Мейлин

— Входи, — донёсся из-за двери знакомый резкий голос, в котором не было ни капли сомнения. Мейлин переступила порог, и тяжёлая преграда за её спиной закрылась, окончательно отсекая путь к отступлению. Шарлот сидела за столом, заваленным пергаментами, долговыми расписками и пустыми бутылками от дорогого вина — подношениями благодарных клиенток. На её плечи была небрежно накинута плотная шаль из тонкой шерсти, а в пальцах, украшенных дешёвыми перстнями, она вертела перо. В комнате пахло смесью притираний, которыми хозяйка пыталась скрыть старость, воском и пылью. Здесь, в этом кабинете, вершились судьбы, сюда приходили с мольбами, а уходили с окончательным решением, которое нельзя было оспорить. — Чего тебе, Мейлин? — Шарлот не подняла головы, продолжая вписывать цифры в толстую учётную книгу. — Ты должна отдыхать. Твоя вчерашняя гостья оставила достаточно серебра, чтобы купить тебе покой до полудня. Я ценю щедрых клиенток. Мейлин сглотнула. Ком в горле мешал дышать. Она чувствовала под тканью юбки тяжесть золотого — не спасение, а обжигающее клеймо той странной ночи. Мысль о женщине с холодными синими глазами вызывала не надежду, а спазмы в животе и тошноту. Та не требовала ничего. А значит, её расплата могла быть отложенной и куда более страшной. Лучше знакомый ад Шарлот, чем эта непонятная, тихая угроза. Она должна была уйти. Сегодня. Пока та женщина не вернулась. — Я… я хочу уйти, госпожа, — голос девушки прозвучал чужим и дребезжащим. Она заставила себя выпрямиться, скрестив ледяные пальцы за спиной. — Я хочу выкупить свою свободу. Наступило томительное безмолвие. Шарлот медленно отложила перо и подняла голову. Её глаза, маленькие и пронзительные, уставились на девушку, выискивая в её лице признаки бунта, болезни или глупости. — Выкупить? — повторила Шарлот. Тонкие губы искривились в язвительной усмешке. Она поднялась со стула, и её тучная фигура перекрыла тусклый свет от единственной свечи на столе, бросив на Мейлин огромную тень. — Ты хоть представляешь, скольких денег ты стоишь, глупенькая? Хозяйка обошла стол, приближаясь неторопливой походкой. От неё пахло крепким элем и застарелым потом. — Ты — моя лучшая кобыла в этой конюшне, — произнесла она, останавливаясь так близко, что Мейлин почувствовала её горячее дыхание. — С момента твоего первого выхода доходы выросли вдвое. Знатные дамы специально делают крюк, чтобы провести ночь с тобой. Ты приносишь мне больше серебра, чем все остальные девки, вместе взятые. И ты думаешь, что каких-то жалких сбережений, которые ты могла утаить, хватит на то, чтобы оплатить твои платья и еду за прошлый месяц? Мейлин не отводила взгляда. Страх сковывал её, но под ним, глубоко на дне, зрела ядовитая смесь — отчаяние и злость. Она медленно, стараясь не дрогнуть, запустила руку в складки юбки. Металл коснулся пальцев. Она вытащила золотой и положила его на край стола, рядом с расписками. Монета тускло блеснула в полумраке, кусочек другого мира среди этой грязи и бумаг. Он лежал там, как обвинение и как последняя ставка — ставка на жизнь. — Этого хватит? — выдохнула девушка. Шарлот замерла. Её глаза сузились, поймав жёлтый отсвет. Она жадно схватила монету, поднесла к свету, попробовала на зуб и поскребла ногтем. В её взгляде вспыхнула дикая, неприкрытая жадность, но тут же её заволокла пелена холодного расчёта и подозрения. — Откуда это у тебя? — голос Шарлот стал тише, вкрадчивее. Она сделала шаг вперёд, зажимая монету в кулаке. — Ты украла её, маленькая дрянь? Обокрала свою же клиентку? Я собственноручно высеку тебя до полусмерти! — Нет! — вырвалось у Мейлин. — Нет, госпожа… она сама дала. Утром. Просто так. Шарлот застыла, переваривая это. Жадность в её глазах боролась с недоверием. — Она дала тебе целое состояние за одну ночь? — Женщина хмыкнула, коротко и сухо, и быстрым движением сунула золотой в свой поясной кошелёк, туго набитый монетами. Звяканье металла о металл прозвучало в тишине, как похоронный звон. — Что ж… Это хорошее подношение. Но этого мало, Мейлин. Ты стоишь десять таких монет. Ты — собственность «Пристанища», и я не отпущу курицу, несущую золотые яйца, из-за одной подачки. Она подошла вплотную. Её тяжёлая, сухая рука впилась в подбородок Мейлин, резко задрав её лицо. Пальцы вдавились в кожу, обещая оставить тёмные пятна. — Вот что ты сделаешь. Ты вернёшься в свою комнату. Ты наденешь то голубое платье, что я заказала для особых случаев. И ты будешь ждать. Если эта твоя добрая фея вернётся — ты выжмешь из неё всё до последнего медяка. Ты будешь самой милой, самой покорной, самой благодарной девочкой на свете. А если нет… — Шарлот отпустила её подбородок и провела тыльной стороной ладони по её щеке. — Если нет, ты продолжишь работать, как и работала. И забудь все эти глупые мысли. А этот золотой… считай его платой за моё терпение и урок на будущее. Мир вокруг Мейлин не рухнул — он обвалился, похоронив её под обломками последней надежды. Шарлот забрала не просто монету. Она забрала ключ, иллюзию выбора. Но из-под этих обломков, из самой глубины её существа, вырвалось что-то новое. Не покорность. Не страх. Горячая, слепая ярость, которую она сама в себе не узнавала. — Нет, — выдохнула она, и голос её окреп. — Я не останусь здесь. Отдайте мне мой золотой! Она дала его мне! Шарлот отшатнулась, больше от наглости, чем от силы. Затем её лицо исказила гримаса бешенства. Она рассмеялась — хриплым, каркающим смехом, полным презрения. — И куда ты пойдёшь, дурочка? — прошипела она. — В лесу тебя сожрут волки или дикие кабаны. На большой дороге будут ждать бандиты или патрули, которые подберут тебя и вернут мне за хорошее вознаграждение. У тебя нет никого и ничего, Мейлин. Ни родни, ни друзей. Твоё место — здесь. У тебя есть только я. Девушка смотрела на неё, и в её голубых, прежде всегда пустых глазах вспыхнул огонь настоящей, живой ненависти. — Я всё равно сбегу! Я не буду здесь больше работать! — Совсем обезумела, глупая девчонка, — прорычала Шарлот. В её голосе не осталось и тени насмешки, только холодная, свирепая решимость. Быстрым, неожиданным для её тучного тела движением она рванулась вперёд, схватила Мейлин за длинные русые волосы и с силой швырнула её на пол. Удар о твёрдые половицы отозвался болью во всём теле. Воздух вырвался из лёгких. — Забыла, из какой дыры я тебя вытащила? — нависла над ней Шарлот, её тень поглотила свет. — Забыла, как твоя мать сдохла в грязи и блевоте? Я дала тебе жизнь! Я сделала из тебя человека! А ты смеешь! — Я… сбегу! — хрипло выкрикнула Мейлин, пытаясь подняться на локтях. — Я сбегу, и вы меня больше не увидите! — О, нет, моя маленькая собственность, — голос Шарлот стал ледяным и размеренным. — Ты никуда не убежишь. Хозяйка отошла к стене, где среди прочего хлама висела короткая, гибкая плеть с несколькими хвостами. Инструмент для наказаний. Мейлин поняла, что будет сейчас. Инстинктивно она сжалась, закрыв лицо и голову руками, подтянув колени к животу. Поза, выученная с детства. Первый удар обжёг плечо сквозь тонкую ткань рубахи. Второй — по спине, ниже лопаток. Третий — по бёдрам, по мягким тканям, где боль будет жгучей, но не повредит кости. Шарлот била расчётливо, методично, избегая лица. Её удары были достаточно сильными, но не калечили товар. — Ничего, отлежишься пару дней и вернёшься к работе, — сквозь зубы процедила Шарлот, нанося удар за ударом. — Заодно запомнишь раз и навсегда, чья ты собственность. — Я не ваша рабыня! — закричала Мейлин, и её голос сорвался на рыдание. — Я свободная! Вы не имеете права меня удерживать! — Не тебе учить меня, на что я имею право! — рявкнула Шарлот. И тут методичность сменилась яростью. Она пнула лежащую девушку тяжёлым башмаком в бок и ещё раз — в живот. Мейлин закашлялась, пытаясь вдохнуть, слёзы боли и злости застилали ей глаза. Шарлот остановилась, тяжело дыша, с перламутровыми каплями пота на верхней губе. Она наклонилась над рыдающей, сжавшейся в комок девушкой, разглядывая свою работу. На теле уже проступали красные полосы от плети. — Ничего, — прошептала Шарлот с удовлетворением. — Шрамов не останется. Лицо я не тронула. Синяки сойдут за неделю. Пару дней отлежишься, подумаешь о своём поведении… а потом вернёшься к работе. И чтобы я больше не слышала ни о какой свободе. Она выпрямилась, отряхнула платье. — Памела! Себилла! Ко мне, быстро! — крикнула она, подходя к двери. В комнату вбежали те самые девушки, что мыли пол внизу. Увидев избитую Мейлин, они в ужасе закрыли рты руками. — О, Боги… — прошептала одна. — Что же она натворила? — Свободы захотела, — усмехнулась Шарлот, поправляя шаль. — Отнесите её в комнату. Обработайте раны, смойте кровь. Помажьте всё арникой, чтобы быстрее сошло. Через пару дней она должна снова принимать клиентов. И смотрите за ней. Девушки молча, с испуганными лицами, подхватили под руки обмякшее тело Мейлин, живое воплощение боли и поражения. Они унесли её вниз по коридору, в её комнату, и бережно уложили на кровать. Памела, старшая из них, с опытом и шрамами на душе, принялась осторожно снимать с Мейлин окровавленное платье. Себилла принесла таз с тёплой водой и мягкие тряпицы. — Глупая ты, Мейлин, — тихо сказала Памела, омывая ссадину на плече. Её движения были грубоватыми, но не злыми. — У тебя же тут всё было, как у графини в изгнании. Лучшие клиенты, лучшая комната, лучшая еда… Какую ещё свободу тебе надо? Свобода — это голод и холод на улице. Это вонь от помоек и гнилая рыба на задворках таверны, где тебя за миску супа заставят мыть полы. Это куда хуже. — Та женщина… — с трудом выдавила из себя Мейлин, морщась от прикосновения мокрой тряпки к свежей ране. — Она… она обещала вернуться. Она странная… — Все они странные, — вздохнула Себилла, аккуратно промакивая следы слёз и грязи на её лице. — У каждой свои причуды. Одной подавай слёзы, другой — чтобы ты пела. Эта, видно, любит играть в благодетельницу. — Нет… — Мейлин зажмурилась, пытаясь справиться с болью, которая была не только физической. — Она не прикоснулась ко мне… — Голос её стал тихим. — Ничего не сделала. Просто… смотрела. Её пальцы… они были тёплыми. А это страшнее всего. Потому что после тепла всегда приходит боль. Или требуется расплата. А утром она дала дала мне золотой. И обещала забрать меня отсюда. Я её боюсь. Она смотрела на меня так, будто видела не тело, а… что-то внутри. Будто я уже принадлежу ей. Если она вернётся и заберёт меня… что она сделает со мной там, у себя? Нет… я хотела сбежать сама, одна. И я сбегу. Обязательно сбегу. — Даже не думай, — строго сказала Памела, нанося на её плечо густую мазь. — Иначе Шарлот изобьёт тебя так, что ты и ходить не сможешь. А потом всё равно заставит работать. Ты её золотая жила. Она тебя до смерти не запорет, но до полусмерти — запросто. И ты будешь валяться тут ещё дольше. — Бедная ты… — Себилла провела рукой по влажным, спутанным волосам Мейлин. В её голосе была неподдельная, хоть и усталая, жалость. — Ты всего год удовлетворяешь клиентов, а столько уже пережила… Больше, чем некоторые из нас за десять лет. — Я убегу, — простонала девушка, и в её голосе прозвучало не простое упрямство, а взрослая, обречённая решимость. — Убегу. Если не Шарлот запорет меня до смерти, если не какая-то другая клиентка замучает, то эта… эта странная женщина. Я чувствую… мне в любом случае конец. Она или Шарлот… разница только в том, чьими руками. Я не хочу быть чьей-то вещью. Ни грубой хозяйки, как Шарлот, ни… тихой, как та. — Такова наша доля, милая, — тихо произнесла Памела, заканчивая перевязку. Её лицо было бесстрастным. — Мы никому не принадлежим и никому не нужны. Мы просто проходим через чужие руки, пока не износимся. Прими это — и будет чуть легче. Станешь бороться — и будет только больнее. Другого выбора у нас нет. Но Мейлин уже не слушала. Она лежала с закрытыми глазами, и сквозь жгучую боль в ребрах и спине, сквозь унижение и страх, в ней зрело новое, твёрдое, как клинок, решение. Страх перед Клодией теперь сплелся с ненавистью к Шарлот в один тугой, ядовитый узел. Они были двумя сторонами одной монеты — власть, желающая ею обладать. И против этой двойной угрозы в её опустошённой душе впервые за много лет проснулась не жертва, а дикий, загнанный зверёк, готовый в отчаянном прыжке вцепиться в горло любому, кто протянет к ней руку — будь то для удара, или для ласки. Потому что в её мире эти жесты давно стали неотличимы друг от друга.