развивались флагом в воздухе в ходе излишне эмоциональной тирады. — Я не девушка, если ты не заметила... и хуй пойми, как на моем прямоугольнике будет смотреться женская одежда, — продолжал препираться Серафим, перепрыгивая фастом через добрую половину стадий смирения. Против воинственно настроенной подруги и танк не пройдет, что уж там говорить про какого-то жалкого человечка. — Подойдёт, не надо тут. Ты вон какой худенький! К чему эти твои комплексы вообще, зай? Мы с тобой самые шикарные среди этой нищеты! Иди уже, — оборвав на полуслове свой спам речью (а сказать ей было что), Буланова затолкала мученика в узенькую коробку примерочной, для надёжности подпирая дверь спиной. Правда, по другую сторону выраженного несогласия так и не последовало. Выделив пару секунд для закрепления результата, она наградила Сидорина выбранными тряпками, поспешно покидая свой пост около крошечной комнатушки. Пусть сам и разбирается. Нужна была не столько вещь, сколько сладкий вкус мести. А цель оправдывает средства, верно? Ноги сами собой оказались в оковах плотной ткани пояска изделия, что перекочевал в секунду на плавые дуги талии. Оголённые элементы опорно-двигательного аппарата, весьма своевременно лишившиеся волосяного покрова, казались вполне приличными в отражении перед глазами. И колени слыли не кривыми углами, а приятными изгибами. Юбка шла без сомнений — о округлости бедер выкрикивала особенно громко, о длине ног, о стройности силуэта. За такое великолепие и двойной ценой не грех расплатиться. Сима честно восхищался своей подругой и её блядской предусмотрительностью. Ноги стартуют с массивных нью-роков (хотя на ум просилось лишь нелестное "говнодавы"); чулки служили своего рода катализатором в образе, плавно вытягивая угловатость и перетягивая добрую часть внимания на себя; подтяжки к пояску тянулись к оголённой плюшевости бедер, грешно выброшенных напоказ — юбка нашла в себе далеко не практическое применение. Белая приталенная рубашечка казалась последним оплотом невинности в пустыне блядства и разврата в лице Сидорина. Хотя ситуация по-прежнему оставалась двоякой — из него выходила то ли пубертатная школьница, то ли высокотарифная эскортница. На вкус и цвет, как говорится... Но одно оставалось неизменной истиной — Глебу зайдёт. Ну как могло быть иначе? Серафим бы сам себе присунул, был бы шанс. Как же он себе благодарен за внезапный выбор кружевного белья — чуйка работала без перебоев, как часы. Насилу обрывая акт самодрочерства перед стеклянной гладью лучшего друга — ещё чуть-чуть, и Виктору бы нихуя не досталось, — довольный собой Сидорин заскочил подушечками пальцев в Телеграм, безошибочно избирая нужный чат. Ритуал зажжения огонька на фотке ни в коем случае не терпел отлагательств. Переведя камеру на задний план, он выгнулся, ощупывая потолок пика своей сексуальности. Буквально вылизанная стерильная поверхность зеркала отражала обжигающую сетчатку глаза картину. Зеркало — материал, конечно, не горючий, но конкретно благодаря ему на дисплее айфона растянулось компрометирующее фото, которое спустя секунду томления полетело в чат с пометкой "горящее". Предупреждение или спойлер — неясно. Взмахом пальца Серафим обрушил медиафайл вместе с ответственностью за него на неудачно попавшегося под контратаку Глеба. Круг замкнулся — думать над всей этой хуйней теперь придется ему. И Сима, благо, никаким образом это не интересовало. Исключением, конечно, служил положительный результат, который любой ценой (но бесплатно) обязан был удостоить его карточку своим присутствием. Ведь игры с его участием всегда стоят свеч, уж такая плата — азарт. Терпеть, сложа руки, собственную капитуляцию — не иначе, как удел слабых. Не хуём деланный, между прочим, прорвется. — Любой каприз — за ваши деньги. — Чё, блять? Серафим! — нервно вскинулся Глеб. Видимо, что-то всё-таки давило. — Сколько в час? — Надо же, прирученный. — Хм. Пятьдесят. Может, окупишь потраченное время, жмот ебаный. — Схерли-то я жмот? — Было возмутился и без того несчастный Викторов. Но полномочия на возмущения на него не то чтобы распространялись — один демонстративный свайп пальцем в сторону алой кнопки внизу экрана, и Глеб смирился. — Ладно, блять, всё-всё. Сколько скинуть? Выбор есть всегда, даже в подобной, обросшей хуями ситуации. Только вряд ли Глеба этот выбор бы устроил в своем лучшем из худших вариантов. Экономить на себе — идея отнюдь не его ранга. Поэтому шибко выёбываться не приходится. Знакомое приложение банка впускает в себя по тач-айди под напором дрожащих от напряжения пальцев, а сумма сама находит своего будущего владельца. Переводы Серафиму давно стали рутиной — что прекращай, не прекращай, из рациона основу не вычленишь. А суженный его — совсем не тот, кто позволит себя строить. Выбрал на свою голову. — Вот теперь другое дело, хули, — судя по милостивому расположению духа, перевод дошел без промедлений. На высшем уровне, неизменно. Улыбка Серафима проследила за этим в голосе даже без взгляда на экран. — Не терпится? Поддев иссине-бледный шелк теми самыми пальцами, которыми совсем недавно хотел скинуть звонок, Серафим дразняще оголил плюш бледных бедер, едва скованных кружевной резинкой сетчатой ткани чулков. Та едва попадала в умело поставленный кадр (опыт имелся), создавая дымку вип-контента. Ну, по крайней мере, Глеб надеялся, что под критерии випа проходит со свистом, и от прелюдий они скорейшим образом перейдут к основной части банкета. Ладонь Сима слегка сжала умеренную мякоть внутренней части ляшек, вытягивая — черт в юбке, блять! Касания тянулись вереницей сверху вниз, плавно открывая вид на стройные голени, вызывающе подчеркнутые воздушными нитями чулков. Острые очертания коленок зацепили своей девственной чистотой с пометкой «это исправить» — и поскорее. Но пока Глеб прилип взором к экрану, со чистым, недфильтрованным блядством крупным планом. Едва слюной не истекал. Правда, истекало что-то другое, но об этом тактично умалчивалось. До поры до времени. — Быстрее, — навязчиво напомнил о себе единственный зритель, ровно так, как напоминала в свою очередь крупная проблема этого самого зрителя. Шелк, защищающий от лишних взглядов, небрежно подворачивается, давая заглянуть совсем чуть-чуть. Чуть-чуть. Глеб действует гораздо активнее, в трусах что-то разочарованно ноет. — Сим, блять, юбку выше, — взмолился буквально Викторов, прерывая голос громкими вздохами в динамик. Не думал он, что в своей реализованности в тридцать он допустит настолько масштабную погрешность в виде вчерашнего школьника, бесстыдно диктующего ему правила. Но что сделано, того не миновать. — Сука. Да подними ты её, нахуй. Пожалуйста, умоляю, блять, Серафим, — собственноручно растаптывает последние переломанные крупицы гордости. Что, сука, не сделаешь с рукой в трусах ради разрядки. И либо Серафиму серьезно наскучила игра, либо Бог его наконец услышал, но блядский предмет одежды всё-таки съебал в страхе (в руках Сима), оголяя горячую зону, давая насытиться одним долгим, вылизывающим взглядом. Вряд ли в глазных яблоках была функция распознавания вкуса, но провожая взглядом капельку пота на отшибе бедра, Глеб его чувствовал. В идеале хотелось задействовать все органы чувств до единого, но пока тот роскошный максимум, который ему доступен — смотреть. При желании, поебывая взглядом. Если это, конечно, сильно приносило ему удовольствие... Хотелось сжимать. Чтобы без единой нежности. Тискать до скрипа, до алых пятен на девственной чистоте кожи. Хотелось разорвать нахуй и чулки, и юбку, и довольную ухмылку на блядоватом личике. Чтоб от такого гордого сучьегося Серафима не осталось даже мокрого места. Поглотить, разъебать, выебать. Воспитать. Стянуть полупрозрачную сеточку трусов — иллюзия безопасности, — на глазах зубами растянуть тонкое переплетение ниток. Не по-человечески до такой степени доводить. Под ручку до ручки, блять. Не думал уж Глеб, что когда-нибудь озверевшее сознание не подкинет ничего более занимательного, чем драть, рвать. И тут совсем не только про одежду. вторя концентрированным фантазиям рука наскоро задвигалась по члену сквозь пелену невиденья и загустевшего липкостью воздуха. До пика разврата оставался лишь финальный толчок, к которому необходимо было прийти любой ценой. Даже через не входящие в атмосферу выдумок мольбы. — Потрогай себя, пожалуйста, — едва двигающимся вниз потяжелевшим языком вымолвил Викторов. Камера вернулась в исходное положение, подснимая крупным планом центр внимания сразу двух человек. Отодвигая ажурную, неестественно топорщащуюся в зоне паха ткань, Серафим вычурно медленно огладил венозную плоть подушечками пальцев, демонстрируя отзывчивость тела на едва ли не косвенное касание. Одновременным благом и упущением было скрытое от фронталки гримасное выражение на лице "звёзды". Его, наверное, и хватило бы как пинка к столь звёздному, как иронично бы это не звучало, оргазму. Клубок мыслей фастом распустился под увлечённым движением знакомой конечности. Святостью терпения Серафим, подобно партнеру, отличался с великой натяжкой — а значит, и к играм продолжительнее быть не готов. Но в данный момент это было вопросом периферии, которую за рекордное время сняли с рассмотрения. Яркая россыпь небесных тел в кромешной тьме закрытых век — вопрос времени, решённый в кратчайшие сроки. К тому же — не им. Глеб не думал, помечая многозначительным пятном ни в чем неповинных боксёров. Тело расслабилось с оглушительным треском утекающего сознания из пустой, — наконец-то, — черепушки. В каждую клеточку тела проникает, не горячая, нет, теплая нега, наливающая каждую мышцу непосильной тяжестью. Викторов полутрупом обвис в объятиях компьютерного кресла. Всё в голове, но такого безукоризненного расслабления он вряд ли ощущал и ощутит в ближайшее время... хотя... Безосновательно затянутые раздумья в наглухо отрафированном разуме прервал отошедший гораздо быстрее Сидорин, вещавший без грамма жалости едва доходившие до собеседника слова: — Какое огорчение, я испачкал юбку. Что ж, придётся покупать.