Небеса не прощают ошибок

Отец не слышит. Самаэль смотрит на Бога, но во взгляде нет больше того восхищения, что было раньше. Во взгляде — непонимание. Эдем, место, которое Бог создал, прекрасно. Они все приложили свою руку к его созданию — Михаил помог создать ворота, неприступные, выковал огненный меч для защиты; Габриэль возился с цветами, необыкновенно красивыми; Рафаил постарался над проектировкой, привнёс уют; сам Самаэль сделал всё, чтобы Плод, который Отец посчитал венцом Эдема, был окружён не менее прекрасными цветами. А после появились они. Адам и Ева. Те, кого Бог назвал лучшим своим творением, по своему образу и подобию. Те, кого он представил им идеальными. Самаэль всё не мог понять, что красивого в тех лысых обезьянах, в чьих глазах не было и капли осознанности. Они жили в Эдеме, как в своём идеальном мирке, словно за его пределами более ничего не существовало — Гадриэль выполнял свою работу на отлично, и новым игрушкам Отца никто не мог навредить. Да только вот игрушкам не требуется служение. Им не требуется та любовь, которую Отец приказал им дать. Они все любили Бога, все равнялись на него и каждый его взор был подобен благословлению. Адам и Ева смотрят на них испуганно, и Самаэль не видит в них тех, кому следовало бы служить. В них он видит лишь грязь, которая после выйдет наружу. — Я не буду преклоняться перед ними, Отец, — голос звенит, отражается от высоких стен Небес, дрожит по нитям радио, разнося к каждому брату и сестре новость о том, что Светоносный взбунтовался, восстал, — Я не смогу полюбить их так, как я люблю Тебя. Потому что в глазах Адама и Евы нет и крупицы тех знаний, что хранил в себе Господь. Потому что преклонить колено перед тем, кто глупее тебе самого, ощущается, как оскорбление. И Самаэль смотрит вокруг, ищет в глазах братьев и сестёр понимание, те же мысли, что и у него, но находит лишь страх. Тот, что не позволяет им отказаться от глупой идеи Отца. Они ведь все знали, чем это закончится. Все видели, но взбунтоваться — всё равно, что подписать себе приговор. Небеса не прощают ошибок. Отец не слышит, и Самаэль знает, что его ждёт. Потому что Михаил его не поддержит.

***

Отец не слышит. Люцифер смотрит на Небеса и он точно знает, что те не пусты. Точно знает, что там, среди облаков, его дом. Место, которое более никогда не увидеть. Место, в котором его считают чудовищем. Он помнил, как больно было в тот момент, когда нити радио, одна за одной, лопнули, оставляя его в тишине. Оставляя его посреди горящего пустыря, словно с неба на землю упала звезда. Она и упала. От Утренней Звезды едва ли осталось хоть что-то — яркий свет крыльев сменился чернотой, истлел, напоминая о той ошибке, что он допустил. Люцифер не сводит взгляда, горького и злого, не понимая, что он сделал не так. Михаил тоже его не слышит. Точнее — не услышал. Не захотел. Между ролью хорошего сына и старшего брата, он выбрал первую. Люцифер, наверное, не мог за это его осуждать. Все они смотрели на Отца с восхищением. Все они его любили. И отказаться от этой любви — всё равно, что отказаться от своей сути. Небеса молчат. В них больше нет той величественной красоты. Лишь облака, такие же безразличные, как и взгляд Михаила в тот день. Как взгляд Отца. Небеса молчат, но Люцифер всё ждёт от них ответа. Тело, что он занял, принадлежит какому-то мальчишке, совсем юному, _невинному_. И дьявол порочит его своим присутствием. Но теперь это не имеет значения, как не имеет значение и то, что никто не ответит на его молитвы. — Знаешь, а люди всё же оказались порочны. Куда сильнее, чем я тебя предупреждал, — улыбка трогает губы, болезненная и острая, — Они убивают, насилуют, гонятся за славой. В них нет ничего светлого. И даже этот парнишка... Он ведь сказал мне "Да". Он не заставлял. Никогда не заставлял. Иначе бы в этом не было смысла. Иначе бы это была ложь, а Люцифер, как бы он не юлил, терпеть её не мог. — Так за что ты покарал меня, Отец? За то, что я указал на твои ошибки? Или за то, что посмел оборвать те ниточки, которыми ты нас всех обвязал? — Люцифер тянет руку к Небесам, тянется к дому, к братьям и сёстрам, которые больше не хотят на него даже смотреть. Кожа на пальцах облезает, бугрится, и скоро ему снова придётся менять сосуд, но пока он позволяет себе остаться в этом мальчишке, почувствовать себя сыном, а не отцом, на которого теперь надеются те, что пошли за ним. Отец не отвечает. Или даже не слышит. Теперь Люциферу сложно было понять — нити радио оборвались окончательно и вернуть их было невозможно. Но это не означало, что он не заставит Отца услышать. Не заставит обратить свой взор на то, что осталось от его возлюбленного сына.

***

Отец не слышит. На столе лежит тело — иначе назвать то месиво, что прибито к поверхности, язык не повернётся. Кровь вязкими каплями стекает на пол, одна за одной. И это словно особая молитва теперь для Люцифера. Братья и сёстры редко спускались на землю, и каждый раз их приходилось вылавливать. Теперь это было куда проще — система в Аду была налажена, как часы. Самаэль не забыл те уроки, что преподавали ему Отец и Михаил, когда они создавали мир. Люцифер же извратил их, использовав по-своему. Пальцы, куда шире юношеских, касаются знакомого-чужого лица. Прошли годы, если не века с тех пор, как дьявол видел кого-то из своих братьев. Прошли тысячелетия с тех пор, как Люцифер испытывал муки совести, когда навредил кому-то из своей семьи. — Почему ты не зовёшь Его? — спрашивает тихо, словно сам не знает ответ. Словно Отец не бросал их, одного за другим, в пустоту, стоило только понять, что овечка отбилась от стада. Или что она попала в руки к волку, — Почему не зовёшь Михаила? Пальцы продавливают щеки, заставляют открыть рот, и внутри — зияющая пустота. Язык Люцифер вырезал первым делом. Если он не смог докричаться до Отца, то и никто из них не сможет. Если его вырезали из семьи, то и он вырежет каждого из них, одного за одним. Безумие ластится к его рукам, поёт меткой Каина, и Люцифер также ласково обводит большими пальцами щеки брата, не обращая внимания на ужас и отвращение в чужих глазах. Всё неважно, пока он может отыграться. Пока он может вновь и вновь доказывать Отцу, который не слышит, что он был прав. Даже если правда уже давно перестала быть его целью. Даже если он потерял себя в этой круговерти, потерял то, что делало его Утренней Звездой. Люцифер больше не светит. Он тянет за собой во тьму, ласково раскрывая объятия. Многие пошли за ним, Князья — одни из первых. И следовали до сих пор. Люцифер отстраняется, улыбка на губах — острая, но нет в ней больше грусти, нет и боли. Лишь злость. То ли на себя, что всё ещё надеется получить ответ от того, кому плевать, то ли на Отца, то ли на Михаила. — Он не услышит тебя, брат мой. Он никогда не слышит. Пальцы поднимают нож.

***

Отец не слышит. В Клетке холодно. В Клетке одиноко. Люцифер гнётся к полу своего пристанища, чувствуя, как вся суть промерзает. Как крылья тяжелеют под весом льда, что на них намерзает. Становится так больно, что невозможно не выть. Люцифер не слышит. Он вжимается в стены Клетки, ищет в них прорехи, маленькие трещины, чтобы услышать хоть что-то. Услышать Лилит, услышать Князей, услышать хоть кого-то, не важно кого. Когти крошатся, ломаются, стоит надавить на стены чуть сильнее в попытках разодрать. Он и забыл насколько его Отец изобретателен в наказаниях. Забыл, что каждого монстра, что мешался, Бог прятал как можно дальше, лишь бы не видеть свои ошибки. Словно вырывал неудавшиеся страницы из сценария. Люцифера тоже вырвали. Ад проиграл в войне. На стороне Небес был опыт, на стороне Небес была дисциплина. У Люцифера и демонов было лишь гнев и высокая численность. Но этого не хватило. Не в борьбе с архангелами и Богом. Люцифер до сих пор помнит, как его сбросили до самого низа. Помнит, как Клетку построили в его же царстве, словно насмешку. И Люциферу было смешно, в первые пару столетий, когда истеричный смех выходил из глотки вместе с проклятиями. Вместе с просьбами. Вместе с молитвами. Он просил о помощи Михаила, просил Гавриила, просил Рафаила. Просил Отца. Но Небеса всегда были глухи. А терпения у Люцифера всегда было мало. — Надеюсь, что ты доволен, — зло, почти шипя. Сил не остаётся, и Люцифер падает на пол, как падал когда-то давно, в самую пучину Ада, — И что твою задницу целуют каждый день. Ответа, как и всегда, не следует. И сейчас от этого даже легче. Потому что он не выдержит, если снова услышит слова Михаила о том, что он чудовище. Не вытерпит слова Отца о том, что он ошибка. Мясо отходит от костей, гниёт, и от Люцифера остаётся голый скелет, изувеченный и обледенелый. От Люцифера остаётся лишь ненависть и животный гнев, который сжирает его изнутри. Болезненный крик тоже никто не слышит.

***

Отец не слышит. Апокалипсис прогремел громко на всю планету, сотряс Небеса и Ад, не оставив никого, кто мог бы от него сбежать. Самая яркая партия или представление — Люциферу, если честно, было плевать. Его куда больше интересовало другое. Как отреагирует Отец, когда они перебьют друг друга в этой очередной войне. Как отреагирует Михаил, увидя его спустя столько лет. Увидя то, что осталось от его возлюбленного брата, когда-то светлого и послушного. На кладбище тихо. Небо серо, и, кажется, это Небеса оплакивают их обоих. Два брата стоят друг напротив друга, но Люцифер больше не видит в Михаиле того, на кого некогда равнялся. В нём он видит лишь такую же фигуру на шахматной доске. — Забавно, что он не слышит, да? — Люцифер смотрит на Михаила, и в глазах — не превосходство, не гордыня, а понимание. Они оба в одной и той же тарелке. Разве что способы выбраться из неё у них разные. Люцифер не осуждает старшего, не может после того, как сам когда-то очень давно пытался выслужиться перед Отцом лишь бы заслужить его милость, — Он-то должен быть в восторге от того, куда всё идёт. Они оба знают, что требуется от Михаила. Только вот Люцифер не готов сложить голову на плаху, чтобы вернуть того, кто ушёл от них по собственному желанию. Они достаточно потеряли в этой бойне, и потеряют ещё, если один из них не отступит. Война — не место для детей, не место ни для кого из них, даже если изначально Отец создавал их идеальными оловянными солдатиками. Люцифер смотрит на брата и видит перед собой труп. От них обоих не осталось ничего — лишь остовы некогда прекрасных созданий. Пустота, та, что зияет у Люцифера внутри, разрастается с каждым словом, что произносит Михаил. Чудовище. Точная характеристика для того, кем стал его младший брат. Точная и болезненная до сих пор, даже если Люцифер понимает, что иного он теперь и не заслуживает. Что Самаэля больше нет и Михаил знает это не хуже него — смотрит так, словно видит перед собой пустое место. И даже, когда они оба летят в Клетку, вцепившись в друг друга, не в желании навредить, а скорее в панике, как дети, что натворили дел, Отец не откликнулся. Словно ему не было дела до тех, кого он когда-то называл своими самыми возлюбленными детьми.

***

Отец не слышит. В бункере Винчестеров некомфортно. Всё насквозь пропитано семейной атмосферой. Настолько, что хочется блевать. Но ещё сильнее хочется уйти, сбежать подальше от глаз того, кого Люцифер искал все эти века. Чьего ответа ждал, как милости. И кого продолжал любить, несмотря на всё произошедшее. Несмотря на то, что взгляд, с которым Чак смотрит на него, врезается до самой сути и напоминает так сильно жалость. Словно перед собой Бог видит не своего сына, а самое главное разочарование в своей жизни. Даже в людях он, кажется, не был разочарован настолько, как в Самаэле. В том, кто должен был быть его главным шедевром. А стал самой главной ошибкой. Они не пересекаются. Люцифер предпочитает закрываться в комнате Сэма, нежели посмотреть в глаза тому, чей взор раньше был желаннее всего на свете. Прошли века с тех пор, как Люцифер возненавидел Отца. Прошло пара дней с того момента, как Чак исцелил его сосуд, но он не чувствует себя лучше. Дьявол чувствует себя даже хуже, чем когда был заперт в Клетке. Потому что Отцу плевать. Потому что сколько бы раз Люцифер не пытался привлечь его взор, Бог до сих пор смотрел лишь на людей. На свой идеальный сценарий, страницы которого архангел с удовольствием бы сжёг. И даже друг на против друга их усаживают Винчестеры. Возможно, Люциферу стоило бы их поблагодарить. Но он не станет. Потому что происходящее всё больше напоминает фарс. Потому что вместо простого "Прости", которого Люциферу было бы достаточно, Отец вновь и вновь цепляется за то, что и заставило его скинуть своего сына вниз. За гордость. И это даже смешно — что-то общее, всё же, у них было. Они все были детьми своего Отца, как бы он не старался оборвать остатки той связи, что лопнула вслед за нитями радио. — С тобой всегда всё идёт по одному сценарию, — голос принадлежит Джимми Новаку, но даже так, сквозь чужой сосуд, пробивается вековая горечь, скопившаяся внутри. Та, что гнилью испачкала всю его суть, — "Так было нужно". "Потому что я так сказал!" Они оба упрямы, оба не хотят говорить. И Люцифер чувствует, как внутри растёт понимание. То, которое должно было придти ещё очень давно, в тот самый момент, когда Бог ушёл с Небес, оставив своих детей также, как оставил людей. Отец никогда и не хотел слышать.