Мейлин

Клодия стояла посреди своего кабинета. Эти три дня она пыталась вновь вжиться в кожу герцогини Грейфрост. На столе перед ней лежали разобранные кипы бумаг: отчёты управляющих за пропущенные годы, прошения от вассалов, жалобы на межевые споры, счета от поставщиков. Чернила были свежими, перо острым, но буквы расплывались перед глазами, не складываясь в смысл. Её пальцы сами потянулись к резной деревянной шкатулке, стоявшей на краю стола. Она не открывала её три года. Внутри лежали пыльные безделушки из прошлой жизни: высохший букетик полевых цветов, перевязанный выгоревшей лентой, несколько перьев, странный камешек с дыркой посередине, который Элис считала счастливым. И на самом дне — истончившийся от времени шёлковый платок. Бледно-голубой, цвета незабудок. Клодия поднесла его к лицу, но запах лаванды давно выветрился. Осталась лишь пыль и запах замкнутого пространства. Она сжала ткань в кулаке. Боль и осознание чудовищной пустоты давно превратились в привычный, тупой фон. За эти три года скорбь выела из этих комнат саму жизнь. Теперь здесь было лишь хранилище призраков и обязанностей. Клодия встала и вышла в коридор, её взгляд упал на дверь в личные покои — их общие покои, запертую с того самого дня. Ключ от неё она носила на цепочке. Рука сама потянулась к холодному металлу. Дверь отворилась с тихим, скорбным скрипом. Воздух внутри был спёртым и неподвижным. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, высветил мириады пылинок, танцующих в воздухе. Нечего не изменилось, от этого было в тысячу раз страшнее. Книга, раскрытая на середине, лежала на прикроватном столике, её страницы пожелтели. Ваза с засохшими розами стояла на камине. На спинку стула был наброшен лёгкий кружевной шарф Элис. Клодия сделала шаг внутрь, и её нога наткнулась на что-то маленькое и твёрдое. Она наклонилась и подняла предмет, это была деревянная фигурка — неумело вырезанная лошадка, одна из тех, что они купили на сельской ярмарке в первый год их союза. Элис тогда смеялась, говоря, что это для их будущей дочери. Дочь не родилась. А лошадка осталась. Она сжала грубую деревяшку в ладони, ощущая её грани, впивающиеся в кожу. И в этот момент что-то внутри переломилось. Окончательно и бесповоротно. Жизнь здесь, в этих стенах, с этими призраками и этой пылью, — кончилась. Она умерла вместе с Элис. А то, что осталось — герцогиня, разрешающая споры и подписывающая бумаги, — было пустой оболочкой, ходячей гробницей. Мысль о Мейлин, о той хрупкой, девочке с пустыми глазами, возникла не как спасение для кого-то, а как единственный возможный путь для себя самой. Движение вперёд — к живому, пусть и сломленному, существу. Путь в неизвестность был страшнее, чем оставаться в этом знакомом аду. Но оставаться больше не было сил. Она резко развернулась и вышла из комнаты, плотно закрыв дверь. В кабинете её ждала Маргарет. Тётка сидела выпрямившись, её лицо было усталым и печальным. — Ты так и не подписала разрешение на лесозаготовки в северном уделе, — тихо сказала она без прежней сухости. — Люди ждут решения. — Пусть подождут ещё немного, — мягче, чем ожидала сама, ответила Клодия, подходя к столу. — Сейчас есть дела, которые не терпят отлагательств. — Это про ту девушку? — спросила Маргарет, и в её голосе не было упрёка, лишь тревога. Клодия кивнула. Она позвонила в серебряный колокольчик. В дверях почти мгновенно возникла молодая девушка. — Гвен, — начала Клодия и служанка опустила взгляд, замерев в ожидании. — В восточном крыле, рядом с моими покоями, есть маленькая солнечная комната, что выходит в сад. Немедленно вели всё оттуда вынести, вымыть от потолка до пола, протопить камин на сутки, чтобы не было сырости. Застели постель новым чистым бельём. Поставь цветы, живые, из оранжереи. И чтобы там было светло. Она сделала паузу, глядя на Гвен. Эта девушка когда-то прислуживала Элис. Она была молчаливым и надёжным помощником, умеющим хранить секреты и действовать без лишних вопросов. — Приготовь комнату для гостя... — продолжила Клодия, тщательно подбирая слова. — гостьи. Для юной и очень хрупкой девушки. Ей потребуются полный покой и уединение. И твой личный присмотр, Гвен. Только твой. Я не хочу лишних глаз и пересудов. Ты будешь ухаживать за ней, приносить еду, следить, чтобы её никто не тревожил. Понятно? В глазах Гвен мелькнуло понимание. Она кивнула. — Всё будет сделано так, как вы приказали, госпожа. Я всё устрою. — Хорошо, — Клодия почувствовала слабое облегчение. — Теперь насчёт всего остального. Сходи к экономке. Пусть достанет из запасов ткани — мягкую шерсть, тонкий лён. Нужно сшить несколько простых платьев и сорочек. Для девочки лет семнадцати, очень стройной. Пусть швеи берутся за работу немедленно. Гвен снова кивнула и вышла, оставив их наедине с Маргарет. — Я уезжаю завтра на рассвете, — сказала Клодия в наступившей тишине. Маргарет медленно поднялась, её движения выдавали усталость. — Клодия, дитя моё, — её голос дрогнул. — Я не пытаюсь управлять тобой. Я… я боюсь. Боюсь, что ты ищешь спасения не там. Что эта девушка принесёт в твой дом не исцеление, а новую боль. И что твоё собственное сердце, ещё не зажившее, не выдержит этой ноши. Ты думаешь о её безопасности. А я думаю о твоей. — Её боль — здесь, тётушка, — тихо ответила Клодия, глядя в окно. — Она реальна. Она происходит прямо сейчас. Моя же… моя боль — это призрак. Я жила с призраком три года. Мне нужна реальность. Маргарет молчала, глядя на неё с безмерной печалью. Она видела, что слова бессильны. — Тогда поезжай, — наконец сказала она. — И да пребудут с тобой Боги. Только… обещай мне быть осторожной. Клодия кивнула, не в силах сказать больше. Маргарет вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Ночь перед отъездом была беспокойной. Ей снилась Элис, лежащая в постели, бледная, с тёмными кругами под глазами, сжимавшая её руку с такой силой, будто хотела утащить за собой. «Не оставляй меня одну» — шептала она. Потом сон спутался. Она была уже не у постели умирающей жены, а в душной, пропахшей кровью и страхом деревне на границе. Лица вокруг — чужие, искажённые ненавистью. Она, молодая, сильная, с мечом в руке, а перед ней — испуганная девчонка, прижавшаяся к стене сарая. И приказ командира звучал в ушах: «Очистить двор. Быстро». А потом… Её сознание стёрло картинку, оставив только чувство — тяжёлое, липкое, отвратительное чувство совершенного насилия. Чувство абсолютной, грязной власти над тем, кто слабее. Она проснулась с криком, застрявшим в горле. Простыни были мокрыми от холодного пота. В темноте ей почудилось, что в углу сидит та самая девчонка из сна и смотрит на неё пустыми, как у Мейлин, глазами. Клодия вскочила, зажгла свечу. Дрожащими руками налила себе воды из кувшина. Отражение в тёмном окне было бледным и измождённым. «А что, если Маргарет права? Что, если ты просто нашла новую игрушку для своей неутолённой вины? Что ты дашь ей, кроме новой клетки?» Она представляла, как везёт Мейлин в карете, как та смотрит на неё. Что она скажет ей? «Всё будет хорошо»? Ложь. Но тут её взгляд упал на деревянную лошадку, лежавшую на ночном столике. Грубая, несовершенная, детская вещь. Символ надежды, которая не сбылась. И тогда она подумала о Мейлин, у которой нет даже такой деревянной игрушки, как памяти о чьей-то любви. У которой нет ничего. Она больше не пыталась уснуть. Она села у окна и смотрела, как ночь медленно сдаётся рассвету. Когда первые лучи тронули дальние верхушки леса, она уже была одета в дорожный костюм, а у её пояса висел тяжёлый кошель. В ножнах у седла лежал старый, проверенный клинок. На пороге её догнала Гвен, уже одетая для утреннего холода. — Всё готово, госпожа. Комната ждёт. — Спасибо, Гвен, — Клодия кивнула, и в её голосе прозвучала едва уловимая нота признательность. — Позаботься о тётке в моё отсутствие. Ей будет нелегко. — Она переживёт, госпожа, — тихо, но уверенно сказала Гвен. — Она сильная. Как и вы. Просто… ваша сила теперь ищет другую дорогу. Эти слова, высказанные тактично и без подобострастия, лишь подтвердили правильность выбора. Гвен была не просто служанкой; она была союзником — тихим и надёжным.