Мейлин

Мейлин не видела, как её ввезли в замок. Клодия дала ей небольшую дозу макового сиропа, чтобы та уснула, так как любое движение в тряской карете лишь многократно усиливало и без того невыносимую боль. Сознание девушки было плотной, мутной завесой, пропитанной болью. Она не видела высоких, высеченных из темного камня ворот, не видела устремленных в ночное небо острых башен, не заметила переполоха, который вызвало стремительное появление герцогини. Она не слышала, как к остановившейся карете сбегались напуганные слуги, как властно, но тихо отдавались приказы. Для неё существовала лишь чернота, перемежаемая вспышками боли при каждом толчке экипажа, и далёкий, будто из-под воды, голос Клодии, твердивший: «Держись, держись, мы почти дома». Мейлин лишь глухо застонала, когда ощутила перемену движения — Клодия, не доверяя никому из прислуги и воинов, сама, с величайшей осторожностью, взяла её на руки и вынесла из кареты. Колючий, холодный зимний воздух ударил по её изможденному лицу, заставив на миг сжаться даже в забытьи. Внутри, в просторном коридоре замка, выложенном тяжелыми плитами и устланном медвежьими шкурами, их встретила Маргарет. Её лицо, обычно суровое, волевое и непроницаемое, в этот момент выражало непринятие, тревогу и глубокое неодобрение, проступавшее в каждой морщинке у строго сжатых губ. Но когда её строгий взгляд упал на хрупкое тело, завернутое в дорожный плащ ее племянницы, на это бледное, измученное лицо, выглядывавшее из-под края шерстяной ткани, что-то в её твёрдом, выкованном годами управления взоре дрогнуло. Тень сострадания, внезапная и болезненная, мелькнула в её глазах. — Это то дитя, о котором ты говорила? — спросила Маргарет тихо, подходя ближе и понижая голос. — Да, тетя. Это она, — коротко ответила Клодия, без промедления направляясь к широкому основанию главной лестницы. — Она такая… маленькая. Худенькая. Боги, Клодия, она больна? Вдруг она заразная? — в голосе Маргарет, всегда такой уверенной, прозвучало неприкрытое опасение, голос практичной женщины, привыкшей оберегать свой дом от любой угрозы. — Я дала ей золотую монету, — пояснила герцогиня, не сбавляя мерного, решительного шага, её голос был низким, твёрдым и напряженным от сдерживаемого гнева. — И эта девушка, вместо того чтобы спрятать её, попыталась выкупить себя. За эту попытку её избили. Гертруда полагает, у неё сломаны рёбра. И она истощена донельзя, тетушка. Где лекарь? — Спросила она. — Иоганна уже ждёт в комнате, которую ты распорядилась подготовить для девушки, — отозвалась Маргарет. Её взгляд, полный сложной смеси жалости и тревоги, не отрывался от беспомощного силуэта в руках племянницы. — Но Клодия, ты уверена в этом? Что скажут люди? Девушка… из такого места. Твоя внезапная поездка, твоё возвращение с этой ношей… Это пахнет скандалом. Ты рискуешь не просто сплетнями, ты рискуешь репутацией всего рода Грейфрост. — Репутацией, тетушка? — переспросила Клодия, тяжело ступая на первую ступень широкой, холодной каменной лестницы. В её голосе, обычно таком контролируемом, прорезалось опасное, ледяное презрение. — Ты хочешь сказать, что я должна была оставить её гнить в том аду? Посмотри на нее, Маргарет. Вглядись. Тебе её не жаль? — Мне ее жаль, племянница, она несчастное дитя, и вид ее терзает мне душу… но все же, существуют условности, порядки… — пробормотала Маргарет, в её голосе звучала внутренняя борьба между долгом хозяйки дома и голосом человечности. Но Клодия уже не слушала. Она повернула в длинное, освещённое факелами крыло, где располагались спальни, её шаги отдавались эхом под высокими сводами. Комната, в которую они вошли, была небольшой, но светлой, тёплой и безупречно чистой. Зимний солнечный свет, бледный, но все же живой, падал из высокого окна прямо на свежезастланную постель с пуховыми одеялами. В камине уже пылал ровный огонь, согревая помещение и отбрасывая танцующие тени на стены, обитые простым, но добротным полотном. В комнате их ждали — Иоганна, пожилая, седая врачевательница с умными, проницательными глазами, в кожаным фартуке поверх простого серого платья, и Гвен, молодая служанка с мягкими, добрыми чертами лица, которая невольно прикрыла рот ладонью, едва увидев хрупкий груз на руках своей госпожи. — Что с ней, госпожа? Что случилось? — вырвалось у Гвен шёпотом, полным неподдельного ужаса и сострадания. — Сейчас лекарь нам всё скажет, — коротко ответила Клодия, подходя к кровати. С большой осторожностью она уложила Мейлин на мягкие, прохладные простыни. Лишь на мгновение она задержала руку на спутанных русых волосах девушки, нежно погладив их и смахнув со лба влажную прядь. Она не желала окончательно расставаться с этим беззащитным грузом, символом той тяжкой, внезапной ответственности, которую приняла на себя, и необъяснимого чувства, что сжало её сердце в тот момент в таверне. Иоганна без лишних слов приблизилась. Её движения были неторопливы, выверены многолетним опытом. Она молча откинула полы плаща, обнажив покрытое жуткими, цветущими сине-багрово-желтыми синяками тело девушки. Лекарь склонилась, прислушиваясь к поверхностному, частому и хриплому дыханию, затем приложила сухую, прохладную ладонь к её пылающему лбу. — Спит глубоко, но сон беспокойный. Вы что-то ей давали? — спросила Иоганна, её голос был сухим и деловым. — Немного макового сиропа в карете, чтобы хоть как-то утолить боль и дать ей забытье в дороге, — сказала Клодия, не отводя пристального взгляда от бледного лица Мейлин. — Что с ней, Иоганна? — Множественные сильные ушибы мягких тканей, — констатировала лекарь, её профессиональные, сухие пальцы с невероятной осторожностью прощупывали ребра, живот, ключицы. — Её избивали, госпожа. И делали это со знанием дела, чтобы не повредить лицо, били целенаправленно: по мягким тканям, по животу и груди, где следы легче скрыть под одеждой. Но переусердствовали, здесь… — её пальцы слегка надавили на бок, и даже в забытьи Мейлин вздрогнула и слабо застонала. — Похоже, одно ребро всё же сломано. Ей невероятно повезло, что нет смещения, иначе осколок мог бы повредить легкое. — Что мы можем сделать? — Спросила Гвен — Покой и тишина, прежде всего. Я дам ей настойку из коры ивы и мака — она утолит боль и снимет внутреннее воспаление. А для сращения кости — отвар из полевого хвоща и окопника, он укрепит хрящи и поможет кости срастись верно. Пусть отдыхает, не двигается без нужды. Пища — только лёгкая, но крайне питательная. Куриный бульон, овощные отвары, творог, перетертое мясо. И теплое молоко с мёдом и маслом — оно и силы поддержит, и горло смягчит, и костям пользу принесет. Она очень сильно истощена, — Иоганна покачала головой, и её обычно невозмутимый взгляд стал строгим. — Восстановление будет медленным, госпожа. Месяц, а то и больше, прежде чем она окрепнет телесно. Лекарь продолжила осмотр. Она попросила Гвен подать ей тёплой воды, чистые, мягкие губки и полотенца из тонкого льна. Аккуратно, с профессиональным бесстрастием, скрывающим глубокое сочувствие, она обмыла загрязнённые и избитые участки кожи, промыла ссадины, оценивая масштаб повреждений. Маргарет, глубоко вздохнув, преодолела себя и тихо произнесла: — Её… там принуждали. Спать с другими. Не могли бы вы её… осмотреть? На предмет дурных… болезней. Чтобы знать, с чем можем иметь дело. Иоганна понимающе кивнула. — Поверните её. — Попросила она Клодию. Герцогиня, склонившись, осторожно повернула безвольное тело на бок. Мейлин глухо застонала от этого движения, но не очнулась. При ярком свете дня и пламени камина лекарь тщательно осмотрела её спину, шею, складки кожи. Она искала малейшие признаки: гнойничковую сыпь, открытые язвы, неприятный запах, любые характерные признаки, указывающие на болезни, передающиеся через соитие. Затем, с той же тщательностью, она осмотрела интимные части тела девушки. Её взгляд был сосредоточен, пальцы точны и безболезненны. Она завершила осмотр, аккуратно прикрыв тело Мейлин. — Нет, — наконец констатировала Иоганна, выпрямляясь и вытирая руки полотенцем. — Никаких видимых признаков «дурных болезней» или кожных недугов. Кроме сильнейших побоев и крайнего истощения физически она здорова. Разумеется, со временем могут проявиться какие-то скрытые хвори от такого образа жизни и питания, но сейчас их нет. Душевное состояние… — лекарь сделала небольшую паузу, её взгляд стал глубоким. — Это уже не моя область. Телесные раны я лечить умею. Раны души… им нужно время, покой и забота. Очень много заботы. — Иоганна вздохнула — Я пойду, приготовлю ей мазь на основе арники и зверобоя, — сказала Иоганна, собирая свои склянки, травы и инструменты в кожаную сумку. — Синяки сойдут быстрее, и боль утихнет. Буду навещать её дважды в день, утром и вечером, следите за температурой и дыханием. — Она поклонилась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь, оставив в комнате гулкую тишину, нарушаемую потрескиванием поленьев в камине и тихим, неровным, но уже более спокойным дыханием Мейлин. Гвен, всё ещё бледная от увиденного, но собравшаяся с духом, подошла ближе и бережно укрыла девушку теплым одеялом. — Госпожа… а где её одежда? Даже простой рубашки на ней нет… — тихо спросила она. — Её «хозяйка», та, что держит тот притон, вопила, что вложила в неё огромные деньги: кормила, одевала, лелеяла, — произнесла Клодия, чётко, раздельно и ядовито выговаривая каждое слово, обнажая их гротескную, циничную лживость. — Я сполна заплатила ей за всю её «заботу». Я оставила там даже ту грязную тряпку, что была на этой девочке в тот момент. Пусть она подавится своей «щедростью». Я не хочу, чтобы что-либо, даже нитка, даже запах, связывало её с тем проклятым местом. — Она подошла к кровати и снова провела рукой по спутанным волосам Мейлин. — Я хочу, чтобы она забыла всё. Всё, через что прошла. Чтобы начала свою жизнь здесь, в этих стенах, с чистого листа. Словно она переродилась сегодня. — Клодия обернулась, и её взгляд, твёрдый, ясный и полный непреклонной воли, упал на Гвен. — Ты позаботишься о ней, Гвен. Протри её тело тёплой водой с лавандой, смой с неё весь тот ужас, всю грязь, что въелась в её кожу. И одень её в чистое бельё, что ты приготовила. Когда она проснётся, я хочу, чтобы первое, что она ощутила, была безопасность, тепло, чистота. Покорми её, как сказала Иоганна и не оставляй её одну, Гвен. — Служанка кивнула. — Я все сделаю, Ваша Светлость, не волнуйтесь. — Маргарет, — Клодия обратилась к тётке, — Убедись, что у Мейлин есть всё необходимое, пожалуйста. Лекарства, еда, одежда, всё. И что абсолютно каждый в этом замке, от кастеляна до последнего конюха, понимает — эта девушка находится под моей личной защитой и покровительством. Любой взгляд исподтишка, любое дурное слово, любое пренебрежение будет караться так, как если бы оно было направлено лично на меня. — Хорошо, племянница, — сказала Маргарет. Её прежние сомнения и опасения тонули, растворялись в волне праведного гнева и жалости, вызванных увиденной жестокостью. Теперь она видела не «девку из притона», а измученное дитя. — Я приму её. Но я ума не приложу, Клодия, как мы объясним всё это миру. Девушка, появившаяся из ниоткуда… Что подумают при дворе? — Мне плевать, что они подумают, тетушка, — голос Клодии стал низким и глухим. — Я чувствую эту девушку. Здесь. — Она прижала руку к груди. — Я обязана позаботиться о ней. Это не долг. Это... потребность. Глубже, чем долг. Я не могу объяснить тебе этого, это выше всяких объяснений и доводов разума. Я словно связана с ней невидимыми нитями судьбы с того самого момента, как увидела её в той комнате — её хрупкость, её израненную, но не сломленную красоту. А потом, когда я увидела её взгляд… тётя, её взгляд был пустым и отстранённым, словно она давно не живет в нашем мире, а лишь существует где-то на дне, куда даже свет не проникает. Я… я хочу вернуть её. Вернуть ей жизнь. Научить её жить, дышать полной грудью, улыбаться, чувствовать солнце на коже, быть просто молодой девушкой. Понимаешь, Маргарет? Она… она моя судьба. И мне абсолютно, до глубины души плевать, что будут думать эти напыщенные баронессы, графини и герцогини. Да мне, по сути, плевать, что подумает сама Королева, если дойдут до неё слухи. Эта девушка останется здесь. Она будет под моей защитой, будет моей наложницей или фавориткой, когда будет готова к этому... Она будет… моей... И если хоть кто-то в этом замке, в этих землях, посмеет обидеть её словом или делом… — Клодия нахмурилась, выражение её лица стало зловещей и холодной маской. — Они познакомятся с моим гневом. — Я поговорю со всеми, будь спокойна, — пообещала Маргарет, и её голос вновь обрёл привычную твёрдость. — Я всегда буду на твоей стороне, Клодия. Если она твой выбор, если это то, чего требует твоё сердце… что ж, я приму его. — Хорошо. Спасибо, тетушка, — Клодия кивнула, и на миг в её глазах мелькнула усталость и благодарность. — Я пойду переоденусь. У меня назначена встреча с кастеляном по поводу зимних отчётов о запасах, и с капитаном стражи — нужно обсудить новые маршруты патрулирования границ. Дела не ждут. — Она сделала ещё шаг к двери, но остановилась и обернулась. Её взгляд снова упал на спящую Мейлин. — Когда она проснётся, когда сможет воспринимать мир… сразу же пошлите за мной.