it’s all about the power

Земля промерзла настолько, что холод пролезает сквозь циновку и щиплет ноги. Огня от костра едва хватает, чтобы просушить ботинки и согреть негнущиеся уже пальцы. — Тебе не место на севере, — говорит светловолосый парень со странным взглядом из беженцев, к которым он прибился на входе к лесу. Они приняли его с подозрением, но у него была еда и лекарственные травы, а так далеко вглубь континента таким не разбрасываются. — Я знаю, — отвечает он. Голос звучит чуждым, незнакомым, он в последнее время очень редко им пользуется. — Мне нигде не место. Разве что, в могиле. Легкие взрываются кашлем, ставшим уже привычным за последние недели. Однажды он уберет руку от лица, увидит на ней кровь и вздохнет с облегчением. Но сейчас этого не происходит, так что он просто моргает, глядя на пламя, не особо обращая внимания на людей, сидящих с ним рядом. Он чувствует прикосновение чьей-то руки к своему запястью, вскидывает голову, поворачиваясь в сторону. Странный парень теперь стоит перед ним на коленях, наклонившись к его руке, ведет пальцем по линиям на его ладони, а потом поджимает губы, отпуская его. — Нет, — говорит он. У него непривычный уху акцент — он как будто даже звонкие звуки произносит с тихим шипением. — Там тебе тоже места нет сейчас. Рассказать тебе историю? Он кивает, помедлив, и парень расплывается в широкой, счастливой улыбке. Следующие слова он негромко произносит, наклонившись к его уху, и от них по коже пробегают мурашки: — Ты умрешь в руках того, кого любишь. Он вздрагивает, встряхивает головой, отворачиваясь снова к костру. Шрам на предплечье вспыхивает болью. Он отвечает тихо, с так и не ушедшей из груди глубокой печалью: — Это жестоко. Не надо меня обнадеживать. *** Минги не знает, что холоднее — пальцы Юнхо, прилипшие к позвонкам на его шее, или его сердце, льдинками разлетевшееся по каменному помосту в центре городской площади. Минги не видит лица Юнхо, потому что он в его ногах, на коленях. Он не пытается держать спину прямо, ему всегда плохо давалась напускная гордость. Церемониальная рубашка покрыта кровью и давно не выглядит белоснежной. Минги чувствует ее металлический запах, он оседает на языке, небе, стенках горла. У него сломано ребро, а рука, в которой он держал свой меч, висела бы вдоль тела бесполезной тяпкой, не будь его запястья связаны. Он их уже не чувствует и пытается убедить себя в том, что не чувствует и того, как Юнхо бездумно выводит круги пальцем по его коже, зная, что толпа этого, конечно, не замечает в своем экстазе. Юнхо часто это делал — трогал его . Последний раз — вчерашним утром. Солнце заливало покои Минги сквозь узкие окна, покрытые полупрозрачными витражами. Минги не спал ни эту ночь, ни семь предыдущих. Его тошнило, когда лучи света касались его измученных бессонницей глаз. Юнхо держал его голову на своих коленях, перебирал его волосы и гладил по шее. Делал это с такой бесхитростной и спокойной заботой, что Минги и правда ему во всем поверил. Вчера Юнхо намечал на его коже точки, которых будет касаться губами с таким трепетом, будто Минги — хрустальный. Сегодня… Минги чувствует тупой болезненный укол в своей перетянутой веревками груди, когда думает о том, что Юнхо сделает с ним сегодня. Он не видит лица Юнхо, но видит, с каким обожанием смотрят на него, возвышающегося над всеми, люди на площади, с каким неистовством они скандируют его имя. Минги знает, что Юнхо счастлив, что ему приходится бросать взгляд вверх, поднимая красные у нижних век глаза, чтобы остановить подступающие слезы. Это хорошо, потому что Минги своей короне рад никогда не был, а Юнхо она и правда к лицу. Это хорошо, потому что, наверное, Юнхо и правда сможет жить дальше и без него, и Минги жаль только, что он этого не увидит. Вчера Минги думал сбежать, почувствовав внезапную смелость, когда Юнхо вдруг поцеловал его, вместо того, чтобы, как всегда, отвернуться. Взял лицо Минги в свои ладони. Посмотрел ему в глаза с леденящей решимостью. Прижался к его губам своими, сцеловывая его страх, его горе, его одиночество. Сказал, что любит. Уговорил остаться, взять ответственность. Вчера Минги решил, что если это вместе с Юнхо, то он обязан справиться. Сегодня Юнхо выводит на его шее линию, по которой будет рубить ему голову. *** Минги умеет наблюдать, а больше — ничего не умеет. Едва он начал ходить, как его вырвали из рук кормилицы, одели в шелка и бархат и бросили к подножию отцовского трона, как диковинный сувенир, красивую заморскую игрушку. Своего места ему положено не было, и он стоял подле отца часами, не осмеливаясь пошевелиться — его достаточно раз наказали, когда он, в силу возраста, еще не успел понять правил. Слушаться он научился еще до того, как сказал свое первое слово. Тронный зал был холодным, комната для совещаний — обжигающе теплой из-за вечно горящего в ней камина. Минги таскали из одного места в другое, и ни одно он не мог назвать своим домом. Мать он никогда не видел, потому что ее спрятали от посторонних глаз при каком-то монастыре сразу после родов. Она была чужеземкой, наглой и громкой, и оказалась годна только тем, что единственная из всех королевских наложниц смогла подарить Его Величеству сына. Тихого, неловкого, невзрачного. Совсем не подходящего на роль наследника. Каждый новый детский плач, взрезающий воздух в женском крыле замка, мог стать последним звуком, который Минги бы услышал, потому что его заперли бы в башне, если бы только все они перестали рожать девочек. Но над королем будто висел злой рок, потому что кроме Минги сыновей у него так и не появилось. Минги умеет наблюдать — кроме этого заняться ему было нечем, пока он не вырос достаточно, чтобы его дни заполонили бесчисленные уроки, сброшенные на него отцом сквозь зубы. Он знает, что не похож на других людей в королевстве, которым должен будет править. Разрез его глаз сильно уже, чтобы защищаться от ветра, а кожа смуглая, поколениями тлевшая под ярким, безжалостным солнцем — мама его, говорят, была пустынной воительницей, сражалась, как тигрица, когда пришли за ее племенем. Говорят, конечно, шепотом, когда думают, что их никто не слышит, но никто не хочет, чтобы следующим королем был сын дикарки и тирана. Минги — не похож ни на одного из них, но у него ее лицо и его кровь, и это все, что волнует народ, потому что говорить с народом ему не дозволено, да он и не умеет. Он растет не в роскоши, а в тесной клетке, не в любви, а в презрении. Он не хочет власти — но он ее получит. *** Юнхо старше его на полгода, но кажется, что лет на десять. Он сын отцовского генерала, и пока Минги стоит подле короля на публичных казнях, заставляя себя не отворачиваться, Юнхо сопровождает отца в походах. Спит в предбаннике шатра, слушая, как его отец предается похоти с деревенскими девушками, не желающими этого, собирает мечи и стрелы с убитых на поле боя, когда заканчиваются битвы. Минги смотрит на то, как проливают кровь — Юнхо топчет ее ботинками, измазывается в ней полностью. Они оба слишком рано и слишком близко знакомятся со смертью, но Юнхо знает ее терпкий гнилостный запах, знает, что в ней нет никакой чести. Своего отца он тихо ненавидит, мечтая прирезать его во сне, когда тот опять напьется вина и забудется в своей мягкой постели. Минги такой роскоши себе позволить не может. Юнхо приставляют к нему, когда им обоим по десять, и они друг другу не то чтобы нравятся. Минги слишком много молчит, а его выражение лица всем вокруг кажется высокомерным, хотя он просто не знает, как правильно показывать свои эмоции — его растили люди, боящиеся лишний раз принцу улыбнуться. Минги даже не знает, какие именно эмоции он испытывает, и никто не торопится ему объяснять. Юнхо — сын полка, и он не только хорошо обращается с мечом, но еще и язык у него правильно подвешен. С Минги он его не использует, потому что все слишком хотят, чтобы он с будущим королем подружился, а Юнхо терпеть не может делать то, что от него кто-то хочет. Юнхо ведет себя так, как будто он в своей жизни свободен, а Минги глупо ему верит, и от того — ненавидит. Однажды на тренировку Юнхо приходит с уродливо разбитым носом и пропитавшейся на спине кровью рубашкой, протягивает Минги руку, смотря на него своими пронзительными черными глазами с такой злостью, как будто бы это он был причиной всех его невзгод и наказания. Позже, ночью, Минги узнает, что вовсе не как будто, что генерал и правда при всей прислуге отвесил собственному сыну десять ударов плетью за то, что Юнхо его не слушался и все еще не втерся Минги в доверие настолько, чтобы тот начал считать его названным братом. Минги подслушивает этот разговор, затаившись в своем укромном месте рядом с кухней, и это первый раз, когда он чувствует что-то настолько яркое, чему даже названия дать не может. Это не первый раз, когда кого-то из-за него наказывают, но первый раз, когда это становится для него неожиданностью. Ему кажется, что он ничего, кроме плохого, никому дать не может, и если все, что от него людям достается — это кровь и плети, то он не хочет здесь оставаться. Минги вытирает злые слезы, восстанавливает дыхание, твердо решает уйти из замка, в лес, и дождаться, пока его от жизни избавят дикие волки. Если повезет, падальщики обглодают его кости, и он совсем перестанет существовать в этом мире досадной ошибкой и помехой. — Дурак, — ругается на него Юнхо, выследивший его первее стражи. Он позволяет себе плохо скрываемую радость, когда замечает блестящие в глубине оврага глаза, и на лице Юнхо кроме азарта — спрятанное за паникой беспокойство. Минги сидит внизу, грязный, мокрый и неподвижный, его нога вывихнута, и Юнхо приходится тащить его на себе, закинув на плечо его руку и придерживая его за талию. — Тут дикие звери и дикие люди, ты что, хочешь, чтобы тебя сожрали? — Да, — признается Минги, не может сдержаться и начинает плакать. Юнхо от неожиданности сажает его в пожухлую листву, опускается на корточки напротив, а потом зажимает ему рот ладонью, громко шикая. — Дурак, — повторяет Юнхо и смотрит на него так, как будто бы впервые видит по-настоящему. Минги не хочет, чтобы он его видел, но сделать с этим уже ничего не может. Юнхо приставляют к нему, когда им по десять, но не покидать свое место подле него сам он решает, когда ему уже одиннадцать. Минги привыкает к нему рядом, хоть и запрещает себе это делать, и, может, дает с собой подружиться, чтобы Юнхо больше никогда не ударили плетью. Он знает, что это притворство, но все равно тянется за его теплом, за его светом, за его любовью. Им по четырнадцать, когда Минги даже начинает верить, что этого заслуживает. *** Минги любит читать. Вся его спальня, скрытая от посторонних глаз, завалена книгами, от церковных до художественных. Больше всего ему нравятся истории про королей и рыцарей, добрых сердцем, благородных и честных, таких далеких от правды. В книгах кухонные служанки становились принцессами, в реальности они покидали королевские покои на дрожащих ногах, одергивая грязные подолы юбки, и даже если со временем их живот округлялся, никто никогда не признал бы рожденное ими дитя больше, чем досадной оплошностью, неизвестно еще от кого нагулянной. Детям от признанных наложниц не то чтобы везет сильно больше, может, даже и меньше. У Минги могло бы быть много сестер, но ими не дорожат настолько, чтобы помочь им выжить перед лицом различных хворей. Тех же, кто дотягивает до отрочества, раздаривают союзным странам для пустых династических браков. И если король решает, что союзы ему больше не нужны, то кровь дочерей проливает с не меньшим равнодушием, чем тех, с кем сам их и породнил. Принцесс, которых оставляют при замке, Минги не видит. Одна из них — нареченная Юнхо невеста. В книгах любви неважно, кто какого происхождения, что с этими людьми происходило раньше. Принц входит на первую страницу чистым листом, не замаранный ни грязью, ни борделями, ни любовью к поркам и жестокости. Они не болеют припадками, не страдают малокровием, не умирают от внезапных недугов, едва достигнув двадцатилетия. Они красивые, обходительные и такие пустые, что попросту не могут чувствовать никакой боли. Принцы улыбаются, и жизнь открывает перед ними все двери. Минги улыбается только Юнхо, а может, стоило улыбаться жизни, потому что Юнхо его улыбки, наверное, мало трогают. Про Юнхо сказок не пишут, поэтому он всегда морщится, когда застает Минги за книгами. — Глупости это, — говорит Юнхо, выхватывая из его рук сборник легенд, вчитывается. — Скормил ее тело рыбам? Странные у тебя понятия о романтике. — Одну из этих рыб подадут принцу на ужин, и он найдет в ее брюхе кольцо, которое подарил доброй служанке, — объясняет Минги, краснея до самых ушей. — Он поймет, что она не бросила его, что ему соврали, что она убежала с его подарками, что ее убили. — И что? — спрашивает Юнхо. — Она оживет, и они будут жить счастливо? — Нет, конечно, — снова вспыхивает Минги. — Принц казнит всех негодяев, а кольцо будет носить на пальце, как напоминание, и ни на ком не женится до самой своей смерти. Юнхо смотрит на него очень странным, растерянным взглядом. — Разве ты все это читаешь не ради счастливых концовок? — Но это счастливая концовка, — удивленно отвечает ему Минги. — Негодяи получили по заслугам. Справедливость восторжествовала, любовь победила. — Победила? — с еще большим недоумением спрашивает Юнхо, садясь рядом с ним на подлокотник кресла и подцепляя за корешок другую книгу, лежащую на столике рядом. Разглядывает ее, продолжая делать вид, что ему не интересно. — Да. Принц ведь остался ей верен. Значит, любил по-настоящему. Юнхо фыркает, округлив глаза, но больше вопросов не задает, листает страницы, понемногу, но втягиваясь. Минги не рассказывает ему, что про то, чего он хочет, в сказках и легендах не пишут. Солнце липнет к коже Юнхо, уставившегося в книгу, нахмурившись, и делает его кожу еще золотистее. Минги отворачивается, и убирает этот момент в свою маленькую сокровищницу. *** Их много, моментов. Минги ворует их украдкой, пока может: Юнхо поскальзывается на берегу пруда, когда Минги убеждает его в том, что видит на дне что-то блестящее. Глина скользкая, это всем известно, но достаточно грустно свести брови и признаться, что он и сам бы посмотрел, вот только водяных духов побаивается, чтобы Юнхо, закатив глаза и громко сообщив, что никаких водяных духов не существует, полез проверять сам. Его ноги взлетают в воздух, и он плюхается на свою тощую задницу, вскрикнув, катится вниз на сверхчеловеческой скорости, влетая в мутную, илистую воду. Минги смеется, запрокинув вверх голову, над этим зрелищем: — Не зная, одного водяного я точно вижу. Юнхо смахивает с волос кучку водорослей, смотря на него сердито и ошеломленно. — Ты это что… Нарочно придумал? — с неверием спрашивает Юнхо, отплевывая попавшую в рот грязную воду. Минги разводит руками, хитро ухмыляясь, и хохочет только громче, когда Юнхо, как настоящее болотное чудище, взбирается вверх по берегу на четвереньках и за ногу утягивает его к себе. Вода уже ледяная, в замок они возвращаются грязные, продрогшие, пропахшие тиной, получают от главной служанки тысячу сдобренных ругательствами подзатыльников, а еще весь вечер снимают с себя пиявок. Но Юнхо смеется очень много и по-детски, и из его взгляда пропадает ненадолго тоска, смешанная с чернотою. Конечно, Минги дорожит этим воспоминанием. И: Тем, как они сидели под деревом ранним утром после королевской охоты, пока все остальные знатные мужчины отсыпались после грандиозной попойки. Было очень тихо, Юнхо уткнулся подбородком в свои притянутые к груди коленки, смотрел вперед, на подернутое туманом поле. Они ни о чем не говорили, просто были рядом. И: Лошадь Минги споткнулась о корягу, когда он гнал ее по болотистой местности, потому что ему приказали это сделать. Юнхо вытащил его ногу, застрявшую в стремени, прижатую тушей лошади, бившейся в конвульсиях, чудом увернувшись от ее дергающихся в воздухе копыт. Держал его все время, что до них добирались королевские ловчие. Закрыл ему глаза, когда лошадь испустила дух. И: Тем, как Юнхо взял его за руку на утренней молитве, когда дыхание у Минги начало сбиваться и он стал путаться в словах. Вчера отец заставил его стоять у трона весь день, не разрешая отходить ни во время перерывов на трапезы, ни по другим причинам. И: Тем, что Юнхо в тот день стоял вместе с ним, но у стены, и тоже не покидал тронного зала, хотя ему было можно. И: Когда у Минги шла кровь, Юнхо ее сцеловывал, уверяя его, что это куда лучшее лекарство, чем целебные отвары. И: Мокрая рубашка, прилипшая к его телу, блестящая влажная кожа на шее. Спокойный профиль в лучах утреннего солнца, отблески рассвета в глазах-блюдцах. Успокаивающий шепот рядом с ухом. Мозоли от меча на ладони, сжимающей его руку. Сухие, потрескавшиеся губы, которые, будто, не умели ни с кем обращаться ласково. Минги собирает их все, потому что помнит, что они не навсегда. Это не имеет для него значения. *** Ему исполняется шестнадцать, и он больше не похож на нескладного ребенка. Его плечи раздаются, поспевая за ростом, лицо начинает становится красивым. На него смотрят уже не только со страхом и недоверием, но и с интересом, потому что он, может, и не похож на отца, но похож на мать, а она не зря была единственной, кого оставили в живых из ее племени и увезли сюда. На спарринге он впервые умудряется сбить Юнхо с ног, зажать его вертлявое тело бедрами, придавить к земле запястья. Юнхо дышит тяжело, смотря на него волком, но еще у него краснеют уши, и Минги теряется, когда от этого взгляда его обдает теплом изнутри, но не тем, к которому он успел привыкнуть. Грудь Юнхо ходит ходуном, и он вырывается из его хватки, но не ловит его в ответ, чтобы перевернуть на спину, как должен сделать для победы, а отползает назад и вскакивает на ноги, буравя его темным, обжигающим взглядом. На Минги и правда много кто сейчас так смотрит, но никогда раньше — Юнхо, и он не знает, что с этим делать. Он думает об его ошеломленном лице, покрасневшей шее, тонкой линии бедер, неестественно худых для его телосложения коленках. Он делает с собой в своей постели вещи, о которых не пишут в сказках, и избегает Юнхо неделю, потому что не может смотреть в его глаза, зная, что он запачкал семенем свои ладони, представляя их над своим членом. Неделя заканчивается тем, что отец, разозленный тем, что Минги из гадкого утенка стал диким лебедем, решает отослать его на приграничье, мол, чтобы он набрался боевого опыта. Юнхо не спрашивают, хочет ли он поехать с ним. В дороге Минги кажется, что тяжелее всего ему придется из-за этого нового стыдного открытия, что Юнхо ему нравится совсем не по-дружески. Он ужасно ошибается. С каждым днем, приближающим их к границе, Юнхо мрачнеет все сильнее, становится отстраненным, раздражительным. Полторы прекрасных, наивных недели Минги тешит себя мыслью, что это из-за него, пока они не оказываются на месте. Войну он представлял себе иначе, а вот Юнхо с ней давно был близким знакомым. Боролись солдаты его отца не с равным противником, а с разрозненными кучками партизанов, попутно кошмаря оказавшиеся в военной зоне деревни. Ни один из тех, кто стерег гарнизон, не был из знати, но к крестьянам они все относились хуже чем к животным. В первый же день Минги видит такое, что кошмары ему начинают сниться сразу, но сделать он ничего с этим не может. Он принц, а не военный. У него нет ни шанса изменить местные порядки. Юнхо приходит к нему через неделю, устав просыпаться от его воплей, и с этого момента всегда спит в его постели. Он обнимает Минги, шепчет ему на ухо, чтобы успокоить. Его руки, обхватывающие Минги за пояс, сначала дают покой, а потом, спустя время, его забирают. Жар от его пальцев расплывается по телу, становится невыносимым, но Минги ничего с этим не делает. Юнхо возится с ним, как с ребенком, а не как с человеком, с которым захотел бы делить ложе. Даже глупо о чем-то таком думать. Днем Минги варится в аду, который творят его люди, а ночами — в аду, который строит для себя сам. Он думает о том, что если Юнхо вздумается опустить руки ниже, то он все поймет и больше никогда не ляжет с ним рядом. Он думает о том, как эти пальцы могли бы ощущаться, если бы скользнули за пояс его штанов, обхватили его член. Как шептал бы Юнхо не чтобы его успокоить, а чтобы свести с ума от желания. Минги не должен этого хотеть, а потом во сне Юнхо прижимается к нему сильнее. А потом Юнхо дергает бедрами один раз, и второй, и третий, и Минги чувствует его возбуждение даже сквозь слои одежды. Они не говорят об этом, но это повторяется. Спустя полгода один из солдат убивает ребенка, слишком сильно швырнув его в колодец. Минги заставляет командование устроить военный суд. Все смотрят на него с раздражением, потому что — это война, Ваше Высочество, тут всякое случается. Юнхо отводит коменданта гарнизона в сторону, разозлившись, и суд и правда назначают. Минги предлагают выбрать между казнью и каторгой, а он, вспоминая крики матери, сжимающей в руках бесчувственное тело дочери, не может найти в себе сил быть милосердным. Солдату рубят голову не при деревенских, скрытно, и Минги смотрит на это, вдруг понимая, что он ничем не лучше отца, и только множит это бесконечное насилие. — Ты все сделал правильно, — говорит Юнхо вечером, сжимая его руку. С тех пор, как они оказались здесь, он больше не смотрит на него, как раньше. Его взгляд становится серьезным. Преданным. — Нет, — мотает головой Минги, и у него перебивает дыхание. — Смерть за смерть, принцесса, — убеждает его Юнхо, заставляет смотреть себе в глаза, горящие, злые, безжалостные. — Негодяи наказаны. Совсем как в твоих сказках. Они проводят там еще полгода. И если Минги этот год ломает, то Юнхо, наоборот, обретает ясность. *** Минги не был рожден для того, чтобы править, и Юнхо знает об этом лучше других — слишком много времени они провели бок о бок, чтобы он этого не заметил. Есть любовь, а есть долг, и они оба делают свой выбор, когда притворяться, что все, что между ними происходит — не по-настоящему — уже больше не получается. Юнхо танцует на балах со своей невестой, лишь едва касаясь ее талии пальцами. У Минги нет невесты, потому что отец его ненавидит, сходит с ума и отсылает восвояси всех послов, приезжающих с предложением чьей-то тонкой, деликатной руки и мертвого сердца. Минги не хочет ничьей руки, кроме той, что покрыта кровью и мозолями. Любимая книга Юнхо — о разбойнике, который вершит справедливость. Ее в королевстве безумного тирана уже давно отчетливо не хватает. Минги умеет наблюдать, больше он ничего не умеет, и он знает, что династия его отца на нем и закончится. Народ держится из последних сил, чтобы не поднять богачей на вилы, об этом говорят только шепотом, когда думают, что никто не слышит, но уже третий год засухи, и пока в столице пируют на барах, король даже не думает снижать подати, забирает последнее, люди вымирают от голода целыми деревнями. Здоровых мужчин, способных охотиться, король забирает на свои бесконечные войны, и нет ни одной точки на границе, не охваченной битвами. Достаточно бросить зажженную спичку, чтобы все королевство объяло пламенем, и именно в этот момент король — заболевает. Сильно. Он в лихорадке большую часть дней и все ночи, не может связать и слова. Спустя месяц, когда становится понятно, что он не пойдет на поправку, Совет принимает решение назначить Минги, как его единственного наследника, королем-регентом. Ему восемнадцать, и он — не идиот, он знает, что нужно сделать, чтобы потушить пламя, но это не значит, что ему разрешат это сделать. Никто не хочет видеть его на престоле, у него дурная кровь, он неудобный и слишком справедливый. На первом совете, на котором он присутствует, как временный король, он хочет сказать «нет» так много раз, что его тошнит всю ночь от того, что этого сделать он не может. На нем регентская корона, но она не дает ему ни влияния, ни веса, потому что никто не захочет быть ему союзником. Ему три, когда его пытаются убить в первый раз. Нянечка, приставленная к нему, пробует его суп, чтобы понять, не слишком ли он горячий, а через половину минуты падает замертво. На ее почерневших губах проступает слюна. Минги роняет ложку в тарелку и боится даже шевельнуться. Ему восемнадцать, и покушений уже было столько, что ему почти жаль, что ни одно из них не становится успешным. Но он смотрит на всех этих людей в зале Совета и понимает, что им даже не нужно будет ухищряться, чтобы незаметно лишить его жизни, если он вздумает мешать их планам. Они убьют его прямо здесь. Им не нужно будет придумывать правдоподобную легенду. Он жив, только пока удобен. Юнхо все чаще пропадает вечерами в городе, в кабаках, а не с ним, и в этом тоже нет ничего ни удивительного, ни странного. У Минги, оказывается, нет никакой власти. А значит, он ему больше не нужен. Призрак в красной бандане приходит к богатейшему человеку в столице ночью и вырезает его вместе со всей семьей, щадит только прислугу. Знатные мертвые тела он вешает на изысканную металлическую изгородь, чтобы доходчивее передать послание. Отец умирает через год. Красный Призрак обзаводится последователями, потому что он, как раз, умеет разжигать пламя и не боится пачкать руки. Народ его обожает. Неделя траура проходит, и утром Минги просыпается в постели один, хотя засыпал с Юнхо под боком. Он был к нему так внимателен. Они больше целовались, чем занимались любовью, хоть это и была первая ночь, которую они провели вместе. На его теле — отпечатки ладоней Юнхо, во рту — солоноватый вкус его кожи. Юнхо кончил в него, прижавшись к его языку пальцами, и в этом не было ничего освобождающего. В горле застревает горечь, но страх уходит из сердца. Минги почему-то знает, что эта их ночь не только первая, но и последняя. *** Если бы они могли поговорить друг с другом один последний раз, то Минги спросил бы, почему Юнхо просто не дал ему уйти. Он ведь хотел сбежать, отдал бы ему все, чего бы он ни попросил. У Минги никогда не было дома, но Юнхо заменил ему и уют, и любовь, и безопасность, даже если никогда не собирался давать ему это по-настоящему. Это Минги без Юнхо бы не смог, а не наоборот, и самым жестоким с его стороны было убедить Минги остаться, принять корону, только для того, чтобы забрать и ее, и его жизнь на глазах у голодной толпы. Минги не злится на него — он слишком сильно его любит, чтобы не признать, что другой дороги для них и не было. Минги, по правде говоря, совсем не удивляется, когда Красный Призрак со своими людьми врывается в церемониальный зал, устраивая в нем мясорубку. Они не щадят никого, кроме новоиспеченного короля — Минги весь покрыт кровью, и он отказывается сдаваться, потому что ночью он пообещал Юнхо, что будет бороться. Он хорошо управляется с мечом, но Красный Призрак — гораздо лучше. Тяжелым эфесом он ломает ему ребро, контратакуя, выбивает воздух из легких. Минги бьется об отцовский трон всем телом, и его обжигает изнутри ужасной болью, а потом он выпускает меч, потому что перестает чувствовать руку. Конечно, черные глаза, горящие над повязанной на лице красной банданой, Минги никогда ни с чьими не спутает. Он должен быть ошеломлен, но он всегда догадывался, кто скрывается за этой маской, и сил хватает только на то, чтобы рассмеяться. Если бы они могли поговорить в один последний раз, то Минги сказал бы ему, что за все его прощает. Что в книгах злодей всегда тот, кто забирает корону, а не тот, кто носит ее по праву, но они не в книгах. Что он рад, что это Юнхо, а не кто-то другой, будет с ним рядом, когда он, наконец, лишится своей слишком долгой и бессмысленной жизни. Минги был рожден, чтобы поставить жирную точку на круговороте пороков и насилия правящей династии — слабый король, чужой король, которого не жаль будет свергнуть. Он знал это с самого детства, потому что умел наблюдать, а больше ничего не умел. Юнхо убивает своего отца, и Минги убивает своего отца тоже. Об этом не говорят, только шепотом, но в болезни короля точно что-то было нечисто. Тихий, невзрачный, незаметный мальчик, с малых лет привыкший прятаться рядом с кухней, достаточно много знает о ядах — ими его пытались убить чаще всего. Нельзя было торопиться — Минги убивал разум отца щепотка за щепоткой, годами, терпеливо и тщательно. Юнхо много говорил о справедливости все то время, что они провели на границе, и Минги убедился, что из него король выйдет гораздо лучше. Юнхо был здесь своим, несмотря на знатное происхождение. Умел расположить к себе простых людей. Хорошо образован, достаточно жесток, чтобы делать необходимые вещи без колебаний. А еще он хотел власти, искренне ее желал, решив, что вместе с ней получит и свободу. Минги знал, что он ошибается, но это не имело особого значения. Юнхо хотел сделать мир лучше, народ обожал его — а Минги любил его, поэтому подарил ему этот мир на блюдечке. *** Рука Юнхо за его спиной поднимается. Может, она немного дрожит — Минги имеет право перед смертью потешить себя иллюзиями. Он видел это со стороны множество раз, поэтому легко может представить, как скатиться его голова по помосту в ноги зевакам, с широко распахнутыми глазами, уставившимися вперед, не успев даже осознать, что он уже умер. Меч свистит в воздухе. Толпа ревет. Лезвие вонзается между камней, проезжаясь по его предплечью. Минги замирает, не понимая, что происходит. Оборачивается, встречаясь с Юнхо взглядом. Глаза у нового короля и правда на мокром месте, но он собран, серьезен. Сердце у Минги стучит так сильно, что он не понимает и половины речи Юнхо о том, что он заканчивает со старыми порядками, и больше не прольет крови, пока это не станет необходимым. Минги запирают в башне, лечат его раны. Юнхо распоряжается, чтобы ему принесли его книги и одеяло из шерсти, единственное, под которым Минги не мерзнет. — Дурак, — кричит на него Минги, бросаясь с кулаками, когда Юнхо приходит к нему через месяц. Под глазами Юнхо — глубокие черные круги, а с кожи спадает золотистый оттенок, и она становится мертвенно бледной. — Ты должен был казнить меня. Зачем ты попросил меня остаться? Зачем ты пощадил меня? Тебе никогда этого не простят. Лицо Юнхо искажается в болезненной гримасе — Минги не говорит ему ничего из того, что он сам не знал бы. Каждый день он расплачивается за последствия своих решений. Ему оставили такое месиво вместо королевства, что последнее, что он должен был сделать, так это оставить в живых единственного наследника ненавистной всем династии. Он ловит Минги за руки, не давая ему себя ударить, щурит глаза, позволяя расплыться внутри злости. Говорит ему, не отводя ледяного взгляда, как будто не дрожат у него от усталости пальцы: — Успокойся. Ты разговариваешь с королем. Минги не успокаивается. *** Юнхо приходит к нему, когда ему плохо, приходит к нему, когда ему хорошо. У него есть жена, не та, которую ему выбрали, а та, которую он выбрал сам, но он с ней не спит, предпочитая проводить ночи, вцепившись в Минги, обнимая его, целуя его шею и плечи, толкаясь в него сзади, кусая его кожу, оставляя синяки на его запястьях. Юнхо должен наслаждаться властью, тем, что у него все получилось, но он, как одержимый, возвращается к Минги раз за разом, как будто, один раз себе позволив быть с ним, сломал плотину, удерживающую его в здравом уме, и теперь просто не мог остановиться. Это сильно вредит его делу, потому что об этом хоть и говорят шепотом, но говорят многие. Минги любит его, любит быть с ним, но он не может позволить Юнхо лишится того, ради чего он всю жизнь старался. Минги без него не смог бы, а Юнхо не может с ним, и это должно закончиться так или иначе. Юнхо должен быть благородным и чистым, Юнхо должен думать о наследнике, Юнхо должен исправить это место и сделать его для всех домом. Уже слишком поздно для того, чтобы осознавать, что все это время он хотел совсем другого. Минги придумывает план — он достаточно умен и наблюдателен. Сбегает он ранним утром, оставив Юнхо записку. В ней он велит сообщить людям, что король-на-один-день покончил с собой, не сумев жить с позором. Велит думать о своей жизни. Никогда не искать его. Минги уходит так далеко, чтобы никакие шпионы не смогли бы обнаружить его следы. Лучше бы он и правда убил себя, но он так близок к свободе, что ему не хватает на это решимости. Лес за его домом, спрятанном в глухой чаще, всегда холодный, но внутри горит камин. Тепло напоминает ему о доме достаточно, чтобы он никогда даже не подумал бы туда вернуться. *** Юнхо открывает глаза и видит, что пошел первый снег. Тент, натянутый над его циновкой, просел под тяжестью, а землю вокруг усыпало белым. Это хороший знак, это значит, что он уже почти дошел до места. Редкие птицы взрезают морозный воздух своими трелями, пока он собирает свой нехитрый лагерь, чтобы упрямо отправиться дальше. Снег хрустит под ботинками, и его следы — первые, тянущиеся цепочкой к частоколу, окружающему деревню. Ворота скрипят, открываясь, и Юнхо натягивает шерстяной платок до носа, чтобы спрятать лицо. Он далеко, но он не может рисковать, чтобы его узнали. Юнхо был королем, любимым и справедливым, п потом королем быть перестал. Жизнь оказывается куда сложнее книжек, которые таскал ему Минги, но Юнхо об этом даже не горюет. Он сделал свое дело — дал людям надежду. Нет ничего плохого в том, что воплощать ее в жизнь будут другие люди. Он сам всегда хотел совсем другого, пусть и боялся себе в этом признаться. Из первого дома на околице выходит заспанный человек в накинутом поверх ночной рубашки меховом плаще. Он небольшого роста, куда ниже Юнхо, с взъерошенными рыжеватыми волосами, но вовсе не кажется безобидным. Он идет походкой человека, который знает, что такое сражения, и если он после них выжил, значит, драться и правда умеет. Но Юнхо не пришел сюда драться. Он наклоняет голову в почтительном поклоне, когда человек останавливается напротив него, скрестив на груди руки. — К нам обычно не заглядывают гости, — говорит человек мягким голосом. Акцент у него заметно нездешний, и Юнхо становится понятна его скрытая враждебность. Так далеко на север забираются только люди, которые от чего-то бегут, и Юнхо достаточно в себе, чтобы не спросить, от чего бежали местные жители. — Я не задержусь, — отвечает Юнхо, поднимая голову. Они смотрят друг на друга изучающе, и он, кажется, понимает, что Юнхо стал бы ему достойным противником, а еще то, что он не несет за собой ни зла, ни опасности. — Я ищу кое-кого. — Если этот кое-кто здесь, то вряд ли желает, чтобы его искали, — со смешком отвечает ему человек. — Я знаю, — отвечает Юнхо, улыбаясь, хоть под платком и не видно. — Но все равно его ищу. Человек пускает его в свой дом, представляясь Джуном, наливает ему настой на травах, помогающий согреться. Юнхо, помешкав, раздевается, открывая лицо, и если его и узнают, то ничего вслух не говорят об этом. Джун оказывается в деревне старшим, оставляет его одного, чтобы поговорить со своими людьми, возвращается со следопытом, охотником и, почему-то, знахарем. Следопыт, невысокий худой парень со странным, ассиметричным лицом, хватает Юнхо за подбородок цепкими пальцами, поднимая его голову к свету, льющемуся из окна, и в его взгляде расцветает неприкрытый интерес, когда он оборачивается на Джуна, который кивает в ответ на не прозвучавший вслух вопрос. Следопыт восхищенно смеется, отступая назад, шепчет что-то на ухо охотнику, глаза которого округляются. — Мы знаем, кого ты ищешь, — говорит, наконец, Джун. — И знаем, кто ты. — Это имеет значение? — спрашивает Юнхо, чувствуя, как все внутри него сжимается. — Да, — усмехается Джун. — Уен покажет тебе дорогу. Светловолосый знахарь не отрывает от него глаз, а потом резко шагает вперед и берет его за руку, вцепляясь в запястье. Разглядывает линии на его ладони и чему-то очень радостно улыбается. — Ты долго шел, но еще не все потеряно, — говорит он с непривычной уху Юнхо едва заметной шепелявостью. — Смерть даст вам много времени, если тебе хватит смелости признать, что ты его любишь. Юнхо вздрагивает от этих слов, как от удара. — Не давай мне ложной надежды, лекарь, — отвечает он, но слова эти с ним остаются, бьются в его голове, не отпускают, пока он бредет за следопытом по глухому лесу. Хижина стоит особняком, старая, но добротная. Уен встает позади, давая ему пространство, когда он подходит к двери, и, тяжело вздохнув, стучится. Минги открывает не сразу, доводя Юнхо до нервной дрожи, и он совсем не изменился, хоть и отпустил волосы. Его глаза — прекраснее всего, что Юнхо в своей жизни видел. Его лицо — единственное, на что он когда-либо на самом деле хотел смотреть. — Что… — выдыхает Минги, но Юнхо не дает ему говорить, обхватывая его плечи руками и обнимая с отчаянием. — Позволь мне остаться, — просит Юнхо, впервые за всю свою жизнь разрешая себе заплакать. Минги сжимает его так сильно, что у него почти трещат кости. — Дурак, — говорит Минги. — Я должен был уйти с тобой раньше, — соглашается Юнхо. В сказках о таком не пишут, потому что их история заканчивается не громкими победами, а тихим, скрытых от чужих глаз, счастьем. Они оба отказываются от короны, оба отказываются жить так, как должно. Минги умрет в руках того, кого любит — но, наверное, от старости. Юнхо гладит его по шее, когда они сидят, обнявшись, на ковре у камина. Он будет делать это часто — сегодня, завтра, и все дни за этим, которые будут им отмерены. Они умеют любить — а больше ничего не умеют.