Грехи прошлого нельзя смыть

Иногда я думаю, что я ужасный человек. Возможно, худший из всех в этом чëртовом городе. Я сбежал в Банши от своего прошлого. От своих бывших коллег. В частности от брата. Сбежал от его жены и моей возлюбленной - Мэгги. Оставил Хэнка - своего племянника. Я считал, что они счастливы с Келвином. Был в этом уверен. Приехал в Банши. Приперся в участок с резюме. Сначала хотел скрыть татуировки, а потом просто не смог солгать другим в лицо. Хотелось быть честным. Я прихожу к участку и вижу тебя. Как потом узнал - шерифа Лукаса Худа. Ты был с девушкой - твоей помощницей и возлюбленной Шивон Келли. Она смотрела на меня со страхом, злостью и отвращением. Я не удивлён, это нормально. Я был бы удивлён, если бы кто-то отреагировал по-другому. Ты посмотрел на меня. И ты глядел... С пониманием? Ты не боялся. Ты видел, что я не такой, как мои бывшие друзья и коллеги. И ты смотрел мне в глаза. Не на татуировки. Ты отказал мне. Я подумал, что мне показалось понимание с твоей стороны. А потом я вскрыл в участке замок шкафа с оружием. Ты посмотрел на меня с уважением. И нанял меня с таким видом, будто бы я сделал что-то действительно хорошее. Хотя по факту это нарушение закона. Но я помог тебе. Доблестно защищал помещение, которое ты позволил мне защищать вместе с прокуроршей или как еë там. И стал твоим помощником. Я был рад этому. Считал, что таким образом смою с себя всё то, что я делал. Шивон Келли погибла от рук какого-то индейца, ненавидящего всех белых людей. Она этого не заслужила. Раньше я был таким же идейным идиотом, как и этот бугай. Мне правда жаль, что так получилось. Я не знал её, но я искренне соболезную твоей утрате. А хуже всего то, что теперь я буду вместо неë. Ты ведь это так и видел, да? Но всё это становилось для меня неважно, как только я приходил домой. Или оставался один в участке. Я продолжал ненавидеть себя. От корней волос до кончиков пальцев. Каждый раз тренировался до изнеможения, до состояния полумертвого человека. Причинял себе боль с помощью кожаного ремня в моих руках. Рыдал, смотря в зеркало и не имея возможности смыть с себя доказательства своих ошибок. Ошибки одного человека ломали детей и подростков, женщин и стариков. Да и мужчин тоже. Мои ошибки. Только за них ответственен, я знаю. Я заслужил это недоверие, ненависть, злость, неприязнь и прочее, прочее. Многие никогда не простят меня. А смогу ли я? А сможешь ли ты? Сможешь ли смотреть на меня также, как смотришь на Брока, например? Или на любого другого нормального человека? Я не в состоянии смыть всю запекшуюся кровь невинных людей с моих рук. Тех, кому просто не повезло. С расой или убеждениями. Или же просто временем и местом. Где был я. Куда приходил я. Точнее, мы. Я и "братство". Мерзкое слово. Ублюдки. Мрази, возвышающие нацизм как единственный верный путь. Меня воротит от него теперь. Сильнее, чем от самого себя, меня воротило только от него. Я убивал. Вынужденно. Я не хотел этого, но не мог ничего сделать. Не с ними, ни с самим собой. В первые разы, когда я это делал с людьми, я уходил в лес и сдирал костяшки в кровь о кору деревьев. Я плакал и кусал свою руку и мычал в неё. Благо, все, даже Келвин, думали, что я просто тренировался. Когда я стал смотреть на то, что творили эти нелюди со стороны помощника шерифа, то есть блюстителя закона - я возненавидел себя прошлого ещё больше. Меня мучали кошмары. Долгое время. А когда поступил на службу в Банши - они прекратились. Было настолько тяжело как морально, так и физически, что сны просто перестали сниться вообще. И хорошо. Стало легче. Эта служба была моим искуплением. И я благодарил тебя, Лукас Худ, за твои милосердие и доверие ко мне. А потом я увидел, как ты мстишь за свою любовь. Как ты гнался за этим индейцем-переростком, делая отомстить за смерть ни в чем неповинной девушки. Насколько ты смел, настолько и безрассуден. Хотя, возможно, это две стороны одной медали? Не мне судить. Я себя не всегда могу понять, а тебя и подавно. Но, если бы меня спросили, я бы точно ответил, что у тебя эти две стороны есть. У тебя слишком обострённое чувство справедливости. Пусть ты скрытен, и даже Брок... Да даже Шивон не всë знала о тебе, правда? Знаю, что правда. Я пришёл к тебе после похорон. Ты был в баре. Ты был в стельку пьян. Ты нихрена не соображал, я знаю. Я выразил тебе свои соболезнования и наговорил всë то, что обычно помогает людям хоть на минуту чувствовать себя лучше. Но ты не обычный человек, да? К списку твоих и моих тайн прибавилась ещё одна общая. Когда ты повалил меня на кровать и грубо поцеловал, я потерял контроль. С тобой невозможно его удержать, Лукас. Никогда. Это не смогли сделать Кэрри, Брок, Шивон, Гордон, Проктор и много кто ещё. Ты как дикий зверь. Кусаешь бесконтрольно, бессистемно. Раздеваешь меня и раздеваешься сам. Я не трогаю твоё идеальное, пусть и с парочкой шрамов, тело. Твои же руки бродят по моему отвратительному, обезображенному татуировками с нацистской символикой, телу. Они - моë бремя, моë преступление и наказание. Но тебе словно всё равно. Ты глядишь не на них. Ты смотришь в глаза, спрашивая немого разрешения на то, чтобы снять с нас штаны. Еле заметно киваю. Мы снова мокро целуемся. Твой язык трахает мой рот. Делаешь всё сам, не даëшь мне хоть на пару секунд перехватить инициативу. Я не против. Даже наоборот, подбадривающе мычу в рот, чтобы показать, что всё хорошо. От тебя несёт. Дешёвым виски, стащенным у Шугара, пóтом, чужой кровью и непролитыми слезами. У тебя взгляд безумца. Человека, загнанного в угол. Готового убивать. Ты не хочешь бежать, ты хочешь бойни. Ты устал, ты зол, ты подавлен, ты хочешь убить или сдохнуть прямо здесь и сейчас. Ты снова целуешь меня и надрачиваешь наши члены сначала по отдельности, а потóм и вместе. Ты разрываешь поцелуй первый, как и обычно. Мне хорошо, я зажимаю рот рукой, а второй стискиваю простынь. Тебе отлично, дышишь так, будто бы несколько миль без передышки бежал. Мои волосы растрепались, спадают по бокам. Из твоего рта бесконтрольно бежит слюна. Как у волка или пантеры. Не могу сказать наверняка, что больше тебе подходит. Ты кончаешь первый. Я срываюсь сразу за тобой. Мы лежим в обнимку пару секунд. А потом ты одумываешься. А у меня под вéками пятнышки и взрывы сверхновых одновременно. Я слышу, как ты встаешь с меня и садишься на кровать. Лежу на твоей кровати полностью голый, нет сил на то, чтобы даже накрыть одеялом остывающее после оргазма тело в вечерней прохладе, идущей с балкона. Я молчу. Ты тоже. Это слегка напрягает, но сил думать нет. Глаза закрываются сами собой. - Спишь? Непонятный вопрос. Я быстро раскрываю глаза. Ты сидишь в полуобороте и смотришь своими невозможными голубыми омутами-колодцами. - Нет, сэр. - смотрю в ответ, пытаюсь проморгаться и согнать этот послесексовый сонный морок. - Ты громко сопишь. - усмехаешься ты. - Так бывает. Когда сильно устаю после работы. Мы снова молчим. А ты ложишься на другую сторону кровати. Я двигаюсь, чтобы дать тебе больше места. Кровать скрипит при малейшем движении. В баре играет музыка, слышен смех, звон стаканов, стук туфель по старым половицам. Воет ветер, унося с собой вдаль слова песни. Иногда слышен редкий шум проезжающих мимо машин. Ты смотришь в потолок и медленно моргаешь. А я кошусь на тебя боковым зрением и думаю о том, что... Ни о чем я не думаю, нет. Просто чувствую покой. Впервые за столько времени. Я так долго жил со своим чувством вины, что просто забыл какого это - чувствовать умиротворение и спокойствие. Ни слепую ярость, застилающую глаза яркой, кислотной, красной пеленой. Ни концентрированную ненависть, текущую в моих венах и артериях вместо крови. Ни оглушающую злость, которая бьётся у меня в мозгу как самая страшная, неоперабельная опухоль. Тишина в голове. - Сколько? - Вопрошаешь ты, не отводя глаз от потолка и заложив руки за голову. - Сколько чего, сэр? - недоумеваю я. - Сколько ты убил? Переводишь взгляд на меня. И я хочу солгать, что немногих. - Я не знаю. Их было слишком много. Не смог солгать. Прямо на блюдечке всё подал. Жмурюсь, ожидая реакции. Уже готов лить на себя смесь из сожаления и невероятной силы чувства вины за свою излишнюю открытость. Ты чувствуешь отвращение, скорее всего. Надеюсь, не уволишь. - Я тоже. И не называй меня "сэром" в постели. Это странно. Ты доволен моим честным ответом. И ты молчишь. И я молчу. Я улыбаюсь. Уголки твоих губ дергаются, а морщины на лице немного распрямляются. И только луна весело блестит в небе. И именно она становится свидетелем того, что ты целуешь меня. Глубоко, не торопясь, исследуя заново. У тебя шершавые, сухие губы, кстати. Хм. Прижимаю тебя ближе к себе. Перекидываю твою ногу через себя. Тёплый. Я бы сказал горячий. Если бы меня сейчас увидел мой отец, или мой брат, или Уотс, или кто-то из Братства, меня бы застрелили к чертям собачьим. Может, так было бы лучше? Хотя нет. Я хочу убить их сам. В этот раз я разрываю мокрый поцелуй. Ты смотришь на меня с пониманием и поддержкой. Будто хочешь, чтобы мне стало легче. Надеюсь, что правильно понимаю тебя сейчас. А ты всё смотришь так, будто хочешь дать то, чего у тебя никогда не было. Да и не было бы. Целуешь снова. И ещё раз. И ещё. И я думаю о том, что ты будешь первым, кто увидит мое чистое тело без омерзительных нацистских татуировок.