Мэддисон: секрет, который Хоукинс не должен был знать

Погода сегодня была на удивление хорошей — настолько, что она сама по себе казалась подозрительной. Солнечный свет струился сквозь тонкую вуаль утреннего тумана, ложился на крыши нашего городка мягким золотистым покрывалом, будто пытаясь скрыть под собой всё плохое. Воздух был свежим, наполненным запахом мокрой травы и чего-то сладковатого — может быть, яблок, падавших с деревьев на заднем дворе старого дома по соседству. Но несмотря на это утреннее спокойствие, в груди у меня распухал тяжёлый, вязкий комок тревоги. С каждым шагом, с каждым вдохом и взглядом в окно я ощущала, что день будет не обычным. Внутри будто что-то шептало: запомни, как выглядит это небо. Завтра оно будет другим. Пятница. Мой нелюбимый день. Для других — почти праздник. Для меня — обряд. Каждую пятницу, уже двенадцать лет, мы ехали в лабораторию за пятнадцать километров от нашего городка. Это было так же неизбежно, как смена времён года. Я повернулась к шкафу, выбрала короткие джинсовые шорты и полосатый топ. Погода позволяла что-то лёгкое. Волосы — длинные, чуть вьющиеся на концах — я собрала в высокий хвост. Посмотрела в зеркало. Лицо бледное, под глазами лёгкие тени. «Выгляжу нормально?» — спросила я свой отражение. Оно не отвечало. Я просто надеялась, что мама сегодня не придерётся. ⸻ Спустившись вниз, я увидела маму в гостиной. Она стояла над дорожной сумкой, аккуратно перекладывая какие-то папки, медицинские карточки, бутылку с водой, обезболивающие. Она выглядела... уставшей. Не гламурно-уставшей, как в плохих фильмах, а по-настоящему. Её идеальные волосы были слегка растрёпаны. Платье помято у талии. Она даже не заметила, как уронила одну из папок на пол и наступила на уголок. Я замерла в дверях, наблюдая. — Мам? — тихо позвала я. Она будто не услышала. Смотрела на содержимое сумки так, словно там лежала не одежда, а счётчик времени, отмеряющий последние секунды. — Мам? — повторила я, подходя ближе. — Всё хорошо? Она вздрогнула. Словно её выдернули из другого мира. На секунду в её глазах проскочил страх. Настоящий. Не маска, не раздражение — страх. Но в следующую секунду она натянула улыбку — такой же фальшивой она была последние годы. — Всё нормально, Мэддисон, — сказала она тихим голосом. — Просто... просто собери свой рюкзак. Мы задержимся в Хоукинсе. — В Хоукинсе? — я нахмурилась. — Надолго? Она подняла на меня взгляд. Тот самый — тяжёлый, строгий, который давал понять: разговор окончен. — Собери рюкзак, — повторила она. — Пожалуйста. «Пожалуйста» — впервые за долгое время. Это меня испугало сильнее, чем всё остальное. ⸻ Поднимаясь к себе в комнату, я поймала себя на мысли, что почти не помню моментов, когда мама была по-настоящему ко мне добра. Когда я была маленькой — да. Она читала мне книги, делала мне косички, целовала на ночь. А потом... всё исчезло. Когда мне исполнилось десять, будто кто-то переключил выключатель. Мама стала отдаляться. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. А затем она начала меня... бояться? Или ненавидеть? Я не знаю. Но помню один эпизод. Я тогда случайно разбила стакан на кухне. Маленькую тонкую стеклянную вазу. Мама закричала так, как будто я подожгла дом. Она схватила меня за плечи и встряхнула. Сказала: «Ты должна быть осторожнее, Мэддисон. Ты не имеешь права ошибаться!» Я тогда плакала. Она — нет. С тех пор я почти всё время была одна. Домашнее обучение, книги, редкие прогулки. И каждую пятницу — лаборатория. ⸻ Мы ехали туда молча. Машина шуршала по асфальту, лес медленно смещался с обеих сторон дороги. Солнце отражалось на стёклах так, что казалось — мы плывём по свету, а не едем. Отец сидел за рулём. Он тоже выглядел напряжённым. Плечи зажаты. Пальцы слишком крепко сжимают руль. — Мы... надолго в Хоукинсе? — попыталась я ещё раз. Отец взглянул в зеркало. И тоже отвернулся. — Просто соберись, хорошо? Нам нужно быть там какое-то время. — Но почему? Тишина. Звук двигателя стал единственным ответом. Я откинулась на сиденье. Они что-то скрывали. И не просто что-то — что-то огромное. Я чувствовала это каждой клеткой кожи. ⸻ Лаборатория всегда была одинаковой. Серое бетонное здание, без вывески, без адреса. Только металлические ворота с кодовым замком. Мы заехали, как всегда, через задний вход. Там, где никогда не было людей. Иногда мне казалось, что я — какой-то секрет, который необходимо спрятать от мира. Мы вошли внутрь. Белые, стерильные коридоры. Холодный воздух, пахнущий хлором. Свет ламп, от которого болели глаза. И наконец — моя комната. Точнее, комната, предназначенная для процедур. Она не менялась. Та же пустота. То же кресло. Те же ремни. Когда я была маленькой, я боялась этих ремней. Думала, что если закричу, меня отпустят. Но когда я кричала — никто не приходил. Сейчас я уже не боялась. Я просто... принимала. Села. Вложила руки и ноги в ремни. Врачи вошли. Их трое. Сегодня — четверо. Один из них что-то записывал в блокнот, бросая на меня косые взгляды. Будто пытался решить сложную математическую формулу, глядя на человека. — Давление в норме? — спросил один у другого. — На удивление, да. После прошлой пятницы я думал, что показатели упадут. — Возможно... — сказал третий. Его голос был слишком спокойным. Они говорили обо мне так, будто я — оборудование. Мне взяли кровь. Потом ещё. Потом ещё. Одна пробирка, вторая, шестая, одиннадцатая. Чувство слабости расползалось по телу, как холодная волна. В какой-то момент мне стало плохо — но я сделала глубокий вдох. Нельзя показывать слабость. Им это не нравится. — Молодец, Мэддисон, — сказал один из врачей. «Молодец». Словно я щенок. ⸻ Меня отвели обратно к родителям. Мама — всё такая же отстранённая. Отец — со взглядом, будто он совершает преступление, просто находясь рядом со мной. — Отдохнёшь в машине, — сказал он тихо. Мы вышли на улицу. Я вдохнула свежий воздух, который пах свободой. Но это была иллюзия — свобода исчезала, стоило мне шагнуть внутрь машины. ⸻ Дорогу до Хоукинса я помню плохо. Слабость накрыла меня, как одеяло. Голова кружилась, руки слегка дрожали. Но сквозь это я заметила кое-что. Родители шептались. Очень тихо. — Это слишком рано. — У нас нет выбора. — Она может... — Тсс. Не при ней. О чём они говорили? О ком? Обо мне? Я закрыла глаза, сделав вид, что сплю. Иногда это лучший способ получить ответы. ⸻ Дом в Хоукинсе выглядел... странно. Он был слишком чистым. Слишком новым. Как будто его построили вчера. Двухэтажный, светло-жёлтый, с аккуратной белой верандой и окнами, которые отражали небо так, что в них трудно было увидеть интерьер. Внутри запах — сильный запах свежей краски. На кухне — ни одной чашки. В шкафах — по одной вещи. Как будто дом не для жизни. А для укрытия. — Это... временно? — спросила я. Отец кивнул. — Да. Всего несколько недель. Мама не сказала ни слова. ⸻ Когда я поднялась в комнату, то услышала их голоса изнизу. Они думали, что я не слышу. — Ты понимаешь, что дальше так не выйдет? — У нас нет выбора. Мы дали обещание. — Она — ребёнок! — Она — не обычный ребёнок. Тишина. Потом шёпот. — Что, если она узнает? — Она уже начинает подозревать. — Нужно поторопиться. Меня пронзил холод. Как будто всё, что я до этого считала своей жизнью, было тонким стеклом, а сейчас на него начали нажимать изнутри. ⸻ Я подошла к окну. Вечерний Хоукинс выглядел спокойным. Лес, дорога, пара машин. Воздух дрожал от жары. И всё же... Я почувствовала что-то странное. Как будто кто-то смотрит. Из леса. Из тени. Из самого города. Я прикрыла глаза. А потом услышала шорох. Где-то за домом. Что-то двигалось в кустах. Я подошла ближе к стеклу. Тень. Быстрая, чёрная, неровная. Сердце ухнуло вниз. — Папа...? — позвала я тихо. Но тень исчезла. А внутри у меня появилось чёткое, холодное знание: Здесь, в Хоукинсе, всё только начинается. И мне предстоит столкнуться с тем, о чём я даже не могла подумать.