tit for tat

Жара заперлась в Монте-Карло — и вместе с ней заперся Макс Ферстаппен. От бетона к бетону перекидывается накопленный за день жар. С наступлением вечера Монте-Карло не дышит прохладой, а лишь выдыхает удушающий, тяжёлый зной, от которого нет спасения. Иногда Макс ненавидит Монте-Карло с той же пылающей страстью, которую обычно приберегает для гонок. Всё в Монте-Карло холмисто и круто, тогда как в Нидерландах всё плоское. Он не отсюда, он не как Шарль, который ходил по этим улицам ребёнком, который покорил крутые и узкие повороты, кто идёт под этим зноем и обожает его. Нет, Макс действительно не может сказать, что для него всё так же. Чаще, чем хотелось бы, Макс чувствует себя в полной ловушке в Монте-Карло. Конечно, это тюрьма по его собственному выбору, учитывая, что он мог бы просто переехать в другое место, оставив позади удушающую жару. Дело не столько в самой жаре — в Сингапуре, где она валит с ног других гонщиков, ему вполне нормально, — сколько в том, что жара делает всё немного размытым, снижая запреты. Это может быть опасно. Так что во времена кризиса жара Монако — это совсем не то, что нужно Максу. Например, во времена, когда увольняешь своего босса. Что должно было бы быть кризисом, а не поводом для праздника. Но вот они здесь. Макс стонет. Он стукается лбом о холодный каменный стол, за которым оттачивает третью строчку за день. Сопроводив всё это ещё одним стоном, Макс отодвигает стул от стола и встаёт. Всего лишь пять вечера, солнце будет светить ещё несколько часов, так что ему стоит чем-то заняться. Например, пойти купить горошка. Да, Макс любит горошек. Замороженный. Он сможет побороться с жарой Монте-Карло за него. Макс надевает кепку, хотя знает, что позже пожалеет об этом, ведь кепка и влажная жара объединятся, чтобы создать кудрявый вихор на голове. На нём шорты приемлемой длины и футболка, которую мама купила ему в винтажном магазине в Ницце во время последнего визита. Она чёрная с красно-жёлто-синей вышивкой, которая, как сказала мама, напомнила ей цвета его команды. Это не то, что Макс стал бы носить обычно, так что он решает, что это хорошо для того, чтобы остаться незамеченным. Он берёт ключи и кошелёк из шкафчика в прихожей, суёт их в карман и кричит «пока» кошкам, прежде чем закрыть за собой дверь. На всякий случай он запирает дверь, потому что Сасси — довольно умная кошка, и никогда нельзя точно предугадать, когда она научится открывать настоящую дверь. В пять вечера жара ещё не спала — так же, как и кокаин, что сейчас пульсирует в его венах. Неприятный побочный эффект кокаина для Макса всегда в том, что он обостряет конкретную часть его мозга, которую он превратил в никогда не спящую аварийную систему, следящую за тем, чтобы он не погиб в RB21, — что на деле означает, что сейчас всё чертовски громко. Есть небольшой продуктовый магазин, куда Макс любит заходить, он прямо за углом. Что делает этот магазин особенно привлекательным, так это то, что владелец — мужчина лет восьмидесяти, монегаск по рождению, как Шарль, который ненавидит Ф1 и всё, что с ней связано, а значит, он не особо знает, кто такой Макс, а если и знает, то точно не обращает на него внимания. Однажды Макс подслушал, как он разговаривал с другим пожилым покупателем о том, что Ф1 — худшее, что когда-либо случалось с Монте-Карло. И, может, он прав. Кто знает. Макс как раз собирается зайти в магазин, когда рядом с ним оказывается кто-то, кого он заметил краем глаза несколько секунд назад. Тот, на кого Макс совсем не рассчитывал наткнуться. — Приятель, — говорит Джордж Рассел, что является очень странным выбором слов для того, кто засовывал свой член в Макса больше раз, чем тот может сосчитать за последние полтора года. — Как дела? Макс закатывает глаза. Почему Джордж считает, что им нужно вести неловкий светский разговор на этом случайном тротуаре? Это очень по-джорджевски, один из тех многочисленных «джордж-расселизмов», которые раздражают Макса. И, собственно, Макс может ответить на этот вопрос: потому что их кто-то может увидеть, а Джордж — прежде всего притворщик, который умрёт, если не будет играть роль. На нём длинные льняные брюки и голубая в белую клетку льняная рубашка с пуговицами и короткими рукавами. Линии клеток на его рубашке неровные, очевидно, специально, как решил Макс, когда поймал себя на том, что проводит по ним пальцем, прежде чем смог вторично подумать о том, чтобы этого не делать. Не успел он опомниться, как Джордж обхватил пальцами его запястье и оторвал его руку. — Тебе нужно зайти туда с линейкой, — говорит Макс. Ошеломлённый, Джоржд смотрит на него. — Боже, у тебя зрачки чертовски огромные. — Он несколько раз быстро моргает. — Господи… ты что, под кайфом посреди улицы? — Мы на тротуаре, Джордж. Ты должен это знать, — говорит Макс. — Мостовая. Как угодно. Джордж закатывает глаза так сильно, что они, кажется, вот-вот вывалятся из черепа и покатятся вниз с холма прямиком в гавань. Может, так и стоит сделать. — И нет, — продолжает он, — я совершенно точно не под кайфом. На самом деле это кокаи— ай! Что-то паническое мелькает в глазах Джорджа при громком звуке, который издал Макс, будто это только что привлекло внимание каждого фаната в радиусе десяти километров, когда ему наступил на ногу не кто иной, как сам Джордж, блядь, Рассел. — Что с тобой не так? — шипит Макс. — Что со мной не так? — Джордж снимает солнечные очки. Несомненно, чтобы вперить в Макса свой фирменный обиженный взгляд. — Что с тобой не так? Макс уже раздражён. Солнце слепит его в глаза, а улица рядом с ними очень, очень громкая, потому что почти все люди в Монако, включая Макса, водят назойливые машины, которые могут реветь как лев. Вообще-то, в этом отношении тигры были бы точнее, потому что если сравнить рык тигра и льва, то довольно легко прийти к выводу, что рык тигра куда более впечатляющий, чем у льва. Иногда это раздражает Макса. Потому что в конце концов его все называют Голландским Львом, а не Голландским Тигром, потому что голландских тигров не существует. И ему приходится щуриться, чтобы продолжать смотреть на Джорджа. Взмахом запястья Джордж достаёт из кармана ключи от своей машины, и последовавший за этим свистящий звук указывает Максу на машину, припаркованную в нише прямо рядом с ними. Это Mercedes-AMG ONE. Макс дурак — он видел машину раньше, чем заметил Джорджа, но должен был сразу связать это с Джорджем. Это логично, потому что Mercedes выпустил всего 275 единиц этой модели, так что увидеть её в Монако почти наверняка означает, что за рулём Джордж Рассел. — Оставайся здесь, — говорит Джордж, усаживая Макса на место водителя своего наглого Mercedes-AMG ONE, на котором он катается просто чтобы покрасоваться, будто Mercedes теперь его команда, не дав Максу шанса возразить против такого обращения. Затем он закрывает за Максом дверь и уходит в магазин, на который Макс не обращал внимания. Что ж, сегодня Макс точно не будет ничего водить, так что он перебирается через середину, чтобы сесть на пассажирское сиденье. И затем ждёт. По крайней мере, стёкла затемнены хорошо, так что никто из проходящих мимо не увидит четырёхкратного чемпиона мира Макса Ферстаппена, сидящего в Mercedes-AMG ONE Джорджа Рассела и выглядящего самую чуточку жалко, пока Джордж где-то занимается своими делами, а Макс просто ждёт его возвращения. Как собака. Макс полностью потерял счёт времени, когда возвращается Джордж. Он легко скользит на место водителя — он даже не кажется удивлённым, что Макс занял пассажирское сиденье, и это поистине ужасное откровение: неужели он стал предсказуем для Джорджа? Может, ему нужно столкнуть его с трассы в Спа. Обогнать, затем врезаться — взято из собственного репертуара предгоночных угроз Джорджа. В наше время Джордж, конечно, не стал бы говорить такое. Теперь он респектабелен и цивилизован, потому что должен подавать пример молодому поколению фанатов Ф1, которое наверняка растёт среди совершенно таких же цивилизованных взрослых фанатов. Он несёт небольшую упаковку, которую ставит позади небольшого пространства пассажирского сиденья. Что бы ни было в этой коробке, судя по дизайну, предназначенной для какого-то десерта, оно прольётся на Макса, если им придётся резко тормозить. Это очень по-джорджевски — ставить Макса под удар. — Я отвезу тебя домой, — говорит Джордж. — Тебе не стоит болтаться вот… — он делает неопределённый жест в общем направлении Макса, сверху вниз по всему его телу, что может означать только его общее состояние, — …в таком виде. Их отношения не стимулировали бы Макса так хорошо, если бы он не знал так точно, как именно действовать Джорджу на нервы, поэтому он поднимает маленький пакетик, который таскал с собой поверх остальных вещей. — Хочешь… — Господи Иисусе, Ферстаппен, — шипит Джордж, прижимая его руку вместе с маленьким белым пакетиком обратно на колени Макса. Непроизвольно пальцы Джорджа касаются члена Макса, который дёргается в ответ на знакомое прикосновение. — Подумай хоть раз, прежде чем действовать, ради всего святого. Джордж сразу же заводит машину, чувствуя необходимость увезти их с места преступления. Машина настолько плавно управляется, что Макс даже не замечает, когда они выезжают из парковочной ниши. В основном он смотрит на дорогу, лишь бросая взгляд на Макса, чтобы спросить: — Ты же не собираешься убивать себя, да? Макс фыркает. — Вообще-то, если тебе так отчаянно нужно знать, — Джордж фыркает, не подав никакого намёка, что отчаянно хочет знать, Макс это понимает, — я праздную. — Почему? — спрашивает Джордж. — Ты пришёл жалким пятым в Сильверстоуне. Машина настолько говно, что теперь пятое место в Red Bull — это повод для праздника? Сначала Макс хочет положить руку на руль и врезать тупой Mercedes в фонарный столб. Вторым делом Макс наклоняется через пустое пространство между ними, пока его губы почти не касаются уха Джорджа. За последние полтора года много слов — одни сладкие, другие жестокие, третьи откровенно полные ненависти — были прошептаны им в уши. Оба иногда были обидчиками, иногда — обиженными. — Может, я открою тебе секрет, — шепчет Макс, словно они сообщники. — Я добился увольнения своего босса. Затем он позволяет себе откинуться на сиденье, которое менее очерчено, чем обычное автомобильное кресло, и больше похоже на сиденье машины Ф1. Его тело отбрасывает вперёд не секундой позже, когда Джордж вдавливает тормоз в пол. — Что? Голос Джорджа делает эту писклявую штуку, когда взлетает на октаву вверх. Он немного похож на девчонку. Он явно в шоке, и Макс этому рад. Завтра, когда акционеры сообщат персоналу в Милтон-Кинс, начнётся настоящий ад. В конечном счёте, приятно выпустить это наружу, хотя бы одному человеку, раньше всех остальных. Для прессы он, конечно, будет отрицать, отрицать, отрицать — нет, это было решение руководства Red Bull, он просто управляет машиной, да, он с нетерпением ждёт технического опыта и инженерного бэкграунда Мекиса, чтобы они могли продолжать работать над машиной, ведь это их главный приоритет. Джордж поворачивается всем телом к Максу и повторяет: — Что? — Я не буду повторять, — отвечает Макс. — И никто не поверит, что я рассказал это именно тебе, если ты пойдёшь разбалтывать. Так что даже не думай. — Макс. — Джордж барабанит пальцами по рулю. Обычно Джордж любит притворяться, что секс друг с другом не означает такой степени близости, чтобы переходить на имена. — Вообще-то, — решает Макс продолжить, прежде чем Джордж успеет вставить слово, — ты будешь выглядеть откровенно безумным, если кому-то расскажешь. Все подумают, что тебе просто снова нужна порция внимания. Правый глаз Джорджа начинает дёргаться, когда Макс доходит до последнего слова в своей фразе, но, видимо, он решает, что у него есть дела поважнее, потому что не врезает голову Макса в затемнённое стекло в ответ на намёк, что Джордж — жаждущий внимания псих. — Так Росберг был прав? — только и говорит Джордж. Его голос снова очень собран. За последний год Макс заметил, что Джордж очень хорош в этом — его «выключатель» оживает так же быстро, как и «включатель», просто не так часто. Макс предпочитает промолчать. Он хочет сказать Джорджу, что тот такой тупой и водит ужасно наглую машину, и что он, конечно, ничего не понимает. Зачем они вообще говорят о Нико Росберге из всех людей? Вместо того чтобы вступать в словесную войну, он прислоняет лоб к прохладному стеклу. Они почти у его жилого комплекса. Почему-то Макс был почти уверен, что Джордж похитит его. Он почти ждал этого. Дома его ждёт только телефон и куча голосовых сообщений (Кристиан, мама, сестра), смс (отец), рабочие письма (руководство Red Bull, умоляющее его молчать до завтра) и нерабочие письма (журналисты, спрашивающие его мнение о слухах Mercedes вместо обращения к его пиар-менеджеру), и Макс игнорировал каждое из них вот уже двенадцать часов. Когда Джордж сворачивает, Макс смутно осознаёт, что это не дорога домой. Может, Джордж собирается похитить его, выбросить в Средиземное море и занять третье место в чемпионате. Подлая, скрытая авантюра — очень в духе Джорджа. Он молчит, и несколько минут машина несёт их вперёд в этой тишине, которая не так неудобна, как должна была бы быть, пока Макс не сдаётся. — Почему мы говорим о блондинке Барби? — спрашивает Макс, и Джордж вздыхает, будто Макс внезапно стал безнадёжно тупым. Вместо того чтобы сказать Максу, что он безнадёжно туп, Джордж неопределённо размахивает рукой в пространстве между ними. Он держит основание левой ладони расслабленно на руле, его тонкие пальцы торчат в воздухе, что, к несчастью для Макса, его сильно заводит. Его разуму совершенно незачем считать это привлекательным, ведь он и сам умеет водить машину. Не то чтобы Джордж демонстрировал ему что-то, чего у него нет. — Он думает, что всё было так: ты пришёл в Red Bull и сказал, что либо Хорнер уходит, либо ты уходишь в Mercedes. Я просто удивлён, что он оказался прав, потому что мне кажется, иногда он говорит просто ради того, чтобы слышать собственный голос. Забавно, думает Макс, учитывая, что Джордж Рассел и Нико Росберг иногда кажутся двумя сторонами одной медали. Что-то вроде того, как Нико Росберг возрождается снова и снова… но это не дело Макса. Макс думает, что по большей части Нико Росберг слегка сумасшедший и настроен возвращаться на трассы, которые до сих пор преследуют его, чтобы преследовать всех остальных и вкручивать нож поглубже между рёбра. Естественно, есть лишь несколько вещей, которые Макс может назвать в Нико Росберге приятными. Например, то, что он может объективно признавать вещи, будучи на самом деле весьма субъективным. А также то, что на этот раз он, к сожалению, прав. Прямо как Макс, понимаете. Макс может сказать, что субъективно он считает Джорджа Рассела чертовски раздражающим, и вообще довольно странно, что он спит с ним так часто, в то время как объективно он может признать, что Джордж был среди четырёх лучших гонщиков в этом сезоне, так что для Макса логично спать с ним, потому что Джордж не хочет говорить с Максом о своей неполноценности, поскольку Джордж слишком высокого мнения о себе и ему бы не помешало немного понизить планку — дело не столько в его гоночных способностях, сколько в отсутствии хорошего характера. Кроме того, он был прав, угрожая уходом, чтобы избавиться от Кристиана, который тормозил команду, — активно разлагал изнутри команду, что с Максом с 2016 года. По его мнению, это было полностью оправданно. На его телефоне до сих пор висит непрослушанное голосовое сообщение от Кристиана, засевшее, как монстр под кроватью, которое он очень не хочет слушать. — Ну, — говорит Макс, — как там эта поговорка… погоди — даже слепая курица иногда находит зёрнышко. — Что за чёрт. — Это немецкая пословица. — Макс косятся на Джорджа, который всё ещё ведёт машину так, что это заводит Макса. Он ёрзает на сиденье. Шорты, которые на нём надеты, внезапно кажутся чуть теснее, чуть более сковывающими. — И ещё, куда ты нас везешь? Ты же знаешь, я знаю, что ты знаешь, где я живу, и мы уже проехали мимо. Что, если у меня были планы? Если подумать, ему следовало сказать «у меня есть планы», потому что теперь он выглядит глупо перед Джорджем Расселом, явно тем из них, у кого точно были планы. Джордж, который, кажется, теперь об этом вспомнил. — Держи рот на замке, — говорит Джордж, и Макс определённо не пытается держать рот на замке, потому что кто такой, блин, Джордж Рассел, и вообще... — Если только ты не хочешь, чтобы какая-нибудь французская светская львица слила прессе, что ты любишь проводить своё драгоценное свободное время в моей машине. Со мной. И теперь помолчи о том, что тебе не нравится проводить время со мной, уверяю тебя, Ферстаппен, чувство это абсолютно взаимное. Я это осознаю. Тебе не нужно из-за этого заводиться. Макс закатывает глаза и погружается чуть глубже в сиденье. Его шорты становятся чуть теснее. Когда Джордж чувствует, что ему нечего бояться в ответ от Макса, он берёт телефон, лежащий между ними, и зажимает его между левым ухом и плечом — его правая рука свободна, чтобы похлопать Макса по бедру, будто хочет похвалить его за то, что тот наконец заткнулся. Жар приливает к его голове. К счастью, его вырывают из более пагубных мыслей, когда звонок Джорджа принимают. — Привет, Карли, — говорит Джордж, его голос не выдаёт ровным счётом ничего. Он такой хороший лжец, думает Макс. Фантастический врун, который врёт постоянно. Джордж, наверное, мог бы сказать Максу, что любит его, и, возможно, Макс поверил бы. Эти его бирюзовые глаза — а они действительно бирюзовые, у Макса обычные голубые глаза, а у Джорджа они бирюзовые, будто он встроил Mercedes в свою ДНК, — могут выглядеть так искренне, что даже самый опытный детектор джордж-расселизмов фальшивой искренности вроде Макса на мгновение слабеет. — Да, — говорит Джордж в телефон, который всё ещё безответственно зажат между его левым ухом и костлявым плечом, что соединено с его мускулистой рукой. Он по-прежнему держит основание левой ладони на руле, а правую руку — на верхней части бедра Макса. — Мне правда жаль, но мне придётся отложить наше свидание… да, да, именно… кое-что случилось на работе… Макс замечает, как стальные глаза Джорджа скользят в его сторону. — Да, к сожалению, какая-то утомительная проблема с машиной. Мы не уверены, сколько времени займёт её устранение. Закрыв глаза, Макс откидывается на подголовник, позволяя себе утонуть в ощущении призрачных кончиков пальцев Джорджа, массирующих его бедро, впивающихся в плоть Макса. Забавно то, что Джордж никогда не избавится от Макса, пока они гоняются друг против друга, потому что Джордж хочет отнять у Макса сладкий вкус победы на губах, а Макс не позволит ему этого сделать, и пока они заперты в этом тупике, их маленькая интрижка не закончится. Иногда, когда Джордж находит что-то вроде решимости в бездонной яме, в которой он ищет целостность, обычно каждые три-пять недель, он клянётся положить конец их связи, только чтобы вновь оказаться в постели с Максом на следующем Гран-при. — Наверное, это займёт всю ночь… да нет, обычно это не быстрое решение… может, всю ночь буду занят… — продолжает Джордж. — Может, мы перенесём. Ещё раз повторю, мне правда жаль, что отменяю в такой короткий срок. Я искренне ждал нашего свидания, Карли. Он вешает трубку через несколько секунд после того, как женщина прощается, после чего Макс наконец позволяет себе фыркнуть. Приоткрыв один глаз, он поворачивается, чтобы взглянуть на Джорджа, который уже встречает его выражением, кричащим о раздражении. Через несколько дней некоторые сплетнические страницы, о которых ему рассказывает сестра (и, как ни странно, также Лиам во время короткого времени, когда они вместе гонялись в Red Bull, а иногда и Даниэль, когда он ещё был на трассе), опубликуют слепой намёк о гонщике Ф1, который бросает женщин на свиданиях, и интернет будет бесконечно строить догадки о личности этого таинственного человека, потому что иногда Максу кажется, что они любят сплетни больше, чем сами гонки. — Что это за имя такое — Карли? Оно даже не французское. — Что это за имя такое — Макс? — огрызается Джордж. — Это собачья кличка. Внезапно машина резко останавливается — уж Джордж-то знает, как глушить двигатель лучше этого. — Ты такой назойливый, — шипит Макс, поворачиваясь на сиденье так, что всё его тело разворачивается к Джорджу, не удостаивая взглядом, должно быть, уединённое место, куда Джордж их привёз, — И это несмотря на то, что ты всё время произносишь моё имя неправильно. Это Ферстаппен — оно ровное, но ты говоришь «а», как немцы со своей маленькой «а» с точками сверху. Они говорят «э-э», когда не знают, что сказать. Ты не знаешь, что сказать, Джордж? Но Джордж, конечно, чертовски простое имя для произношения, и ты ведёшь себя так, будто всегда знаешь, что сказать. Совершенно не впечатлённый его вспышкой, Джордж наклоняется и раздвигает Максу пальцами веки, приглядываясь к зрачкам. — Ты псих, надеюсь, ты это осознаёшь, — говорит Джордж, на что Макс немедленно отвечает, отмахиваясь от его руки. — Но чего ещё ждать от мужчины, который не может даже правильно произнести «Хюгенхольцбохт»? — Я отчётливо помню, как ты тогда смеялся. — Джордж опирается плечом о спинку водительского сиденья и скрещивает руки на груди. Макс закатывает глаза. — Неважно. Мне вообще всё равно. На его губах играет робкая улыбка, очень нехарактерная для Джорджа, когда Макс находится с ним в одной комнате, и он тянется к коробке, которая до сих пор благополучно стояла позади подголовника Макса. Он ставит её между ними и открывает, обнаруживая кучу дорого выглядящей выпечки, аккуратно упакованной, которая должна была впечатлить какую-то скучную французскую светскую львицу. — Возьми одно, — говорит Джордж. — Если уж мы празднуем. Не дожидаясь, выберет ли Макс пирожное, Джордж берёт то, которое выбрал бы Макс, и это его раздражает. — Полагаю, это забавно, — размышляет Джордж, пока какая-то пастельно-зелёная начинка не вытекает из пирожного, и Джордж ловит её пальцем, отправляя прямо в рот. Его щёки втягиваются, и Макс ловит себя на том, что уставился. Он снова ёрзает, подтягивая одну ногу, чтобы положить лодыжку на колено другой, чтобы скрыть хоть какую-то часть своего неудачного влечения к Джорджу. — Я бы с удовольствием поучаствовал в этом, честно. В Максе нет ни капли сомнений. Если бы мог, Макс искренне верит, Джордж сжёг бы Red Bull дотла, превратил команду Макса в ничто, кроме пепла, и делал бы это с улыбкой, смехом и удовольствием. Частично он сделал бы это ради Алекса, которого безжалостная машина Red Bull перемолола и выплюнула, прежде чем тот получил реальный шанс доказать себя. Макс задаётся вопросом, винит ли его в этом тоже Джордж — верит ли он, что за стенами Red Bull дремлет зверь, который слушает только Макса, который разрывает всех на части, потому что Макс привёл его в этот мир, и поэтому он подчиняется только ему. На самом деле он никогда не спрашивал Джорджа об Алексе, он только предполагает. Так что, в итоге, Джордж должен чертовски ликовать из-за такого поворота событий. Кристиан Хорнер тоже, перемолотый и выплюнутый монстром, которого многие считают его собственным созданием. Назовите это божественной иронией или чем-то в этом роде. Джордж, вероятно, так и сделает, как только его спросят об этом, и ему придётся высказать своё мнение обо всей этой истории. Возможно, даже без спроса. — Оглядываясь назад, это действительно смешно. — Джордж смеётся и возвращает Макса в реальность. Это совершенно неприятно — слегка, вообще-то, зловеще. — Потому что, если я правильно помню, а я почти уверен, что разве не три дня назад он говорил о том, что не знает, каково моё положение в Mercedes? Даже если бы мог, я бы не спас его от этого позора. В Джордже временами есть что-то беспричинно холодное, и всякий раз, когда Макс улавливает намёк на это, он откладывает это в памяти для дальнейшего использования и анализа. Это проблеск настоящего Джорджа Рассела, завёрнутого в слои и слои представления, или это ещё один фальшивый Джордж Рассел, едва отражающий безжалостную и суровую среду, к которой он решил привязать свою жизнь? Он всё ещё возбуждён. Так что это немного сбивает с толку. — Рад, что ты отлично проводишь время, — фыркает Макс. — Что? — усмехается Джордж. — Ты сказал мне, что празднуешь. Не хнычь теперь. Макс снова фыркает и хватает одно из пирожных. Нечто среднее между пончиком и… круассаном? — Просто все будут очень надоедливыми из-за этого, ты же знаешь. Он разрывает эту пончико-круассановую штуку и игнорирует шипящий звук, который издаёт Джордж, когда часть теста летит по воздуху и оседает в драгоценной машине Джорджа. — И ты думал, что я не буду, или почему ты решил рассказать именно мне? — спрашивает Джордж. — Потому что это, честно говоря, лучшее, что мне могли сказать перед Спа. — Я просто хотел кому-то рассказать, — говорит Макс. — Ты был рядом. — Очаровательно, Ферстаппен, — монотонно произносит Джордж. Если быть с собой честным, Макс, наверное, рассказал Джорджу потому, что знал: реакция Джорджа на новость оправдает решение, которое Макс принял в душной ванной несколько дней — несколько месяцев — назад, вцепившись руками в раковину, в трёх дверях от совета богачей, ожидавших, что он скажет. Бессердечие Джорджа заставляет его чувствовать себя лучше, будто есть действительно что праздновать. Кокаин хорошо справлялся с тем, чтобы давать то же ощущение на короткое время, теперь Джордж лишь продлевает это чувство. — Тебе же это нравится. Очень легко вернуться к ритму их перепалок, споров и оскорблений и забыть обо всём остальном. Особенно когда он всё ещё возбуждён в своих шортах. Джордж клюёт на приманку. Он всегда это делает. Где-то кто-то заключил пари на то, что Джордж абсолютно неспособен не клюнуть на приманку, которую Макс для него расставляет, и они выигрывают. — А тебе нравится быть пассажирской принцессой, — мурлычет он, наклоняясь ближе. Жар снова приливает к щекам Макса при мысли о руке Джорджа на руле, а другой одновременно массирующей его бедро. — Кто бы мог подумать? Стоит ли рассказать всем? Вообще, полагаю, все уже знают. Макс чувствует, как краснеет ещё глубже, и съёживается чуть дальше в сиденье. Всё время не отрывая взгляда от Макса, Джордж перемещает пальцы к кнопке рядом с его сиденьем, которое начинает отодвигаться назад, открывая больше места для ног. Он сглатывает и моргает так яростно, что Джордж перед ним начинает расплываться. — Я думаю, — очень мягко говорит Джордж, — но это всего лишь уловка, чтобы застать Макса врасплох и слабым, и тогда, если он не будет осторожен, Джордж нападёт на него сзади на своей машине, шины врежутся в машину Макса, отправив его в барьер на полной скорости, — ты это заслужил. И ты так терпеливо ждал, не так ли, Макс? Он не гордится этим, но Макс издаёт ужасный звук, когда Джордж произносит его имя, который можно описать только как крайне жалобный стон. Но его нельзя винить, когда Джордж способен произнести его имя с неслыханной мягкостью. Джордж заметил. Конечно, заметил. Это лишь отчасти неловко, потому что Джордж видел Макса в ситуациях и настроениях куда более компрометирующих, чем эта. Получать сексуальные услуги за увольнение своего босса, впрочем, кажется больной игрой, но как только Джордж начинает двигаться через середину, едва избегая коробки с пирожными, любые слова, которые могли бы вырваться из горла Макса в знак протеста, сморщиваются и умирают. Если Джордж считает это равноценной оплатой — неважно. Макс не собирается его поправлять. Машина явно не была создана для того, чтобы быть свидетелем тайного минета, потому что Джордж выглядит чертовски неудобно перед Максом. Его длинные конечности торчат не там, где надо, но он, кажется, полон решимости сделать это, и кто такой Макс, чтобы останавливать амбиции Джорджа вне трассы? Его твёрдый член шлёпается о живот, как только Джордж быстро, привычным движением стягивает его шорты и нижнее бельё. Макс шипит от прикосновения, а Джордж безмятежно улыбается. На мгновение они просто смотрят друг на друга. Всё в Максе натянуто, каждая мышца напряжена и гудит в предвкушении. Его сердце колотится, и это, должно быть, всё ещё действие кокаина в его теле, хотя разум чувствует себя свободным от него, потому что нет комфортного объяснения, почему тело Макса не может отличить минет от Джорджа Рассела от ситуации, когда на него наставлен пистолет. — Полагаю, это окончательно добило бы его, — размышляет Джордж, кончики пальцев скользят по бёдрам Макса, его левая щека приплюснута от того, как она лежит на руке, покоящейся на колене Макса. Для Макса это, честно, очень ужасное откровение, что разговоры Джорджа о Кристиане, когда ему вот-вот отсосут, недостаточно эффективны, чтобы убить его стояк. — Его золотой мальчик любит, когда ему отсасываю я. Жар взрывается у него на лице и шее, и он закидывает голову как можно дальше назад, чтобы Джордж не увидел этого. — Джордж, — стонет Макс, не зная, куда деть руки, и просто впивается в кожаную обивку сиденья рядом с бёдрами. — Нам правда нужно… — Он фыркает. — Можешь просто… — И он ещё и впадает в истерику. Разве не смешно? Голова Джорджа всё ещё лежит на руке, и он выглядит совершенно невозмутимым всей этой ситуацией. Ангельское личико смотрит на Макса снизу вверх. О, Макс уверен, что нет другого человека, который бы овладел искусством агрессивной мимикрии так же эффективно и элегантно, как Джордж Рассел. Он предлагает, но это ловушка. Это ловушка, и Макс заходит в неё с широко открытыми глазами. Он лёгкая добыча. И это очень неловко, потому что Макс выстроил целую личность вокруг того, чтобы быть главным хищником на трассе, и всё же становится добычей невинно выглядящего Джорджа Рассела, строящего ему глаза-блюдца в тесном спорткаре. Он хнычет. Это плохо. Он как эти тупые рыбы, что заплывают прямо в пасть рыбы-удильщика. Как правило: Макс никогда не жалуется на минет, так что Джорджу не придётся сильно стараться. По другому правилу, осложняющему обстоятельства первого: Макс кончает позорно быстро, когда ему отсасывает Джордж. И по третьему правилу: Джордж любит тыкать этим в лицо Максу при любой возможности. (Иногда даже во время процесса, что только заставляет Макса кончать быстрее, так что в целом это очень неудачно. Большинство вещей, связанных с Джорджем и Максом, такие.) — Ты милый, когда краснеешь, — просто говорит Джордж, и прежде чем Макс успевает выдать ещё слово в защиту своей чести и чести своих предков, Джордж опускает голову и берёт член Макса в рот. То, что вырывается изо рта Макса, — это нечто удушливое, не решившее, быть ли шипением, стоном или хныканьем. Очень красноречиво. По четвёртому правилу: Джорджу не нравится, когда его хватают за голову, когда он кому-то отсасывает, так что Макс воздерживается от этого, а значит, ему всегда остаётся только хвататься за воздух или, как в данном случае, за кожу мерседеса Джорджа. В конце концов он решает ухватиться за подголовник пассажирского сиденья. Его футболка уже прилипла к спине, замечает он, когда выгибает спину вперёд в тот момент, когда Джордж почти полностью отпускает его член, оставляя лишь кончик между губ, пока большим пальцем проводит по чувствительному участку. Он снова опускается вниз, и на этот раз Макс не может сдержать стон, что вырывается из его горла. Зубы Джорджа скребут по коже его члена в том, что должно быть улыбкой в ответ на реакцию. — О, чёрт, Джордж. — Макс извивается на пассажирском сиденье, пока Джордж водит языком по нижней стороне его члена. — Ты никогда не думал заняться этим профессионально, потому что у тебя реально хорошо получается. Вообще-то — о, чёрт! — не делай этого с другими людьми. И ещё, когда ты планировал рассказать мне об этом своём свидании? Джордж делает такую штуку, когда он не столько двигает ртом вверх-вниз, сколько прижимает член Макса к нёбу, где он встречается с костяной частью нёба Джорджа, и это сводит Макса с ума. Это как колдовство, и да, Макс смутно осознаёт, что ведёт себя как тот, кто никогда не испытывал минета. — Тебя, наверное, сожгли бы на костре за такое, — стонет он, непроизвольно подбрасывая бёдра вверх, навстречу рту Джорджа, который, надо отдать ему должное, лишь слегка подавился. Ногти Джорджа впиваются в его тазовые кости, когда тот твёрдо прижимает его обратно к сиденью. Усадив его на место, Джордж оставляет руки там, и Макс чувствует себя загнанным, как безумное животное. — За колдовство, вроде. Макс не сводит глаз с потолка машины, потому что знает, что как только он встретится взглядом с Джорджем, он кончит. Он продолжает яростно моргать. Что-то влажное скапливается в уголках его глаз. Макс моргает, будто от этого зависит его жизнь. — Джордж, — хнычет он. — Джордж, Джордж. Ты же… — Джордж сосёт особенно сильно. — Чёрт бы тебя… — Он заканчивает фразу невнятной мешаниной слов. Потолок машины — его спасение. Это как пытаться избежать взгляда Медузы, с которой Джордж Рассел успешно соперничает почти каждые выходные. Это как карабкаться из ада, и он не должен смотреть, не оборачивайся — в машине тихо, если не считать собственного прерывистого дыхания Макса, от которого, наверное, уже запотели стёкла. Когда Макс всё-таки опускает взгляд — что неизбежно — Джордж уже там, встречая его глаза своими бирюзовыми, ставшими тоньше из-за расширенных зрачков. Его рот почти у таза Макса — вся длина его поглощена Джорджем. Макс каменеет, не может пошевелиться, не может отвести взгляд, и Джордж делает ещё одино отсасывающее движение, член упирается в нёбо, язык скользит по его головке, и всё это время он не прерывает зрительный контакт, и — Макс дёргается, стонет, напряжение в мышцах лопается, и тогда он кончает без предупреждения в рот Джорджа. Не жалуясь, Джордж проглатывает, и Макс думает, что будь это физически возможно, он бы кончил снова только от этого. Раздаётся хлюпающий звук, когда Джордж отстраняется, и Макс шипит от последнего ощущения, обмякнув полностью. — Боже мой, ты невыносим, когда не стоишь на коленях, Ферстаппен, — вздыхает Джордж, и ему удаётся звучать очень непринуждённо после того, как всего несколько секунд назад он проглотил сперму Макса. — Ты хоть когда-нибудь перестаёшь говорить? Он щёлкает по обмякшему члену Макса, отправляя его на верхнюю часть бедра, отчего Макс вздрагивает. И вот так чары, под которыми был Макс, развеяны. Джордж Рассел снова воплощённое зло. — Не вымажешь мои сиденья спермой. Они на заказ. Кроме того, я собирался сказать тебе в Спа, что эти договорённости заканчиваются. — Ты только что всё закончил в Канаде. Конечно, только после того, как вытрахал Макса, кайфуя от адреналина своей первой победы в сезоне. С Джорджем в этом отношении всегда одно и то же. Он сжалился над Максом двумя неделями позже в Шпильберге после схода Макса и своего собственного посредственного пятого места и разобрал Макса по косточкам в туалете своего самолёта. Иногда Макс задумывается, не хочет ли Джордж время от времени быть тем, кого трахают, однако до сих пор он не подавал тому никаких признаков, и Макс не будет тем, кто предложит, особенно когда Джордж любит набрасываться на него как одержимый, и особенно не тогда, когда Джордж, к огорчению Макса, так чертовски хорош в тех нечестивых, грязных вещах, что делает с ним. — Брось меня снова в Венгрии, — добавляет Макс, наконец чувствуя, что может двигаться, и тут же натягивает трусы обратно. — Мы не можем расстаться, Макс. Мы не вместе. Джордж перемещает свои длинные конечности обратно на место водителя. Парами кликов по одному из двух экранов в машине он открывает окно со стороны пассажира, и Макс приветствует свежий воздух, стирающий любые признаки сексуальной активности. Вместо этого машину наполняет солёный запах моря. Это мгновенно проясняет его мысли. Впервые с тех пор, как они сюда приехали, Макс замечает, что Джордж привёз его на какой-то утёс с видом на бескрайнюю синеву Средиземного моря. Это очень красиво. Наверное, достаточно уединённо, чтобы никто не снял случайный кадр с настоящим Максом Ферстаппеном, выглядывающим из Mercedes AMG-One Джорджа в пост-оргазме. Макс кладёт руки на подоконник и подпирает ими подбородок. Краем глаза он осознаёт, что Джордж наблюдает за ним. — Это был твой план? Привезти свою Карли сюда и вылизать её в этой машине? — Макс ухмыляется. — Очень стильно, Джордж. — Если хочешь знать, нет, я просто выбросил деньги на яхту зря, которая, наверное, до сих пор ждёт в гавани. — О-о-о, — причитает Макс, — ты такой романтичный. Если бы я знал — Джордж Рассел, романтик! — я бы давно тебе сделал предложение. Вы собирались вместе смотреть закат? Кормить друг друга выпечкой? Джордж пинает Макса по бедру, но не отстраняется после, а только обвивает своими длинными ногами его бёдра и ногу. Он откидывается на дверь. — Ты чертовски раздражающий. Не может быть, чтобы я был единственным, кто говорит тебе это еженедельно. Окно почти не издаёт звука, кроме тихого свиста, когда Джордж тоже опускает своё, чтобы откинуть голову назад. Это заставляет Макса снова сесть прямо, чтобы наблюдать за Джорджем, изучать длину его шеи и все мышцы на ней. — Может, мне стоит отправить Хорнеру открытку, — размышляет Джордж. — Ты ещё увидишься с ним? — Кристиан будет в Милтон-Кинс завтра, — отвечает Макс. — Я прилечу только после. Так что, надеюсь, нет. На это Джордж мычит — в знак согласия или просто подтверждения, Макс может только догадываться. Будто притянутый к ним, Макс обнаруживает, что его пальцы скользят вверх-вниз по рельефной икре Джорджа. Макса завораживает, как Джордж, кажется, целиком состоит из стройных мышц. — Ты можешь оплатить ужин в Спа, полагаю, — говорит Джордж спустя какое-то время, пока Макс водит пальцами по его икре. Он изучает его через машину. Оба они устроились у своих дверей. Между ними — пустое пространство. Глаза Джорджа тоже открыты, почти приглашающе. — С каких пор мы ужинаем вместе? — Макс приподнимает бровь, но мысленно всё равно отмечает придумать потенциальный план побега на случай, если кто-то спросит о его местонахождении или попытается втянуть в разговор или небрежные приглашения, которые не должны быть небрежными. — С тех пор как ты добился увольнения своего богомерзкого босса, конечно. — Что-то коварное сверкает в бирюзовых глубинах глаз Джорджа. — Ты можешь рассказать мне, и, возможно, я смогу избавиться от Тото. — Я не знал, что ты хочешь от него избавиться, — признаёт Макс, и Джордж склоняет голову набок. — Ты очень мало знаешь обо мне, Макс. Это правда, потому что всякий раз, когда Макс снимает с Джорджа ещё один слой, открывается ещё один, более фальшивый, чем предыдущий, и Макс остаётся царапать двери витрины, в которую Джордж его запер и отказывается выпускать. — И чья же в этом вина? — парирует Макс, внезапно скорее раздражённый. Как ни странно, Джордж выглядит довольно неловко от слов, которые ему только что бросил Макс. Он смотрит немного ошеломлённо. Это не так уж удивительно, если Макс на секунду задумается, потому что Джордж не любит ничего хоть отдалённо настоящего и мягкого между ними. Настоящая ненависть — это нормально, потому что она не так сложна. По крайней мере, он ещё не отстранил свои ноги от Макса. — Я оплачу ужин, — добавляет Макс, когда Джордж наказывает его молчанием вместо того, чтобы оседлать коня словесной войны и вступить с ним в бой. На это Джордж смягчается. Очень тихий вздох срывается с его губ, и он склоняет голову набок. Его каштановые волосы падают на лицо. — Мы всегда можем выставить счёт Хорнеру, — ровно говорит Джордж, по сути предлагая мир. — Может, он спрыгнет со скалы, узнав, что ты ужинаешь со мной из всех людей. Как ни странно, Макс не особо возражает против бесчувственности Джорджа. Джордж ухмыляется ему, всё ещё немного зловеще. И по правде говоря, Кристиан, наверное, и впрямь спрыгнул бы со скалы, если бы когда-либо узнал, что Макс сидит в Mercedes AMG-One Джорджа Рассела и празднует его увольнение с человеком, который отправил бы Макса на корм рыбам так же быстро и безжалостно, как Red Bull поступил с Кристианом. — Будь честен, Макс, — говорит он тогда. Ему стоит продолжать произносить имя Макса так вечно, пока его сердце не остановится. — Почему ты сказал мне? На долю секунды Макс думает солгать Джорджу, но он не Джордж и не может врать ему убедительно. Не так, как Джордж может врать Максу. — В основном ради торжества справедливости, — отвечает Макс. — Я думаю… я надеялся, что ты отреагируешь именно так. Вообще-то, мне кажется, я знал, что так и будет. Джордж ухмыляется. — Не хмурься, детка, — говорит он. — Я прав, и слава богу, что от него избавился.