Мейлин

Мейлин стояла рядом с Клодией и Гвен, и ей казалось, будто она натянула на себя чужую кожу. Платье, подобранное Гвен, облегало её тело мягкими складками. Его нежно-голубой цвет повторял оттенок её глаз, делая их ещё больше и красивее. Волосы, вымытые с травами и высушенные у камина, были зачёсаны от висков и свободно струились по спине. Она была похожа на фарфоровую статуэтку, прекрасную и очень хрупкую. Перед ними, в малом зале, украшенном гирляндами из вечнозелёного падуба и рябины, выстроились слуги. Атмосфера была наполнена тихим, сдержанным ожиданием. Мейлин сжимала в руках плетёную корзину, от которой исходил терпкий запах цитрусов и сушёных трав. Корзина казалась ей невероятно тяжёлой, её ладони вспотели. Она никогда ничего не дарила, её учили только принимать: деньги, побои, презрительные взгляды. Роль благодетельницы казалась чудовищной насмешкой, и она ждала, что вот-вот кто-то громко закричит, укажет на неё пальцем и сорвёт с неё этот красивый, лживый наряд. Каждый шаг служанки, подходящей за подарком, заставлял её дыхание сбиваться. Она видела их лица — усталые, спокойные, заинтригованные, всматриваясь в них, ожидая увидеть насмешку. Мейлин была готова встретить осуждение за эту фальшивую игру в госпожу, уверенная, что выглядит жалкой самозванкой среди этой роскоши. Ей казалось, что все видят грязь её прошлого. Но презрительного выражения в их глазах не было. Ни тени иронии, ни брезгливости. Никто не смотрел так, как Мейлин привыкла. Отсутствие ожидаемой реакции сбивало с толку. К ней подошла первая женщина — дородная кухарка с красными от жара плиты руками. Мейлин протянула ей мешочек. Рука её дрожала, и монеты внутри тихо зазвенели. Кухарка низко ей поклонилась, принимая подарок. В этот миг она ощутила за спиной какое-то движение. Обернувшись, девушка встретилась взглядом с Клодией. Герцогиня улыбалась ей, и в этой улыбке было столько безмолвной поддержки, такого безусловного «я здесь, я с тобой», что комок страха в горле начал таять. Это выглядело как разрешение быть, как право делать добро, которого Мейлин себе никогда не давала. Следующий мешочек она вручила уже спокойнее, пальцы не дрожали. Она рискнула поднять глаза и встретиться взглядом с юной горничной. Та вспыхнула, застенчиво улыбнулась и прошептала «спасибо». С каждым переданным подарком внутри неё росло странное, новое чувство. Она, Мейлин, бывшее ничто, как оказалось, могла стать причиной улыбки на чьём-то лице. Она переставала быть пустым местом. Когда последняя прачка, пряча мешочек в складках фартука, поклонилась и отошла, Мейлин ощутила лёгкость, граничащую с опустошением. Задача выполнена. Теперь можно исчезнуть, раствориться в тени, где ей, как она считала, самое место. Она сделала осторожный шаг назад. — Куда ты, милая? — Рука Клодии осторожно легла на её локоть. — Не хочу мешать, — выдавила она из себя, опустив ресницы. — Чем же ты мешаешь, Мейлин? Останься. Девушки будут танцевать, ты тоже можешь с ними повеселиться. — Но разве я могу? — вырвалось у Мейлин. Клодия улыбнулась той же всепонимающей улыбкой и кивнула Гвен. — Гвен, отведи Мейлин к девушкам. Пусть они научат её своим танцам. Гвен, чьё лицо светилось тихой радостью за свою подопечную, тут же взяла Мейлин за руку, призывая следовать за собой — Пойдем Мейлин, тебе понравится. — А затем заиграла музыка. Это была бойкая мелодия, рождённая где-то в деревнях, среди простого народа. Вьель и барабан отбивали незамысловатый, залихватский ритм. И зал преобразился. Строгие ряды распались, почтительная тишина была развеяна взрывами смеха и топотом множества ног. Девушки взялись за руки, образовав шумный танцующий круг. Гвен втянула Мейлин в этот водоворот жизни. Сначала тело девушки сопротивлялось. Мышцы помнили иные команды — как спрятаться, как стать незаметной. Она ступала неуверенно, взгляд её бегал по сторонам, выискивая недовольные её присутствием взгляды. Но их не было. Никто не смотрел на неё свысока. Девушки улыбались ей, как равной. Их веселье было грубоватым, искренним и заразительным. И Мейлин отдалась этому веселью. Плечи, обычно приподнятые, опустились, руки поднялись, повинуясь ритму. Ноги нашли свою дорожку в общем хороводе. Она перестала думать и почувствовала музыку внутри. Из её груди впервые на свободу вырвался звонкий смех — чистый, без примеси страха. Она смеялась просто потому, что ей было весело. Клодия не сводила глаз с Мейлин, отойдя к длинному столу, за котором сидела Маргарет. На её лице играла счастливая улыбка, которую Клодия даже не пыталась скрыть. Она видела не просто танцующую девушку. Она видела, как на её глазах расцветает бутон, как по жилам вместо страха начинает течь жизнь. Её сердце сжималось от переполнявшего чувства — нежности, гордости и той острой потребности защищать, что уже стала смыслом её существования. — Посмотри, какая она милая, Маргарет, — произнесла Клодия, не отрывая взгляда от кружащейся по залу девушки. — Разве она не заслуживает капли доброты в этой жизни? Маргарет, сидевшая рядом, не повернула головы. Вся её поза выражала крайнее неодобрение, а губы были сжаты в тонкую презрительную линию. — Клодия, ты прекрасно знаешь моё мнение. Хочешь держать её у себя в спальне для утех — твоё право. Но зачем тащить это… создание на вечерний приём? Ты опозоришь не только себя, но и память матери перед всеми нашими друзьями и соседями. Клодия повернулась к тётке, продолжая улыбаться. — Я объявлю её своей фавориткой официально, Маргарет. Этот статус даст ей защиту, которую не сможешь проигнорировать даже ты. И ты не станешь мне мешать. Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы эта девушка была счастлива. Я не позволю повториться истории моей матери, я не отпущу её. — В этих словах заключалась вся боль и ярость от несправедливости, которую она была не в силах предотвратить тогда, но готова была исправить сейчас любой ценой. Маргарет покачала головой. — Клодия, ты совершаешь ту же глупость, только во сто крат хуже. — Мне кажется, я наконец-то совершаю единственно правильный поступок в своей жизни. Ты ведь и Элис не приняла тогда. — Элис хотя бы была аристократкой! Пусть обедневшей! А это… — голос Маргарет снизился до злобного шипения, — это шлюха из вонючего притона, Клодия! Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Клодия сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но её лицо осталось спокойным. Только уголки губ дёрнулись от внутренней борьбы. — Эта дитя, Маргарет. Девочка, у которой не было выбора. Её продали, как продают скот. Её ломали, пока она не научилась не чувствовать. Когда я её нашла, в её глазах не было ничего. Ни страха, ни надежды. Одна пустота. А сейчас… — Клодия обернулась, и её взгляд снова нашёл в толпе нежно-голубое платье. — Маргарет, посмотри на неё. Просто посмотри. Маргарет нехотя скользнула взглядом по залу. Мейлин, раскрасневшаяся, с развевающимися волосами, танцевала, вместе с Гвен и весело смеялась. Этот смех был таким громким, безудержным и живым, что ласкал слух. Клодия наблюдала, её лицо озарилось изнутри. — Я слышу её смех впервые, Маргарет. И для меня это прекрасней любой музыки. Я хочу слышать этот смех всегда. И мне абсолютно безразлично, что подумает какая-нибудь старая, завистливая дура в кринолине. Эта девушка — под моей защитой. Это моё последнее слово. Маргарет сморщилась, будто её заставили проглотить что-то невероятно горькое. В её холодных глазах бушевала настоящая буря из чувств — осуждение, страх за репутацию рода, бессильная ярость от того, что её воля наталкивается на ещё более твёрдую волю. — Поступай как знаешь, Клодия… — выдохнула она наконец, и в этой фразе не было согласия, лишь горькое признание поражения. Клодия даже не услышала её. Всё её внимание, вся её душа были там, в центре зала, где под простую музыку рождалось чудо. Она видела, как Мейлин, запрокинув голову, заливается смехом, и этот звук наполнял её собственное сердце, смывая всю горечь прошлого, все сомнения. Это было её творение. Её спасение. Её любовь, танцующая в лучах зимнего солнца.