Мейлин

Первые бледные лучи рассвета просочились в комнату сквозь узкие щели между шторами, рассекая полумрак на полосы света и глубоких теней. Мейлин проснулась. Это было тихое возвращение сознания в тело, которое больше не находилось под защитой глубокого сна. Она лежала, не шевелясь, ощущая приятную тяжесть руки, обнимавшей её за талию. Повернув голову, Мейлин увидела Клодию. Герцогиня спала на животе, повернувшись к ней лицом. Тёмно-каштановые волосы растрепались по подушке, поблёскивая в утреннем свете. Во сне её лицо выглядело совсем иначе — его обычно властное выражение смягчилось, губы, такие нежные ночью, были слегка приоткрыты, а длинные тёмные ресницы отбрасывали мягкие тени на скулы. Сейчас она не походила на грозную хозяйку обширных земель. Она была просто спящей женщиной, прекрасной и бесконечно далёкой. Мейлин осторожно, боясь разбудить, протянула руку и коснулась её шелковистых волос. Это прикосновение вызвало в груди мучительную волну нежности пополам с острой горечью. Она не заслуживала этого. Эта мысль пришла не одна. Она появилась с целой армией воспоминаний, которые вынырнули из тёмных, беспокойных вод, ненадолго успокоенных прошлой ночью. Она не заслуживала этой любви. Не заслуживала этих нежных ласк, этой заботы. Мейлин вспомнила своё детство. Душную каморку над таверной, где мать, усталая и пропахшая дешёвым вином, прятала её в старом шкафу с треснувшей дверцей. «Сиди тихо, дочка. Не шевелись», — шептала мать. А потом начинались звуки за тонкой стенкой. Хриплый смех, скрип кровати. Мейлин зажимала уши, но звуки всё равно просачивались сквозь пальцы. Она научилась не дышать, научилась становиться невидимой, научилась исчезать. Потом усталая женщина с пустыми глазами и сильными руками увезла её в другой город, где находился большой бордель, который назывался "Пристанище усталой странницы". Её продали Госпоже Шарлот. Там учили улыбаться, учили не сопротивляться, учили, куда именно класть руки, как опускать глаза, как притворяться, что прикосновения чужих пальцев к твоей коже — это на самом деле приятно. В семнадцать лет её девственность была продана. Клиентка не была грубой. Она была холодной и от её прикосновений, от этого спокойного вторжения в самое сокровенное, Мейлин почувствовала отвращение настолько глубокое, что оно въелось в самую её суть. И с тех пор каждая ночь являлась повторением той, самой первой. Руки, которые брали её тело, когда им хотелось и как им хотелось, а она должна была молчать, должна была улыбаться, должна была делать вид, что ей это нравится. Её тело стало инструментом, стало вещью, отданной внаём, а её душа спряталась так глубоко, что почти умерла. Она смотрела на спящую Клодию и в её груди ворочалось что-то колючее, разрывавшее её изнутри. Я не заслуживаю вашей любви. Не заслуживаю. Я грязная. Я проклятая. Память услужливо подбросила другие картинки. Ароматный пар, клубящийся над ванной. Горячий шоколад от Гвен. Руки, наносящие мазь на её раны с сосредоточенной заботой. Руки, которые держали её всю ночь, отгоняя холод кошмаров. Клодия, становящаяся между ней и жестоким миром. Клодия, вырывающая её из цепких рук леди Этельфельд в том тёмном коридоре. Её ярость, её твёрдые, не оставляющие сомнений слова: «Завтра же я заберу тебя из этого места». Их побег. Дорога. Море. Это поместье. И эта ночь… ночь, когда прикосновения ничего у неё не отнимали, но дарили. Когда удовольствие впервые не было фальшивой маской, а стало реальным, ослепительным, потрясающим до самых основ. Здесь, на берегу моря, она познакомилась со счастьем. От этого осознания стало ещё невыносимее. Рядом с этой женщиной, которая любила её всей душой, Мейлин чувствовала себя недостойной. Недостаточно хорошей. Нечистой. Она была пятном на белоснежном полотне её жизни. Клодия — сильная, благородная, прекрасная. А она — обтрёпанная тряпичная кукла, которую вытащили из грязи, отмыли, но запах тления всё равно остался где-то внутри, в самой сердцевине её существа. Мейлин тихо села на кровати, стараясь не потревожить глубокий сон герцогини. По её щеке скатилась тяжёлая, круглая слеза, упала на простыню, оставляя на ней тёмное, влажное пятно. — Я не достойна, — прошептала она в тишину, в которой слышалось только ровное, спокойное дыхание Клодии. — Я не заслужила вас. Я грязь. Я принесу вам только горе. Вы уже отказались из-за меня от своей семьи, от своего замка… Я только порчу вашу жизнь. Слова звучали в её голове громче ударов колокола, бъющего в набат. Она видела себя со стороны: жалкую, испорченную тварь, которая осмелилась принять такую невероятную щедрость — осмелилась ответить на любовь, обманув прекрасную, чистую женщину. Позволив ей думать, что её, такую грязную, можно любить. Она спустила ноги с кровати и встала. Ноги едва держали. Подобрав с пола своё платье, натянула его прямо на голое тело. Пальцы дрожали, когда Мейлин завязывала тесёмки. Она не стала надевать туфли, а просто взяла их в руки. Бросила последний взгляд на кровать, на спящий профиль Клодии, на её расслабленную позу. Сердце сжалось так сильно, что Мейлин схватилась за грудь, боясь, что оно разорвётся от боли. Но она заставила себя отвернуться и двинуться дальше. Осторожно приоткрыла дверь. Скрип показался ей оглушительным, но в доме царила полная тишина. Всё поместье спало. Мейлин, прижимаясь к стенам, скользнула по коридору, миновала пустую столовую, вышла в прихожую. Дверь на ночь не запиралась на замок, только на щеколду. Она отодвинула её с лёгким скрежетом и выскочила наружу. Утр встретило её влажной прохладой. Небо на востоке стремительно светлело, окрашиваясь в перламутровые, розовые и сиреневые тона. В воздухе витал сильный запах моря, влажной земли и цветущего жасмина. Невероятная красота этого места снова ударила её в самое сердце. Она не имела права на неё. — Я уйду, чтобы вы могли жить так, как привыкли, госпожа, — прошептала она в пустоту, обращаясь к спящему дому и к оставшейся в нём женщине. Она надела обувь, повернулась и побежала. Сначала медленно, нерешительно, потом быстрее, набирая темп. Туфли шлёпали по холодной, росистой траве, затем по пыльной дороге, ведущей от ворот поместья. Она не оглядывалась. Если бы она оглянулась, то увидела бы белые стены дома, розовеющие в первых лучах, кипарисы, стоящие на страже, и синюю полоску моря за ними. Увидела бы всё, от чего отрекалась навсегда. Поэтому она не оглядывалась, она просто бежала. Слёзы текли по её лицу непрерывным, горячим потоком. Она почти ничего не видела вокруг, задыхаясь от бега и рыданий, но не останавливалась. Я не достойна вас, госпожа… Я не достойна… Мысли кружились в её голове, как стая хищных птиц. Она вспоминала ласку Клодии, ее улыбку и каждая новая деталь была остриём ножа. Она обманула её, потому что позволила Клодии думать, что может быть счастлива с кем-то вроде неё. Она принесёт ей только позор, если останется. Рано или поздно весь мир узнает, кем была фаворитка герцогини и тогда Клодия пожалеет о своей доброте, пожалеет о том, что связала с ней свою жизнь. Лучше уйти сейчас, исчезнуть, вернуться в ту грязь, откуда она вышла. Там её настоящее место. Там она ничего и никого не испортит. Она бежала, не разбирая дороги, прочь от холма, на котором стояло поместье. Ноги начали ныть, острые камешки впивались в тонкую подошву ее лёгких туфель, но боль была желанной. Она заслуживала этой боли. Она заслуживала всего самого худшего. Дорога разделилась на две. Одна ветка вела вдоль побережья, другая — вглубь материка, к большому тракту, по которому шли телеги, направляющиеся в город. Мейлин выбрала вторую дорогу. В городе есть постоялые дворы, много людей, чужие лица. Там всегда есть возможность затеряться, найти какую-нибудь работу, а может быть и вернуться к тому, что она умела лучше всего. Мысль о последнем вызвала приступ тошноты, но она проглотила её, заставив себя принять свою судьбу. Она остановилась на краю дороги, тяжело дыша. Солнце уже поднялось над горизонтом. Оно освещало её измятое платье, растрёпанные волосы. Она была жалким зрелищем, каким ей и надлежало быть. Вдали, на дороге, показалась маленькая точка. Она росла, быстро превращаясь в запряжённую парой лошадей телегу. На облучке сидела женщина в простой одежде, с загорелым усталым лицом. Надежда, острая и отчаянная, кольнула Мейлин в грудь. Она выскочила на середину дороги и замахала руками, голос её, сорванный от слёз и долгого бега, звучал хрипло и отчаянно: — Подвезите! Подвезите меня в город, пожалуйста! Женщина на облучке придержала лошадей, с удивлением и лёгкой опаской оглядывая странную девушку в простом платье, стоящую ранним утром посреди дороги. Мейлин не видела этого удивления. Она видела только одно — спасение. Спасение от себя самой. Спасение для Клодии. Она подбежала к телеге, её глаза умоляли о помощи. — Пожалуйста… Мне нужно в город… Возница пожала плечами, кивнула на задок телеги, заваленный мешками. — Залезай. Мейлин забралась в телегу, устроилась на жёстком мешке, спиной к дому, откуда бежала. Телега тронулась, заскрипев колёсами. Она закрыла глаза, но слёзы всё равно текли, просачиваясь сквозь сомкнутые ресницы. Она уезжала прочь от счастья, которое считала абсолютно незаслуженным, от любви, которую боялась осквернить собой. Она ехала назад, в свою прежнюю жизнь, в грязь и бесправие, храня в своём сердце единственное сокровище — прекрасную и мучительную память о нескольких месяцах покоя и о той одной ночи, когда её коснулось счастье.