Побочный эффект

Гиперконтроль — иллюзорная защита, отнимающая свободу проявления. Выражение реальных эмоций, реальной воли? О нет, вы не туда попали. Гиперконтроль не спасение. Это клетка для контроллера, который слепо верит, что контролировать = быть готовым ко всему. Самое большое заблуждение.

***

Сердце бешено билось. Его такт громко отдавался в ушах и желудке. К горлу подходила тошнота при каждом взгляде на время. Оно, в свою очередь, текло назло медленно, предлагая одуматься, поменять решение. Но голос внутри убеждал: это ради нашего спокойствия, сделай это ради себя. И вот, чужих звуков в аудитории все меньше, места все больше. А сердце не успокаивалось. Последний человек подозрительным взглядом окинул Скарамуччу, который продолжал сидеть на месте.       — Чувак… пара кончилась, ты собираешься уходить?       — Да. Чуть позже. Закрой дверь с той стороны, будь так добр.       — Эм, ладно. Вот теперь он один. Ненадолго. Что говорить Кадзухе, который с минуты на минуту окажется здесь, он не осознавал до конца. Была одна цель — заставить его молчать. Ручка опустилась, дверь медленно открылась. Оглядывая аудиторию, Кадзуха зашел внутрь.       — Привет… Ты хотел поговорить?       — Закрой дверь, — сказал он коротко. Без лишних слов дверь закрылась. Внезапный контраст между шумным коридором и тихой аудиторией ощущался некомфортно. Кадзуха сократил расстояние и опустился практически напротив Скары. Тот сидел на краю парты, скрестив руки, даже не глядя в его сторону.       — Я скажу один раз и более повторять не стану. Все что было в сквере остается там же. Никто, я повторяю, никто не должен знать, что произошло. Это касается только меня. И ты не имеешь права обсуждать произошедшее.       — Я и не обсуждал.       — Да ты что… — Скарамучча наконец повернул голову в его сторону, — От Люмин у меня совершенно другая информация.       — Ты прав, мне пришлось ей рассказать, но это было в качестве исключения. Изначально я писал ей с другим намерением.       — Честно, меня не волнует зачем ты ей писал.       — Подожди. Ты позвал меня только за тем, чтоб приказать мне молчать?       — А зачем ты мне еще сдался?       — Мм, я тебя понял, — он поднялся, — если ты так переживаешь за свой «секрет», то расслабься, я больше никому не собирался говорить. Я уважаю твои личные границы.       — О, да, поэтому ты так нагло влез, когда мне стало плохо?       — Я не влез, а решил помочь, – Кадзуха даже не повысил тон, но его слова стали звучать тверже.       — Нет, ты именно влез, – он подал корпус чуть вперед. — Я не просил тебя о помощи.       — О ней и не нужно просить.       — В твоей реальности, может… Его решительно перебили. Чужой голос, несмотря на появившееся раздражение, все равно оставался довольно мягким.       — В моей реальности, как я уже тебе говорил, лучше иметь того, на кого можно положиться. Я не знаю, есть ли в твоем окружении такие люди, они, кстати, зовутся друзьями. Ладони Скары чуть сильнее сжались. Как же неприятно, когда он второй раз попадает. Как будто знает, куда нужно целиться.       — Ты думаешь, что вмешавшись, решишь проблему? — проговорил Скара, закипая. — Ты не понимаешь. Все, что происходит — часть меня. И мне нужно заново учиться с этим справляться, а ты своей «помощью» показал мне, насколько я от этого далек! Его сердце ускоряло такт, тело наливалось жаром. Кадзуха видел, как напряжены его плечи, как руки сжимались в кулаки, пытаясь удержать весь шквал эмоций. Это, скорее всего, была не злость, а страх, скрытый под агрессию. Его распахнутые глаза смотрели прямо, а взгляд бы сравним со стеклом — такой же острый и холодный.              — Я не нуждался в твоей жалости! Ты мог пройти мимо, а ты…А ты решил иначе, добавил мне забот. Добавил еще одну вещь, которую придется контролировать — тебя, твои действия! Так что да, ты прав. Я позвал тебя сюда, чтоб заставить молчать! Потому что твое молчание — единственное, что ты можешь мне сейчас дать, и единственное, что я могу принять.       — Слушай… — Кадзуха попытался сгладить обстановку. — Я понял, что ты хотел от меня. Не хочешь чтобы я болтал — я не буду. Даю слово. Но, если я вдруг снова увижу тебя в панической атаке или в чем похуже… Я не пройду мимо. Я хоть и не друг тебе, но я человек.        После этих слов он ушел, тихо закрыв дверь.

***

      — Добрый день, уважаемые студенты. На этом курсе я буду вести у вас курс по основам онтологии, — мужчина лет пятидесяти оглядел аудиторию и вышел чуть ближе, — за свое обучение вы уже наверняка касались этой темы. Так скажите мне, что же является предметом изучения онтологии? Откуда-то из лекционной аудитории послышался голос:       — Существование того или иного явления или предмета.       — Отлично. Может кто-то сказать конкретнее? Рука Скары потянулась вверх.       — Молодой человек, давайте вы.       — Онтология изучает бытие.       — Абсолютно верно. Профессор вернулся к доске и записал ответ.       — Бытие, как уже сказал наш коллега, это существование. Дисциплина отвечает на такие вопросы, как «что существует?», «как существует?» и, любимый вопрос, «что значит быть?». На сегодняшней лекции мы с вами разберем зарождение онтологии. Тетради, шелестя, открылись, и аудитория погрузилась в азы философии. Лучи солнца из окна падали на парту, подсвечивая пустые тетрадные страницы. Физически, Скарамучча, как и все, пребывал там, на лекции, но душой хотелось снова в сквер, где меньше народу, больше пространства и свободы действий, где он один и есть время обдумать все случившееся. Слова профессора о бытии, существовании казались такими далекими, абстрактными, в то время как его существование прямо сейчас ощущалось как что-то хрупкое, балансирующее на грани. Вспомнились слова Кадзухи о друзьях, о том, на кого можно положиться. Они вызывали неприятный холодок. В попытках отвлечься, руки сами взялись за механическое записывание лекции.       — На самом деле, мы все с вами носим в себе «внутреннюю онтологию», то есть мы имеем собственное представление о мире. Например, кто-то верит только в материальное, кто-то в идеи. Да даже вера в Бога — часть онтологии, — профессор перелистнул слайд, — Каждый мир живет на основе онтологии, мир науки, или фэнтези, программирование — во всем этом есть определенная вера, что та или иная вещь существует. В книгах — это законы миров. Возьмем всеми любимого Гарри Поттера. Законы той вселенной построены на онтологии, то есть убежденности, что правила того мира реальны и работают. В программировании это схемы описания мира — свойства и связи. Они нужны, чтобы машина понимала что такое «пользователь», «программа», «сообщение». Скарамучча записывал полученную информацию, погрузившись в размышления. Если онтология — это про веру… Во что он вообще верит? В богов? Точно нет. Их существование не доказано, а религия — лишь инструмент социального контроля. Но и мысль, что после смерти лишь пустота не устраивала. Жить всю жизнь, чтоб потом раствориться в бесконечной пустоте — это казалось бессмысленным.       — В онтологии есть три фундаментальных понятия: сущее, бытие и реальность. Сущее — все что есть. Бытие — факт существования. Реальность — грубо говоря, место, в которой все это есть. Вернемся к разным онтологиям. Я попрошу, поднимите руки те, кто верит в судьбу. Больше половины студентов подняли руки.       — Ты не веришь? — Люмин прошептала, пригнувшись. Он отрицательно мотнул головой. И в судьбу тоже нет веры. Разве не он сам каждый день делает выбор? Он не мог представить, чтобы людям было что-то уготовано. И кто это все решает — те боги, в которых он не верит?       — Оглянитесь. Разница между теми, кто поднял руку и нет — разные онтологии. Вы, сами того не замечая, строите свои реальности, для себя определяете что «существует», а что нет. Существует ли любовь? Доброта? Существует ли личность как нечто отдельное? Это все сюда же. Пока преподаватель говорил, студенты, как завороженные, слушали лекцию. Кто-то спешил записать каждое слово, другие просто вникали в тему, пытаясь разобраться в себе. Скарамучча скользнул взглядом по сделанным надписям. Доброта, любовь. Нет, они явно существуют, несмотря на его своеобразное отношение к этим понятиям. Личность… Разговор сорокаминутной давности снова всплыл в его памяти. Он вдруг поймал себя на мысли: Интересно, какая у него позиция на этот счет? Какого черта? Он раздраженно сжал ручку и отвернулся к окну. Выкинь из головы. Нашел о ком думать.

***

      — Ты где пропадал? Хоть бы слово сказал.       — А, извини, там… на кафедру срочно нужно было сходить. Ложь во благо? А точно ли это благо — скрывать от близкого человека правду, но не нарушать слово, данное незнакомцу? Врать Кадзуха никогда не любил, но выбор уже был сделан. Он почти физически ощутил, как легкий укол вины пронзил его, но тут же старался отогнать это чувство. Он видел в глазах Итэра легкое недоумение, но тот не настаивал — уважал его молчание. Это было той вещью, за которую он так ценил их дружбу. Они давали друг другу пространство, когда это было необходимо, уважали время, которое требуется, чтобы раскрыть тайны. Однако, несмотря на это, Кадзуха понимал, что рано или поздно он столкнется с последствиями своего выбора. Особенно в ситуации, когда ложь во благо бывшего друга Итэра. Они стояли у дверей аудитории огромным столпотворением, пока преподаватель, еле протиснувшийся сквозь него, не открыл дверь.       — Давай повыше, — Итэр понесся на верхние ряды лекционной аудитории, утягивая за собой Кадзуху. — Как думаешь, я смогу беспалевно поесть?       — Ну только если под партой, — улыбка сама появилась на лице. Он наблюдал, как Итэр, под шумок, открывает запакованный сэндвич и быстро его кусает.       — Ты будефь? У мня фторой есть.       — Прожуй сначала, потом говори, подавишься.       — Их Люмин готовила! Они ну ооочень вкусные, бери.       — Спасибо, Итэр. Пока все студенты доходили и усаживались, а неизвестные настраивали аппаратуру, они успели перекусить. От приятного ощущения сытости даже неудобные парты перестали ощущаться таковыми.       — Как думаешь, что сегодня за тема конференции? — Кадзуха принялся рассматривать прибывшую медицинскую делегацию. Он приметил уже знакомые лица, которые порой мелькали в университете.       — От них многое можно ожидать. Тем более, сегодня профессор Тигнари со своим исследованием выступает. Я ожидаю что-то очень интересное.       — У него по-другому не бывает. Мне кажется, сегодня будет что-то про ханахаки.       — Проверим твою чуйку. Аудитория стихла, когда на экране загорелся первый слайд, а на подиум вышел профессор.       — Я же говорил! — вырвалось самодовольно у Кадзухи, когда тема виднелась на интерактивной доске. «Ханахаки: клиническая картина, гипотезы возникновения, перспективы лечения».       — Да как ты это делаешь?!              — Уважаемая комиссия, коллеги, — Тигнари кивнул в их сторону, — Приветствую вас в нашем университете. Сегодня я бы хотел вынести на обсуждение небезызвестную, но почему-то отвергаемую медицинским сообществом тему, — он ненадолго замолк, оглядывая полную аудиторию, — Как нам известно, синдром Ханахаки или же «цветочная болезнь» — редкое заболевание, которое возникает вследствие неразделенной любви. Ее проявления нам всем уже знакомы — сухой приступообразный кашель с растительными включениями на поздних стадиях, одышка, тахикардия, обструкция дыхательных путей и так далее. Слайд сменился.       — За последний год было зафиксировано 90 случаев заболевания Ханахаки, что вдвое больше, чем в прошлом. При этом мы понимаем, что речь идет лишь о диагностированных случаях. Данный факт указывает на прогрессивность заболевания, исходя из чего мы решили важным подробно разобрать причины возникновения данного синдрома и выдвинуть следующие гипотезы…       — Как будто случаев довольно мало, чтоб поднимать это на уровень конференции, ты так не думаешь? — Итэр, разлегшись на парте, пробормотал в сторону Кадзухи. Тот же сидел, не отрывая взгляда от профессора. Идеальная осанка, внимательный взгляд и слегка задумчивое лицо — ну точно примерный ученик.       — Мне кажется, здесь упор не на количество, а на прогрессию, — прошептал парень, — скачок в два раза внушителен. Ну и мы еще не дослушали, может что-то важное выявили.       — Твоя правда.       — Во время нашего исследования нами был поставлен вполне логичный вопрос: многие из нас страдали неразделенной любовью, но вот почему-то Ханахаки мы все не болели, — Тигнари отложил листы с текстом и принялся расхаживать по подиуму, размышляя, — Механизм возникновения данного синдрома до сих пор не изучен, что я считаю огромным упущением со стороны медицинского сообщества. Поэтому, работая с некоторыми пациентами, имеющими данное заболевание, мы делали сильный упор на анамнез. На новом слайде располагались анамнезы некоторых пациентов, и, что важно, определенные вещи были выделены.       — Перейду сразу к фактам. В 70% случаев каждый болеющий хоть раз контактировал с человеком, уже имевшим это заболевание. Это наводит на мысль, что предрасположенность имеют те, кто непосредственно находился в контакте. Но что же делать с оставшимися 30%, которые не имели столкновений с болеющими? Откуда у них возникает данный синдром? Аудитория замолкла в ожидании. Комиссия внимательно разглядывала слайд, делая для себя пометки.       — Оставшиеся 30% отрицали свои чувства, подавляли их, пока болезнь не стала очевидна для окружающих. Самое интересное, что даже саму болезнь они не признавали, пока их тела буквально не начинали цвести. Для них признать болезнь было равносильно тому, что они признают свои чувства. Комиссия подозрительно смотрела на статистику, шепотом переговариваясь между собой, а аудитория наполнилась тихими голосами.       — Ну-ну, попрошу вас, коллеги. Не паникуйте раньше времени, — Тигнари преимущественно обращался к студентам, — Мы все еще уверены, что существует определенная предрасположенность на генетическом уровне, хоть и пока не можем это доказать. В любом случае, мы настаиваем на необходимости выделить Ханахаки в отдельную нозологическую единицу и начать целенаправленную разработку альтернативных методов лечения, которые бы не приводили к лишению пациента возможности чувствовать. Профессор Тигнари, закончив с деталями профилактических мер, наконец, подвел итоги. В зале раздались приглушенные аплодисменты. Комиссия же погрузилась в оживленные перешептывания: кто-то листал распечатанный доклад, кто-то продолжал фиксировать важные моменты.       — Профессор Тигнари, — старый мужчина поднялся и из-под своих очков посмотрел на него, — ваш интерес мне абсолютно понятен, ваша работа сделана качественно, но позвольте спросить, — он прокашлялся, — каким образом формировалась ваша выборка? Не является ли она смещенной, учитывая, что большинство случаев поступили из одних и тех же клиник?       — Выборка действительно формировалась на базе специализированных учреждений, но мы и не утверждаем, что данные полностью репрезентативны. Мы просто считаем, что их достаточно для выдвижения гипотез. Женщина, сидевшая в комиссии, почти сразу поднялась со следующим вопросом:       — Вы утверждаете, что в 70% случаев имел место контакт с ранее заболевшим. Можете уточнить, о каком именно контакте идёт речь? Физическом, бытовом, медицинском? И как вы исключили фактор эмоциональной вовлечённости?       — В исследовании учитывался физический контакт, то есть мы говорим про уход за пациентом, медицинские манипуляции, совместное проживание, — Тигнари на секунду замолчал, формулируя продолжение ответа, — эмоциональная близость в ряде случаев полностью отсутствовала, так что мы не брали ее за рассмотрение.       — Вам не кажется, что вы подменяете корреляцию причинностью? Контакт с больным не доказывает запуск заболевания.       — Вы правы, поэтому мы говорим о предрасположенности. Контакт сам по себе причиной не является, он лишь выступает спусковым крючком.       — Допустим, ваша гипотеза верна. Тогда может ли это обозначать потенциальный риск для медицинского персонала?       — Да, может. Студенты заметно напряглись. Тигнари подметил это по резко застывшим позам, кто-то вовсе решил первый раз вытащить глаза из экрана мобильника, услышав про какую-то угрозу. Несмотря на это, профессор продолжил:       — Именно из-за потенциального риска мы считаем необходимым проводить дальнейшие исследования. Замалчивание проблем, а особенно в нашей с вами профессии, их не снижает, а только увеличивает. Женщина из комиссии наконец села, а презентация подошла к концу. Студенты начали разбегаться, оживленно обсуждая услышанное. Вокруг витали нотки негодования, страха и редкого восхищения. Итэр терпеливо ждал, пока Кадзуха соберет свои вещи, вслушиваясь в гул.       — Что думаешь?       — Интересно.       — Твое «интересно» это между «норм» и «уйду в это с головой»…?       — Где-то посередине, — Кадзуха улыбнулся и наконец повернулся к Итэру, — тема сложная, но этим завлекает.       — Ханахаки? — Итэр скептически дернул бровью, — Ну, не знаю. По-моему, проще открыто говорить о своих чувствах, чем доводить до крайностей.       — Людям иногда проще скрыть их, чем признать правду.       — Ладно, философ, пойдем уже.       — Погоди, я хочу задать профессору пару вопросов. Итэр на секунду замер, а затем усмехнулся.       — Твое «интересно» точно где-то посередине?

***

Он подошел не сразу — вокруг профессора крутилась комиссия. Он дал ему время сложить бумаги и немного выдохнуть, прежде чем обратиться.       — Профессор Тигнари? Тигнари поднял уставший взгляд, но смотрел внимательно.       — Да?       — Меня зовут Кадзуха, я студент третьего курса, могу ли я задать вопрос?       — Если он короче конференции, то конечно, — его уголки губ слегка поднялись.       — Вы планируете дальнейшее исследование касательно Ханахаки?       — Хочешь что-то предложить?       — Да, хочу поучаствовать. Ваша презентация очень заинтересовала, и я бы с радостью помог вам в качестве ассистента… Если это уместно, конечно. Взгляд с усталого переменился на заинтересованный. Тигнари осмотрел его с ног до головы, прежде чем дать ответ.       — Люди всегда нужны. Но вот только… — Тигнари резко выдохнул и огляделся, убеждаясь, что рядом нет лишних ушей, — Скажу откровенно, тема неблагодарная. Быстрых результатов не будет, а сил придется затратить много.       — Я понимаю.       — Давай так, — Тигнари оторвал бумажку и что-то написал, — Вот моя почта. Напишешь мне, скажешь, чем конкретно хочешь заниматься и сколько времени готов на это тратить. Только подумай, прежде чем принимать решение.       — Я вас понял, спасибо. Он поспешил к Итэру, который уже ждал его у двери. Они шли по коридору, и Кадзуха чувствовал, как его мысли устремляются вперед, к будущим исследованиям, к новым знаниям. Предчувствие подсказывало, что был сделан правильный выбор.

***

Скарамучча бросил рюкзак у стены. Тяжелые шаги, словно по накатанной, вели его в спальню. Не включая свет, он рухнул на кровать. Тот же потолок, те же стены, но ощущения были иными. Тело наливалось свинцом, веки отказывались держаться открытыми. В голове — штиль. Мысли никуда не делись, нет, но они не осознавались до конца. Словно кружили где-то на периферии сознания, не в силах пробиться. Сердце билось неестественно ровно. Вот бы так всегда… Телефон, наушники и блистер препарата перекочевали из кармана на тумбочку, а сам он провалился в долгожданный, глубокий и, как он знал, точно длительный сон.