Мейлин

Сознание возвращалось к Мейлин ненадолго и урывками. Она то проваливалась в сон, как в мутную, теплую воду, то выныривала в яркий, режущий свет, заставлявший её зажмуриться. Мир был ослепительной, белой болью за тонкой кожей век. Она не пыталась понять, где находится, не пыталась вспомнить. Инстинкт был прост: свет причиняет боль — нужно скрыться. И она снова тонула в беспамятстве, где не было ни света, ни тьмы, лишь глухое, однородное забытье. Очнулась она не от света, а скорее от его отсутствия. От тишины, которая была мягкой и плотной, обволакивающей со всех сторон и от тепла — ровного, сухого, исходящего откуда-то сбоку. Мейлин медленно повернула голову. Подушка была мягкой, набитой пухом, и пахла не кислым потом и пылью, а чистым льном и слабым, едва уловимым ароматом лаванды. В комнате был полумрак. Единственным источником света служила толстая восковая свеча в железном подсвечнике, стоявшая в углу на столе. Её пламя горело ровным, спокойным столбиком, отбрасывая на стены гигантские, уютные тени. Света было ровно столько, чтобы очертить контуры вещей, не ослепляя. Справа потрескивал на разные лады камин. Огонь играл за решёткой, отливая на каменном полу бликами тёплого золота и кроваво-красного. За большим окном, на стекле которого не было ни пылинки, кружилась непроглядная метель. Снежинки, словно живые, бились в стекло, но внутрь не долетал ни единый звук бури — только зрелище немого, белого танца. У окна, за тем же столом, в кольце света от свечи, сидела девушка. Она была чуть старше Мейлин, с мягким, открытым лицом, обрамлённым аккуратными светлыми косами. На коленях у неё лежала корзина, а в руках было веретено. Она ловко, вытягивала из кудели тонкую нить и веретено, вращаясь, мягко постукивало об пол. Это был единственный размеренный звук, нарушающий тишину: тук… тук… шуршание шерсти… тихое потрескивание огня. Мейлин лежала и смотрела. Мысли в её голове были тягучими, как патока, и обрывочными, как сон наяву. Она помнила свою каморку на втором этаже «Пристанища Усталой Странницы». Помнила запах дешёвого вина и пота. Помнила тяжёлые шаги за дверью, хриплый смех, голос госпожи Шарлоты, резкий и нетерпеливый. А потом… потом в её комнату вошла женщина — высокая, в дорожном плаще, с лицом, озарённым внутренним холодным огнём. Она смотрела, и в её взгляде не было привычной жажды, оценки товара или пошлого любопытства. Там было что-то другое. Что-то, от чего внутри всё сжалось не от страха, а от странного, забытого чувства — будто её впервые за долгие годы не рассматривают, а узнают. Потом была карета. Тряска, боль, которая на каждом ухабе обжигала раскалённой волной, грозя разорвать её изнутри. И та же женщина, она что-то говорила, её голос был низким, успокаивающим бархатом, заглушающим стук колёс. И она дала ей выпить из маленького флакона что-то густое, сладкое и горькое одновременно, после чего мир поплыл, боль отступила, превратившись в далёкий гул, и остались только глаза той женщины, внимательные, тёмные, неотрывно следящие за ней. «Герцогиня… — прошептала про себя Мейлин. — Фрост? Трост? Мост?» Имя не складывалось, ускользало, как сон. Герцогиня. Какая чушь. Какая нелепая, прекрасная чушь. Герцогини не приходят в такие места, как «Пристанище». Герцогини не выкупают таких, как она. Значит, это сон. Последняя причуда измученного сознания перед тем, как всё закончится. Красивый, тёплый, тихий сон. Она снова зажмурилась, изо всех сил, до боли в висках, пытаясь проснуться. Проснуться в своей узкой, вонючей кровати, под грубым одеялом. Услышать скрип половиц, голоса из-за стены, грохот посуды внизу, вечный, назойливый смех и музыку. Уловить знакомый, тошнотворный коктейль запахов: подгоревшего жира, дешёвого парфюма, немытых тел, отчаяния. Она лежала, затаив дыхание, всем существом ожидая этого возвращения в привычный, отвратительный ад. Но ничего не менялось. Тишина оставалась тишиной. Тепло — теплом. Воздух был чистым, с едва уловимыми нотами древесины и воска. Никакого шума. Никакой вони. Только потрескивание поленьев да тихий, убаюкивающий тук-тук веретена. Сердце Мейлин забилось чаще от нарастающей растерянности. Это не похоже на сон. Сны были другие — либо кошмарные, либо столь же серые и унылые, как и её жизнь. Такой ясности ощущений, такой детализации — шероховатости льняной простыни под пальцами, узора тени от решётки камина на потолке, ритмичного дыхания девушки у окна — во сне не бывало. Она вздохнула и снова открыла глаза. Девушка у окна услышала её движение и едва уловимый вздох, вырвавшийся из груди. Обернувшись, она увидела смотрящие на неё глаза Мейлин и её лицо озарилось тёплой, искренней улыбкой. — Ты проснулась, дитя! Наконец-то. — Голос у неё был мягкий, певучий, полный неподдельного облегчения. Она аккуратно положила веретено в корзину, отодвинула стул и подошла к кровати. Её движения были плавными, без суетливости. — Мы уже начали волноваться. Её светлость просила позвать её сразу, как только ты откроешь глаза. Девушка поправила одеяло на Мейлин. Затем она повернулась и потянула за шёлковый шнур, висевший у изголовья кровати. Где-то в глубине замка, за стенами, прозвенел тихий, серебристый колокольчик. В комнату вошла молодая служанка. — Позови её светлость. Передай, что её гостья пришла в себя. Служанка кивнула и вышла. Привыкнув, что любое приближение другого человека несёт в себе либо расчёт, либо угрозу, Мейлин застыла в немой растерянности. Как реагировать на простой жест, на обычную заботу? У неё не было ответа. Она попыталась приподняться на локте и тут же глухо застонала. Острая боль пронзила бок, заставив всё внутри сжаться. — Ох, нет-нет, дитя, не двигайся! — Девушка склонилась над кроватью, её руки осторожно помогли Мейлин улечься удобнее. — Лекарь строго-настрого наказала: покой. Ты очень сильно пострадала. Тебе нельзя вставать. — Где… где я? — спросила Мейлин. Её голос показался ей чужим, хриплым и слабым. — Ты не помнишь, как госпожа забрала тебя? Мейлин медленно покачала головой и это движение далось ей с трудом. — Очень смутно… Странная женщина… Она… Я помню, как она меня куда-то несла… — О, это забавно. — Девушка рассмеялась. — Ты так называешь её светлость? Мейлин растерянно смотрела на неё. В голове стоял туман, сквозь который пробивались обрывочные воспоминания: сильные руки, выносящие её из притона; низкий голос, отдающий приказы; ощущение безопасности в этих руках. — Я — Гвен, — сказала девушка, садясь на краешек стула, который пододвинула к кровати. — Я служу её светлости, госпоже Клодии, той самой… Странной Женщине. — Она улыбнулась. — И она хочет, чтобы я помогала тебе, пока ты не окрепнешь. Как тебя зовут, дитя? Вопрос, такой простой, заставил Мейлин вновь растеряться. Её имя? Её звали по-разному. «Девка», «красотка», «эй ты». Собственное имя она почти не слышала. — Мейлин, — прошептала она наконец, и звук собственного имени, произнесённого вслух в этой тихой и чужой комнате, показался ей чем-то неприличным. Не успела она ничего добавить, как дверь в комнату отворилась. И вошла она. Странная женщина. Мейлин замерла, и её сердце, только-только успокоившееся, снова забилось с такой силой, что, казалось, отдаётся в сломанных рёбрах. Женщина вошла стремительно, заполнив собой пространство комнаты. На ней было платье из тёмно-бордовой парчи. Её волосы были распущены и ниспадали тяжёлыми волнами по плечам и спине. И от этого она казалась ещё более могущественной — ей не нужны были другие знаки, чтобы утверждать своё превосходство. Её лицо с резкими, аристократическими чертами, высокими скулами и твёрдым подбородком было слегка взволнованным, на щеках играл румянец от быстрой ходьбы по холодным коридорам. Но глаза… глаза были те же. Сейчас в них горел отблеск пламени камина, и они были устремлены прямо на Мейлин. Она была… не просто красивой. Это слово было слишком мелким, слишком бытовым. Она была величественной. От этого великолепия и от сосредоточенного на ней внимания Мейлин стало не по себе. — Мейлин? — произнесла Клодия, и её голос был низкий, чуть хрипловатый от напряжения. — Ты очнулась. Слава богам. — Она сделала несколько шагов вперёд. — Как я переживала. Инстинктивно, повинуясь древнему правилу — перед сильными надо вставать, — Мейлин попыталась подняться. Острая боль в боку заставила её со стоном упасть обратно на подушки. — Нет, — сказала Клодия, и в её голосе прозвучала мягкая, но не допускающая возражений команда. Она быстро оказалась у кровати, коснувшись плеча Мейлин. Её пальцы были тёплыми, а прикосновение — уверенно удерживающим. — Не вставай. Тебе нельзя. — Я… я не понимаю… — прохрипела Мейлин, чувствуя, как от этого прикосновения всё её тело напряглось, а по спине пробежали мурашки. — Ты не помнишь ничего? — спросила Клодия. — Не… немного. Всё как в тумане. — А моё имя помнишь? — с улыбкой спросила герцогиня. Мейлин украдкой взглянула на Гвен, которая стояла поодаль, скромно опустив глаза. — Госпожа… Вы… вы назвались, но я забыла. — Мейлин называла вас "Странной Женщиной", — улыбнулась Гвен. Клодия улыбнулась уже по-настоящему, и эта улыбка преобразила её строгое лицо, сделав его моложе и более мягким. — Странной Женщиной… — Клодия рассмеялась. — Мне нравится. — Она обернулась к Гвен. — Гвен, распорядись, чтобы для нашей гостьи принесли бульон и тот травяной отвар, что оставила Иоганна. Гвен почтительно склонила голову и выскользнула из комнаты. Тишина, воцарившаяся после ухода служанки, была уже иной. Она стала гуще, плотнее. Остались только они двое: измученная, запуганная девушка в постели и эта прекрасная, непостижимая, сильная женщина, смотревшая на неё так, словно видела насквозь. Мейлин почувствовала, как её охватывает паника. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё — щемящее любопытство, смутное ожидание. Клодия наклонилась чуть ближе. Её рука, лежавшая на плече Мейлин, поднялась и медленно провела по её спутанным волосам, откидывая их со лба. Прикосновение было неожиданным и таким нежным, что по всему телу Мейлин пробежали мурашки. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь, что это прекратится. — Ты напугана, дитя? — тихо спросила Клодия. Мейлин не смогла ответить. Она лишь чуть заметно кивнула. — Там, в том ужасном месте, — продолжила Клодия, её голос стал ещё тише — твой взгляд был… пустой. Выжженный. В нём не было ничего. Ни страха, ни надежды, ни даже отчаяния. Просто… ничего. А сейчас… — она провела кончиком пальца по виску Мейлин, и та вздрогнула, — сейчас я вижу страх. Настоящий человеческий страх. И знаешь что? Как бы чудовищно это ни звучало… это хорошо, Мейлин. Это очень, очень хорошо. Мейлин смотрела на неё, не понимая. — Страх — это начало, — пояснила Клодия, и в её глазах вспыхнул тот самый внутренний огонь, который Мейлин запомнила с первой встречи. — Это значит, что ты ещё здесь. Что ты не сгорела дотла. От страха — к настороженности. От настороженности — к любопытству. От любопытства — к доверию. И от доверия — к покою. Шаг за шагом. Я помогу тебе пройти этот путь. Я позабочусь о тебе, Мейлин. В этих словах была не просто уверенность. Была железная, незыблемая клятва. — Я… в вашем доме? — переспросила Мейлин, всё ещё цепляясь за самое простое. — В моём замке. В замке Грейфрост, — повторила Клодия, терпеливо. — И ты здесь в полной безопасности. Никто и никогда больше не причинит тебе боли. Никто. Внутри Мейлин всё похолодело. Всё имеет свою цену. Тепло, защита, забота — за это придётся платить. Чем? — Что… что я должна для вас сделать? — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Я… я скоро поправлюсь. И всё сделаю. Всё, что вы захотите. Я не знаю ваших… предпочтений. Но я научусь. Я… я только боли боюсь. Она произнесла это быстро, сбивчиво, глотая слова, словно спеша выложить на стол всё, что у неё есть, чтобы договориться, пока её не выгнали назад, в холод. — Мои предпочтения? — переспросила она, и её пальцы снова коснулись волос Мейлин. — Поскорее поправься. Вот это и будет моим первым и главным «предпочтением», Мейлин. Выздоравливай. Стань сильной. Всё остальное… всё остальное подождёт. Мейлин растерянно кивнула, но её мысли путались, наваливаясь тяжёлым ватным комом. Усталость, боль, шок от происходящего, эта оглушительная доброта, на которую она не знала, как реагировать, — всё это смешалось. Ей снова захотелось спать. Захотелось спрятаться в забытье от этого незнакомого, слишком яркого мира, от пронзительного, всевидящего взгляда этой женщины, которая пугала и манила одновременно, как пропасть, в которую страшно и безумно хочется заглянуть.