ЛИНЧЕВАТЕЛЬ ПО СОСЕДСТВУ

Квартира уже выдохнула за день. Вода в трубах замолчала, соседи сверху притихли, телевизоры по соседству перестали орать сериалами. Город за окном тоже сменил режим: дневная какофония перешла в ночной гул — редкие машины, далёкие сирены, где‑то внизу хлопнула дверца такси, кто‑то крикнул что‑то в переулке и затих. На кухне тускло горела одна лампа под потолком — единственный яркий источник света. Часы на стене мерно тикали, заполняя паузы, пока Джули доедала остатки своего дня в виде бокала мартини с тоником. Она сидела у стола, согнувшись, босые ноги на холодном ламинате, бокал в руке. Лёд почти растаял, жидкость стала тёплой, но она всё равно допивала — не ради вкуса, а чтобы чем‑то занять рот и руки, пока в голове разрозненные мысли продолжали ходить кругами. Фрэнк — его смех над её коулрофобией, его тёплая ладонь на её спине, поцелуй в щёку, который она ему дала. Парк — крики, дети, проклятые карусели, слишком много цвета. Айви — кофе, поцелуй, смех, лёгкость. И поверх всего — Мэтт. Тот короткий, очень не‑родственный поцелуй. Его «ты нужна мне». Её собственное «мне плевать». Алкоголь слегка смягчил углы мыслей, но не заглушил их. «Я сегодня, по сути, успела… всё», — подумала она мрачно, рассматривая остатки мартини. — «Поцелуй с подругой. Поцелуй с братом. Объятия с Карателем. Это что, блять, мировой тур по запрещённым связям?». Губы сами собой дёрнулись. Она допила, поставила пустой бокал в раковину, включила воду — стеклянный звон, шипение, стук. Выключила свет на кухне, оставив только мягкое, рассеянное освещение из коридора. Комната Мэтта была чуть приоткрыта. Он уже ушёл туда минут десять назад — слышала его шаги, как он задержался на пороге, как провёл рукой по дверному косяку, привычка ориентироваться, как вошёл, как пружинисто скрипнула кровать. Она прошла по коридору, едва касаясь босыми ступнями пола. По пути стянула футболку, оставшись в коротком тёмном топе, обнажающем живот, и чёрных трусах. Кожа на плечах чуть покрылась мурашками от перепада температур — из кухни сюда холодок тянул сильнее. Рука легла на дверную ручку. Она чуть сильнее приоткрыла дверь. Комната встретила её мягким полумраком: ночник у изголовья, светящийся едва‑едва, тени по углам, окно закрыто жалюзи, через тонкие щели которых пробивались тонкие полоски света от улицы. Мэтт лежал на кровати. На спине, в домашней футболке и мягких спортивных штанах, одна рука под головой, другая на груди. Его лицо было расслаблено, но не до конца — легкая складка между бровями всё ещё держалась, выдавая, что мыслей у него не меньше, чем у неё. Он не спал. Она это поняла сразу — по дыханию: слишком ровное для сна, слишком осознанное. — Эй, — тихо сказала она из двери, на случай, если он всё‑таки в полудрёме. Мэтт чуть повернул голову в её сторону. — Не сплю, — так же тихо ответил. Джули зашла, почти бесшумно, прикрыла за собой дверь локтем, оставив в комнате только одну линию тусклого света от ночника. Подошла к кровати, остановилась у края. Секунду просто смотрела на него сверху, как будто оценивая, насколько глупо будет то, что она сейчас собиралась сделать. Потом всё же сказала: — Можно я посплю сегодня с тобой? Голос прозвучал чуть хрипловатым — от усталости, алкоголя, долгого дня. — Не хочу, чтобы мне ночью клоуны снились, — добавила Джули, уже с привычной самоиронией. Не дожидаясь ответа, забралась на кровать, легко, привычно — как делала это сто раз в детстве, когда ещё не было Сорвиголовы, Карателя, работы детективом и кровищи. Одеяло откинула, юркнула под него, развернулась на бок и устроилась на его плече, лицом к нему. Её ладонь легла ему на грудь, над сердцем. Нога, не стесняясь, закинулась поверх его ноги — как будто она занимала не чью‑то кровать, а свою собственную. Мэтт улыбнулся — едва, но тепло. Тело у него рефлекторно подстроилось: плечо чуть развернулось, рука сама собой обняла её за талию, притягивая ближе. Она была тёплой, немного пахла мартини, шампунем, парком. Домом. Мэтт наклонился немного вперёд, нашёл её губы в полумраке, как будто ориентируясь на запах и дыхание, и ещё раз коснулся их. Сейчас — более настойчиво. По‑прежнему нежно, но уже без этого «случайного» оттенка. Касание стало увереннее, чуть длиннее, как второе, осознанное подтверждение: я правда это делаю. И да, я хочу этого ещё. Её ладонь на его груди чуть сжалась, пальцы впились в ткань футболки, но она не отстранилась. Ответила — мягко, но ясным движением губ навстречу. Как будто признавая: да, это происходит. И это — не случайность. Поцелуй был недолгим. Ему сейчас не нужно было форсировать. Сам факт того, что она пришла к нему в кровать, уже был достаточно громким признанием. Он отстранился первым, позволив лбу на секунду остаться рядом с её лбом. Она тихо выдохнула, дыхание горячей волной коснулось его кожи. — Если я завтра проснусь со священником у изголовья, — пробормотала она, — я свалю всё на тебя. — Договорились, — отозвался он так же шёпотом. — Я скажу, что это я тебя развратил. Она хмыкнула. — Ты меня уже развратил лет в семнадцать, когда принёс домой костюм дьявола и показал, что такое двойная жизнь, — фыркнула. — Дальше — само пошло. Мэтт улыбнулся плечами. Джули прижалась к нему крепче, устроив голову на его плече так, что её волосы рассыпались по его шее и щеке, щекоча кожу. Её сердце постепенно успокаивалось. Дыхание выровнялось. Буквально через пять минут она уже плавно проваливалась в сон — мышцы начали расслабляться, хватка ослабла, голова чуть тяжелее легла на его ключицу. Но до того, как сознание окончательно выключилось, они успели ещё немного поговорить. — Ты же понимаешь, — сонно пробормотала она, — что если мне приснятся клоуны, я тебя ночью укушу. — Заранее принимаю на себя все укусы, — ответил он. — Лишь бы тебе было не так страшно. — А если мне приснится, что клоун — Фрэнк? — продолжала она, полумечтательно. — В его бронежилете и с красным носом? Мэтт неожиданно напрягся — на долю секунды. — Тогда это будет твой самый опасный сон, — хрипло сказал. — И к психиатру ты тоже пойдёшь без меня. Она слегка дернулась в улыбке и, кажется, уже начинала проваливаться в сон — голос смазался, слова ленивые. — Ты его ревнуешь, — сонно резюмировала. — К клоунам. — К кому угодно, кто забирает у меня тебя, — честно ответил, не заботясь о том, поймёт она сейчас или уже проспит это. — Эгоист, — успела прошептать она, — мой любимый эгоист… И провалилась. Её дыхание стало глубже, ровнее. Тело полностью расслабилось, только рука всё ещё лежала у него на груди, как маленькая якорная цепь: «я здесь, не отпускай». Мэтт долго не мог уснуть. В то время как её сон становился всё более глубоким, он лежал с открытыми, хотя для него это не имело значения, глазами, глядя куда‑то в темноту под потолком, и слушал. Слушал её сердце — мягкие, ровные удары, иногда с небольшими раскачками, когда ей что‑то снилось. Слушал её дыхание — иногда с лёгким вздохом, иногда с почти неслышным выдохом через нос. Слушал ночной город за стенами — машины, сирены, чей‑то смех на улице, лифт, дергающийся на другом пролёте. Но всё это было фоном. В центре — она. Её тепло под боком. Её нога, перекинутая через его, едва тонула в мягкости матраса. Её ладонь, по‑прежнему на его груди. Её поцелуй. И её слова: «мне плевать». Мысли шли как по рельсам. Сначала — к Фрэнку. К тому, как его сердце билось сегодня в машине у подъезда — чуть быстрее обычного, когда рядом с ним была она. К тому, что он слышал — тихий, низкий смех Касла, когда Джули что‑то ему сказала, в его голосе стояло явное тепло. Когда подъехал внедорожник, он уже знал марку по звуку подвески. Фрэнк привёз её домой. Она смеялась внизу — слегка, устало, но всё же. Что‑то бросила ему на прощание. Он не расслышал слов, потому что не хотел, но тон — да. И сейчас она спала у него на плече. «Что между ними?» — мозг упрямо возвращался к этому вопросу, как язык — к разбитой губе. Он не мог не думать. Не мог не ревновать. Он мог тысячу раз повторить себе, что доверяет Фрэнку как бойцу, как человеку, который не тронет её насильно, что она не ребёнок, имеет право быть, с кем захочет. Что его долг — не быть тюремщиком. А внутри всё равно поднималось что‑то древнее, животное, не имеющее отношения ни к Богу, ни к закону, ни к морали. Чистая ревность. Такая, которой он не позволял себе ни к кому и ни к чему. Потому что всегда было перед глазами: «последний, кто что‑то отнимал у меня, был судьёй с молотком, и результат мне не понравился». Если бы Фрэнк узнал. Об этом поцелуе. О том, что они — не только брат и сестра. О том, как она сейчас спит у него на плече, в одном топе и трусах, и как он её обнимает так, как не обнимают «просто сестру». Что бы он сказал? Фантазия нарисовала его низкий, чуть насмешливый голос: «Ходячая мораль сосётся с собственной сестрой? Как‑то низко для тебя, Красный». Губы сами собой дёрнулись. Да, конечно, Фрэнк вогнал бы ему это в лицо с максимальной прямотой. Без реверансов, без попытки смягчить. И, возможно, был бы по‑своему прав. Но в этой гипотетической сцене было одновременно что‑то, что его успокаивало: Он знал — Фрэнк не станет использовать это как рычаг. Максимум — пробурчит своё «ты больной, Мёрдок», и уйдёт в свою тьму, чтобы самому не утонуть в отражении. Но это был только сценарий для его головы. В реальности — никто этого не знал. И так было правильно. Это был их секрет. Их выбор. Их грех — если называть вещи словами церкви. Все несогласные с этим могли просто уйти из их жизни. «А если уйдёт Фогги?» — мелькнуло. Картинка: Фогги сидит в их кухне, уронив челюсть, когда узнаёт, что «лучший друг, пример моральной высоты, католический святой‑мазохист» спит с собственной сестрой. Лицо Фогги побледнело, рот открылся, сердце забилось бы так, как будто у него сердечный приступ. Сотрудники скорой, нервы, крики. Мэтт чуть поморщился. Фогги — единственный человек, которого он не хотел ранить дополнительно. Но одновременно — он понимал: если бы Фогги правда увидел, как он смотрит на Джули, как она смотрит на него, как они касаются друг друга — он уже давно бы всё понял. И всё же ничего не сказал. Или сделал бы вид, что не видит. Потому что есть вещи, которые не трогают даже лучшие друзья. Он глубже вдохнул. Она снова чуть шевельнулась во сне, прижалась ближе, ладонь на его груди скользнула немного — теперь почти вертикально над сердцем. Он осторожно накрыл её своей ладонью. Пальцы переплелись. «Нужно спросить её. Пока она не совсем спит», — подумал Мэтт. — «Пока она здесь. Спросить не о том, «что правильно», а о том, что она на самом деле чувствует». Мэтт чуть наклонил голову к её уху. — Ты спишь? — шёпотом. — М-м-м… — выдала она невнятно. Потом, через пару секунд: — Уже… почти. Он улыбнулся. — Дашь мне украсть у тебя ещё немного сна? — тихо спросил. Джули вздохнула, не открывая глаз. — Если начнёшь проповедовать, — сонно проворчала, — я скину тебя с кровати. А если просто будешь спрашивать… — плечо чуть качнулось в кивке, — то… давай. Только без клоунов. Он выдохнул коротко — чем‑то похожим на смешок. — Обойдёмся без клоунов, — пообещал. — Обойдёмся Фрэнком и мной. — Великолепный набор на ночь, — выдохнула она. — Один Каратель, один адвокат… — Мягко усмехнулась. — Давай. Мозг ещё минут пять погорит. Мэтт на секунду задумался, собирая слова. — Что ты к нему чувствуешь? — спросил прямо. Она не дёрнулась, не отодвинулась. Её дыхание стало чуть глубже — знак, что она выныривает из сна, чтобы ответить честно, а не в бреду. — К кому? — уточнила, хотя прекрасно поняла. — К Фрэнку, — уточнил Мэтт, не давая уйти. Джули некоторое время молчала. В этом молчании он считывал работу её мозга: как она перебирает формулировки, взвешивает, что готова выложить. Наконец, сонно, но внятно: — Он… — начала, — дом, который сам взорвал себе крышу, но стены ещё стоят. — Пару секунд. Она хмыкнула. — Мне с ним… спокойно, — призналась. — По‑своему. — Она чуть приоткрыла один глаз, уставившись куда‑то ему в ключицу. — Он пугающий. Но рядом с ним мне… не страшно. — Потому что он — оружие, направленное наружу, — тихо добавил Мэтт. — Ага, — кивок головой по его коже. — Он не из тех, кто воткнёт нож в спину. Он сделает это в лоб. — Она вздохнула. — И да, он мне нравится. Как мужчина. Как… человек, который тоже сломан, но не притворяется нормальным. Это кольнуло. Слово «нравится» в её устах было и сильнее, и слабее, чем в привычном смысле. Сильнее — потому что она редко говорила так о ком‑то. Слабее — потому что она вкладывала в него сразу несколько уровней: дружбу, уважение, притяжение, и всё это в замесе с осторожностью. — Ты видишь с ним… — он проглотил слово «будущее»; оно прозвучало бы слишком тяжело. — какие‑то… варианты? Джули усмехнулась. — Варианты чего? — переспросила. — Семейных ужинов? Детей? Первых свиданий в кино? — Покачала головой. — Мы с тобой не те люди, которые вообще умеют видеть будущее в нормальных декорациях. Что ты, что я, что он. — Она чуть подалась ближе, носом ткнувшись ему в шею. — Я… — вздохнула, — я могу представить, как мы с ним вместе устраиваем бойню на складе. Могу представить, как мы вместе кого‑то вытаскиваем. — Задумалась. — Могу представить, как мы… целуемся. — Сказала это легко, как факт. — Мы разговариваем, смеёмся, шутим. Но я не знаю, выдержу ли я историю, где он — весь мой мир. И выдержит ли он — мир, где я рядом всегда. Удар её сердца чуть ускорился под словами «целуемся», но не драматично — просто признание правды, с которой она уже сама свыклась. Мэтт выдохнул медленнее. — Ты боишься его? — спросил. — Боюсь себя рядом с ним, — честно сказала она. — Я знаю, насколько меня тянет к таким, как он. — Усмехнулась. — Я же не просто так Мёрдок. У нас семейное: влюбляться в катастрофы. Он чуть сжал её ладонь на своей груди. — Включая меня, — тихо сказал. Она улыбнулась — уже почти во сне. — Ты — моя любимая катастрофа, — пробормотала. — С тобой я хотя бы знаю, как мы взрываемся. Он заставил себя не уходить в шутку. — А я? — спросил так, будто сейчас лежал не на своей кровати с сестрой в объятиях, а в пустой исповедальне. — Что ты чувствуешь ко мне? — Пауза. — Не как к брату. Это я и так знаю. Джули некоторое время молчала. Он слышал, как она взвешивает каждое слово. — Ты хочешь честно? — наконец спросила она. — Только честно, — ответил он. Она глубоко вдохнула. — Ты — мой центр тяжести, — тихо сказала. — Всё, что я делаю, думаю, чувствую — так или иначе, крутится вокруг тебя. — Её пальцы чуть сжали его пальцы под своей ладонью. — Я люблю тебя. Не в том смысле, как любят «просто брата». — Сделала паузу, подбирая дальше. — Ты первый, о ком я думаю утром. Последний, о ком перед сном. — Губы тронула горькая улыбка. — Когда мне плохо — я хочу, чтобы рядом был ты. Когда хорошо — я первым бегу рассказывать тебе. Джули чуть отстранила голову, чтобы он мог «увидеть» по голосу её лицо. — Когда ты сегодня меня поцеловал, — продолжила, — мне не стало противно. Не стало стыдно. Не стало страшно. — Голос стал тише. — Мне стало… правильно. Эти слова резанули его и залечили одновременно. Он сжал челюсти, проглотив тысячу священных и безбожных слов. — Ты не боишься, что это… разрушит нас? — всё‑таки спросил. — То, что мы переходим эту границу. Джули чуть фыркнула. — Мэтт, — выдохнула, — нас уже разрушило всё, что можно. Мафия, моя работа, костюмы, твоя вторая жизнь, мои срывы. — Вздохнула. — То, что я чувствую к тебе, — не то, что может ещё нас разрушить. Скорее — то, что не даёт мне окончательно развалиться. Он молчал. Она продолжила — уже почти шепотом, но он слышал каждую вибрацию: — Да, я ревную тебя к миру. К твоим ночам, к твоим крестам, к твоим грехам. Я ревную, когда ты уходишь туда, куда я не могу пойти с тобой. — Губы коснулись его шеи едва — не поцелуй, скорее касание дыханием. — И да, я ревную тебя даже к тому, кем ты себя считаешь. — Усмехнулась. — Ты всё ещё рассказываешь людям, что ты — Сорвиголова. А для меня ты — Мэтт. — Сделала паузу. — Мой. Каждое «мой» от неё попадало в самую середину его внутренней пустоты, как будто ставило туда маленькую свечку. — А к Фрэнку… — добавила она после короткой паузы, — я никогда не смогу ревновать тебя, потому что вы оба занимаете разные части моего мозга. — Ты хочешь, чтобы я боролся за тебя? — спросил негромко Мэтт. Она задумалась секунду. — Я хочу, чтобы ты… не отступал, — ответила. — Ни перед миром, ни перед Фрэнком, ни перед священниками. — Её голос стал чуть ниже. — Но если когда‑нибудь ты поймёшь, что это тебя разрушает, — ты скажешь мне об этом. А не уйдёшь молча, как любишь. Он склонил голову, чуть коснувшись носом её волос. — Ты — единственное, ради чего я готов бороться, — сказал он, уже не фильтруя. Она чуть улыбнулась. — И всё равно ты всё ещё спрашиваешь, что я чувствую, — шепнула. — Боже, как ты можешь быть таким гениальным и таким тупым одновременно. Он хмыкнул. — Адвокаты всегда ищут подтверждение даже очевидным вещам. — Тогда зафиксируй в протоколе, — зевая, сказала она, — я люблю тебя. По‑дурацки. Неправильно. Нелегально. — Зевок усилился. — И знаешь, что самое ироничное? — Что? — спросил Мэтт мягко. — Что при всём моём разгильдяйстве, флирте, фанфиках и прочем порно… ты — голос стал совсем тонким, сонным, — единственный человек, с которым я по‑настоящему хочу… Она не договорила. Сон, как волна, накрыл окончательно. Её дыхание стало глубже, рука на его груди тяжелей. Сердце, всё ещё выбивавшее чуть ускоренный ритм от общения, постепенно выровнялось до спокойного. Мэтт лежал, обнимая её, и чувствовал, как слова, которые она не успела договорить, всё равно уже вписались в его кровь. «…хочу быть. Хочу остаться. Хочу позволить себе это всё». Он закрыл глаза. Не как слепой, а как человек, который позволяет себе не смотреть ни на один чужой суд. И в этот момент — в полутёмной комнате, с её телом под своим плечом, с её рукой у себя на сердце — он впервые за долгое время позволил себе не думать о Боге, о грехе, о Карен, о врагах, о Фогги, о Фрэнке. Только о ней. О том, что эта связь, какая бы она ни была — грешная, неправильная, перекошенная — всё равно была их. И что пока никто об этом не знает, пока это — только тихие признания в полутьме, поцелуи, которые не видит никто, кроме их двоих, — у них есть крошечное пространство, где правда важнее морали. Он сжал её немного крепче, чуть коснувшись губами её макушки. — Я люблю тебя, — шепнул уже в тишину Мэтт. — Как бы это ни называлось. Джули не ответила. Но её сердце, как будто в ответ, сделало один быстрый удар — и снова вернулось к ровному ритму. Он лежал и слушал этот ритм, пока собственные мысли не начали расползаться, терять чёткость. Мир за окном продолжал шуметь, но внутри комнаты, под тяжёлым одеялом, с её рукой на его груди, наступила та редкая для него тишина, когда он мог быть никем, кроме мужчины, который держит в объятиях того человека, без которого его мир уже давно не имеет смысла. Правда была между ними. Всё остальное — приложится. Утро началось с чужого будильника. Где‑то в соседней квартире заорал дешёвый рингтон, кто‑то матюгнулся, шлёпнул по телефону, тишина вернулась. Нью‑Йорк за окном ещё не раскочегарился полностью, но уже просыпался: глухой гул машин на шоссе, редкие крики на улице, шорох мусоровоза во дворе. В спальне Мёрдоков было полутемно. Жалюзи пропускали только тонкие полоски утреннего света, режущие комнату на тёплые и холодные сегменты. Воздух был чуть прохладным, одеяло тяжёлым и тёплым. Мэтт проснулся раньше обычного — не рывком, а просто в какой‑то момент понял, что больше не спит. Организм, привычный к ночным вылазкам и утренним заседаниям, сам выстроил режим. Сердце билось ровно, дыхание тоже. Он не сразу пошевелился. Сначала просто полежал пару секунд, прислушиваясь к тому, кто рядом. Джули спала, прижавшись к нему почти так же, как уснула ночью: голова у него на плече, ладонь всё ещё на груди, одна нога перекинута через его. Её волосы щекотали шею, запах шампуня немного выветрился, уступив место её настоящему запаху кожи и тепла. Её дыхание было глубоким, медленным. Сон — крепким, без судорожных рывков, каких‑то плохих снов. Никаких клоунов. Он позволил себе маленькую, тихую улыбку. Осторожно, чтобы не разбудить, вывернул руку из‑под её головы, чуть поправил подушку, чтобы её шея не затекла. Аккуратно высвободился из её объятий, как человек, разминирующий минное поле: миллиметр за миллиметром, чтобы не потревожить. Она чуть шевельнулась, тихо что‑то пробормотала, но не проснулась — только перевернулась на бок, натягивая одеяло повыше, забирая его чуть больше на свою сторону. «Конечно», — подумал Мэтт с нежной иронией. — «Даже во сне забирает всё одеяло». Мэтт встал. Пол был прохладный, но приятный. Он привычно нашёл тапки, прошёл в ванную почти бесшумно. Утренние ритуалы были отработаны годами: душ, бритьё на автомате, лёгкими движениями, чистка зубов. Вода со смесителя шумела шумовой завесой, за которой мысли всё равно просачивались: сегодня — суд, дело с Фогги, клиент, которого они вытащили буквально из подвала жизни, и новая, дополнительная тяжесть: та, что спит сейчас в его кровати. Одевался он быстро. Сначала — белая рубашка, прохладная ткань по коже. Галстук — бордовый, чуть шероховатый на ощупь, он умел завязывать его идеально, даже не глядя. Брюки, ремень, носки, чёрные, начищенные до блеска туфли. Пиджак он повесил на спинку стула — наденет перед самым выходом, чтобы не помять. Портфель — на столе, внутри аккуратно сложенные папки с документами, распечатанные материалы дела, его собственная вступительная речь — не потому что он её забудет, а чтобы Фогги было спокойнее. Мэтт проверил всё по привычке: заклёпки, замок, телефон, трость у двери. Вернулся в спальню. Время ещё было. Он остановился у кровати. Она лежала, раскинувшись по его половине, тёмные волосы спутались, одна прядь легла поперёк лица. Ресницы отбрасывали легкую тень на щёки. Топ чуть задрался, открывая полоску тёплой кожи на животе. Одеяло укрыло её ноги, одно колено чуть высунуто наружу. Он слышал, как её сердце чуть ускоряется во сне — возможно, что‑то снилось, но не страшное. Мэтт тихо позвал: — Джули. Она сначала просто дёрнула бровью. Потом, через пару секунд, приоткрыла один глаз. — М-м-м?.. — выдала невнятное. — Я ухожу в суд, — мягко сказал он, присаживаясь на край кровати. — Заседание с утра. Она проморгала ещё пару раз, потом потёрла лицо тыльной стороной ладони. — Суд… — протянула. — С Фогги? — Ага, — кивнул, улыбнувшись. — Помнишь такого? Она фыркнула. — Сложный вопрос, — пробормотала, голос всё ещё сонный. Джули внимательно посмотрела в сторону Мэтта. — Возьмёшь меня с собой? — вдруг спросила. Он, не ожидая этого, на долю секунды замер. За все годы его адвокатской практики Джули никогда сама не просила пойти с ним по делам. Она появлялась в суде, когда нужно было дать показания, что‑то донести, разок — когда приходила посмотреть, как он «разносит» какого‑то урода, который сливал детям наркоту. Но вот так — «можно я пойду с тобой» — не звучало. — Ты хочешь… — начал он осторожно, — посидеть в суде? Она слегка вздохнула, натягивая одеяло на грудь. — Я хочу, — честно сказала, — выбраться куда‑нибудь, где не орут дети и не пахнет сладкой ватой. — Уголок губ дёрнулся. — И если рядом ещё будет мой гениальный брат в костюме, который ломает системы — это вообще, по‑моему, лучший завтрак. Он хмыкнул. — Не думал, что когда‑нибудь услышу, что суд — это лучший завтрак, — заметил. Она пожала плечами. — Ну, — сказала, — у кого‑то утром йога, у кого‑то — адвокатская магия. — Посмотрела на него внимательнее. — Возьмёшь? В его груди что‑то мягко ёкнуло. Она не просто хотела «выйти из дома». Она хотела быть рядом в его мире. В той части его жизни, которую он обычно держал отдельно от ночной крови. Он кивнул. — Конечно, — сказал. — Если выдержишь все эти «возражаю, ваша честь» до обеда. — Я выдерживала твоё нытьё про закон несколько лет, — отрезала она. — Пара часов в суде меня не добьёт. Он усмехнулся и неожиданно для самого себя наклонился к её руке, лежавшей поверх одеяла, взял её ладонь и коснулся губами её костяшек. Поцелуй был лёгким, но в нём было больше, чем обычное «братское» касание. Словно знак: «спасибо, что хочешь быть со мной там, где я — другой». Она чуть дернулась — не от испуга, от приятного удивления. — Если ты будешь так ко мне приставать, — лениво протянула она, — я буду проситься с тобой в суд чаще. — Это будет интересно объяснить Фогги, — ответил он. — «Почему твоя сестра ходит за тобой по пятам?» — «Потому что я ей руку целую». — Скажи, что я фанатка, — отмахнулась она. — У тебя же давно должна быть группа поддержки. Он фыркнул. — Одевайся, — сказал мягко. — Выходим через сорок минут. Собралась Джули действительно быстро. Как человек, который привык выезжать на вызовы внезапно, она умела уложиться в короткое время. В душ — быстро, по‑деловому, смыть с себя остатки ночи, вчерашнего парка и легкое мартини. В ванной запотело зеркало, по кафелю стекали капли. Она вышла, кожа розоватая от горячей воды, волосы тёмными тяжёлыми прядями лежали на плечах. На секунду остановилась у зеркала, глядя на своё отражение. Короткий топ она сменила на нормальное бельё. Потом — колготки. Тонкие, почти невидимые, сдерживающие ту самую внутреннюю дрожь, которую она изредка чувствовала. Юбка‑карандаш — чёрная, строгая, облегающая до середины бедра. Лёгкое движение молнии — и образ «пацанки с района» растворился под линиями элегантной женщины. Рубашка — белая, с чуть открытым воротом. Она застегнула её не до самого верха, оставив верхнюю пуговицу расстёгнутой, намекнув на вырез, но не скатываясь в откровенность. Каблуки. Длинные, стройные, чёрные туфли на высоком, но устойчивом каблуке. Спина прямая, шаг от бедра, звук — отчётливый, но не истеричный. Волосы собрала в большой аккуратный пучок. Пальцы быстро работали с резинкой, шпильками, фиксируя каждую прядь. Пара локонов намеренно оставлена выбиваться у лица — смягчать строгий силуэт. Сверху — длинное пальто. Тёмное, хорошо сидящее по фигуре, с поясом, который она не стала завязывать, оставив его распахнутым. Она накинула его, поправила воротник, посмотрела в зеркало ещё раз. Отражение смотрело в ответ уверенным, цельным взглядом. Те же глаза, тот же характер — но обрамлённые в образ женщины, которую можно было легко представить либо за барной стойкой стильного паба, либо на обложке журнала, либо на месте адвоката. «Пугающе прилично выгляжу», — отстранённо подумала она. — «Полиция мне аплодировать будет». Она вышла в коридор. Мэтт как раз надевал пиджак, поправляя лацканы, проверяя по привычке каждую пуговицу. Его костюм сидел на нём безупречно: чёрный, хорошо скроенный, подчёркивающий плечи и сдержанную силу. Трость — наготове, портфель — у двери. В тот момент, когда она прошла мимо него по коридору, собираясь взять сумку, его дыхание на долю секунды… споткнулось. Он «увидел» её целиком — не глазами, а слухом: легкий шелест ткани юбки по колготкам, мягкий стук каблуков по полу, шорох материи пальто, движение её бедра, и запах — тот же, но обрамлённый чем‑то более «официальным», возможно, лёгким ароматом её духов. Внутри у него что‑то коротко дернулось. Он точно знал, как Джули обычно выглядит — в джинсах, в кедах, в футболке, с хвостом или распущенными волосами, в кожаной куртке, готовая в любой момент дать кому‑нибудь в нос. Сейчас — она была другой. Не менее опасной, но по‑другому. Женщина, которую в коридоре суда могли бы перепутать с молодым прокурором, журналисткой или кем‑то ещё «официальным». Он задержал дыхание — совсем на миг. Не с целью скрыть реакцию. Скорее — чтобы её пережить. Она, проходя, улыбнулась краем губ. И тут он позволил себе дерзость. Рука сама собой перехватила её запястье — чуть выше манжета рубашки, пальцы сомкнулись крепко. Он рывком притянул её к себе, сокращая расстояние между ними до нуля. Джули упёрлась ладонями в его грудь через плотную ткань костюма. Его рот оказался на её губах. Поцелуй был уже не осторожным, как ночью, а гораздо более ярким, намеченным, напористым — но всё равно бережным. Он поцеловал её глубже, позволяя себе чуть больше, чем «проверочное» касание. Её тело отреагировало мгновенно: пальцы сжались на лацканах пиджака, зубы чуть‑чуть стукнулись, она выдохнула в его рот, потом ответила, наклонив голову под углом, который давал ему лучшее положение. Всего несколько секунд. Он отстранился первым, ладонь всё ещё на её запястье. Джули дышала чуть чаще, глаза блестели. Уголки губ поднялись. — Только не сделай так в суде, — сказала она тихо, но с явным намёком. — Нас не так поймут. Мэтт рассмеялся. — Обещаю, — отозвался. — В суде я целую только победные решения. — Ну, тогда постарайся выиграть, — подмигнула она. — Я люблю, когда ты весь такой грозный и умный. Он покачал головой, усмехаясь, и отпустил её руку. — Пошли, — сказал. — У нас ещё есть время дойти пешком. Улица встретила их прохладой. Утренний Нью‑Йорк был не таким агрессивным, как днём. Небо ещё не до конца проснулось, на горизонте лёгкий серо‑голубой градиент, солнце только собиралось выглянуть. Асфальт ещё не нагрелся, воздух был немного влажным — от ночной росы, от кондиционеров, от дыхания города. Джули шла на каблуках уверенно, шаг уверенный, от бедра, пальто развевалось лёгким плащом. На фоне заниженных курток, толстовок и офисных пиджаков она выделялась как кинематографичный кадр. Мэтт шёл рядом — в костюме, с портфелем в одной руке, трость в другой. На первый взгляд — обычный адвокат. Он попросил: — Возьми меня под руку. Джули без лишних слов вложила свою руку в сгиб его локтя. Им обоим так действительно было проще. Ему — ориентироваться в человеческом потоке, чувствовать через её движения, где ступенька, где яма, где кто‑то идёт им навстречу. Ей — быть рядом, касаться, и при этом иметь официальное оправдание: «он слепой, я помогаю». Они шли, обсуждая по дороге какие‑то мелочи: как там Айви после парка, всё ещё в восторге, уже строит планы на следующий, как сосед снова забыл выключить стиральную машину ночью, как в их подъезде запахло новой краской. Гул города постепенно нарастал. Когда до здания суда осталось два квартала, Мэтт чуть сместил руку — с локтя к её талии. Ненавязчиво, но ясно. Ладонь легла ей на бок, пальцы скользнули по ткани пальто, ощущая под ним линию юбки, ремень на талии, тепло её тела. Она краем рта ухмыльнулась. — Ты знаешь, — усмехнулась, наклоняясь к нему чуть ближе, — если ты продолжишь так вести себя до суда, я начну думать, что ты хочешь, чтобы я сбила присяжных с толку просто тем, как выгляжу. — Это твой естественный талант, — ответил он. — Ты входишь в помещение, и всем остальным уже сложнее концентрироваться. — Тогда я сделаю вид, что всё это запланировано, — отозвалась. — Мол, пиар‑поддержка для звезды адвокатуры. Мэтт усмехнулся. — Сегодня — не пиар, — сказал. — Сегодня я хочу, чтобы ты просто была. Она на секунду задержала взгляд на его лице. — Буду, — ответила тихо. Здание суда стояло величаво. Старый камень, высокие колонны, широкая лестница, ведущая к главным дверям. Люди поднимались и спускались: адвокаты с папками, полицейские, свидетели, журналисты. Солнце уже успело подняться достаточно высоко, чтобы осветить фасад золотистым светом. Они поднимались по ступеням медленно. Мэтт инстинктивно чуть сильнее придерживал Джули за талию — не потому что считал, что она не справится на каблуках, а потому что ему было так спокойней: ощущать её рядом, чувствовать каждый её шаг. На верхней площадке их уже ждал Фогги. В сером костюме, который немного плохо сидел на нём из‑за лишних килограммов, с папкой под мышкой и кофейным стаканом в руке. Он заметил их издалека. Сначала — Мэтта. Широкая улыбка, взмах рукой. — Мэтт! — крикнул. — Мы ещё не опоздали, но уже на грани! Потом его взгляд скользнул по фигуре рядом. И завис. Он моргнул. Обычно — если видеть Джули — он привык к джинсам, кедам, кожаным курткам, майкам с надписями, вечному среднему пальцу всему миру. Иногда — к стилю «ночная охота на уродов». Сейчас… Юбка, каблуки, пальто. Пучок. Стойка. Холодный, уверенный взгляд. Он совсем на секунду не признал её. — О… — выдохнул. — Ох… — Поднял брови. — Джули? Она остановилась на последней ступеньке, слегка улыбнулась, чуть театрально повернулась на каблуках, как на подиуме. — Вживую и без фотошопа, Нельсон, — отозвалась. — Неужели так сильно отличаюсь от твоих ожиданий? Он моргнул ещё раз, пытаясь вернуться к нормальному режиму речи. — Я… э, то есть… да… то есть нет, — сбился. — Я, конечно, знал, что ты можешь выглядеть по‑разному, но сейчас ты как будто из какого‑то глянцевого журнала, посвящённого… — «Как превратить свои нервы в оружие?» — подсказала она. — …«Юридическая мода номер один», — закончил он. Мэтт, услышав всё это, чуть ухмыльнулся. — Доброе утро, Фогги, — сказал, сдерживая смех. — Ты сегодня особенно красноречив. — Доброе, — Фогги наконец нашёл в себе силы перевести дух. — Ты мне мог хотя бы намекнуть, что приведёшь с собой… сестру. — Я не приводил, — уточнил Мэтт. — Она сама решила прийти. — Ещё страшнее, — пробормотал Фогги. — Если она так же внезапно решит что‑то сказать в суде, я сам попрошу у судьи отсрочку. Джули фыркнула. — Расслабься, Нельсон, — сказала. — Сегодня я молчу. Сегодня звезда — он, — кивнула на Мэтта. Фогги чуть отодвинулся в сторону, пропуская их к входу. Внутри здание суда встретило их привычной смесью запахов: старое дерево, бумага, кофе из плохо работающего автомата, дешёвый парфюм, немного пота и металла от рамок. Пол — отполированный до блеска мрамор, который давал лёгкое эхо их шагам. Люди шуршали бумагами, разговаривали в полголоса, где‑то вдалеке стучали каблуки, хлопали двери. Они прошли через рамку. Охрана на входе махнула Мэтту: привычное лицо, легендарный адвокат. Джули кивнула знакомым полицейским, перекинувшись парой коротких реплик: — Эй, Стив, ты опять не спишь? — Привет, Мёрдок, лучше следи за нашим любимым юристом, а то он снова кого‑то вытащит из тюрьмы, а нам потом разгребать. — Не ной, если бы не он, вы бы уже судились за переработки. Её здесь знали почти все. Для полицейских она была «той самой Мёрдок, которая лезет туда, куда даже копы не суются, и при этом приносит им результаты». Для прокуроров и защитников — ходячим источником информации и угрозой статус‑кво. Сегодня же она решила быть тенью. — Мне на галёрку, — сказала она Мэтту и Фогги, когда они подошли к двери зала. — Я посижу, посмотрю, как вы тут шоу устраиваете. Она быстро чмокнула Мэтта в щёку — быстро, нейтрально, так, чтобы не привлекать лишнего внимания, по крайней мере, в их голове. Для чужого глаза — обычный жест сестры, поддерживающей брата перед выступлением. Для него — короткий электрический разряд через мышцы. Фогги, конечно, ощутил диссонанс — по тому, как Мэтт чуть задержал дыхание — но пока отнёс это на счёт волнительного утра. — Не шуметь, — напомнил ей Мэтт, чуть улыбаясь. — Ни слова, — пообещала Джули. — Только выразительные взгляды. Зал был почти полон. Деревянные скамьи для слушателей, по обе стороны — столы обвинения и защиты, на возвышении — судейское кресло с высокой спинкой и государственным гербом над ним. Флаг. Табличка с именем судьи. Протоколист, готовящийся печатать каждое слово. Слуховой фон щёлкал отдельными фразами: — …да, он был там в ту ночь… — …моя клиентка не может позволить… — …обвинение будет ходатайствовать… Джули нашла себе место на третьем ряду ближе к краю, села, закинув ногу на ногу, аккуратно поправила юбку, чтобы не выглядело вызывающе, и сложила руки на коленях. Каблуки тихо постукивали по полу, пальцы легко, почти незаметно касались ткани — не от нервов, от концентрации. Скамейка под ней слегка скрипнула — знакомый скрип старого дерева, которое слышало уже тысячи судебных драм. Мэтт и Фогги заняли места слева — там, где сидят защитники. Фогги разложил бумаги, скрепил несколько листков, проверил ручку, ноутбук, чуть привёл в порядок галстук. Мэтт сел спокойно, положив портфель у ног, трость — рядом. Пальцы нашли папку с его заметками, но он знал, что, скорее всего, не заглянет в неё ни разу — всё уже отложилось в голове. Их клиент сидел рядом. Мужчина сорока с лишним лет, с крупными руками, натруженными, с серыми глазами, в которых читалась усталость. Фоном от него исходил запах машинного масла и дешёвого мыла. Грузчик, ночной работяга, которого обвиняли в разбойном нападении на магазин, где он обычно закупался. По версии обвинения — он сговорился с приятелем, чтобы ограбить лавку. По версии защиты — он просто оказался не в том месте, не в то время, а истинный преступник вышел из воды сухим. Прокурор — женщина лет тридцати, в строгом костюме, с холодным взглядом. На столе у неё аккуратно разложены материалы дела, бутылочка воды. Судья появился через пару минут — в мантии, с суровым лицом, усталым, но внимательным взглядом. — Судебное заседание по делу номер 1318. — протоколистка чётко назвала номер дела и имена участвующих. Все встали. Мэтт почувствовал, как в этот момент зал чуть меняет дыхание: воздух стал плотнее, напряжённее. Тела напряглись, сердца слегка ускорились. Судья кивнул, разрешая садиться. — Начнём, — объявил он. — Сторона обвинения, ваша вступительная речь. Прокурор поднялась. Её каблуки отстучали пару уверенных шагов к центру. Голос — чёткий, поставленный, без лишних эмоций, но с уверенностью: — Ваша честь, уважаемые присяжные, — начала она. — Сегодня вы услышите дело о человеке, который предал доверие своего сообщества. Наш обвиняемый, мистер Селланд, — пользуясь знанием распорядка магазина и доверием его владельца, договорился со своим сообщником о вооружённом нападении… Она говорила о фактах так, как будто это уже решённое дело. О камерах, на которых видно, как он заходит в магазин за двадцать минут до нападения. О том, что он знал расписание смен. О том, что у него были финансовые трудности — а значит, мотив. Для рядового слушателя — картина выглядела логично. Для Мэтта — в этих фразах в такт билось что‑то фальшивое. Он слышал: как её сердце не учащалось на словах «договорился со своим сообщником». Она верила этому. Но когда она произносила фразу «финансовые трудности», ритм чуть сбивался — как будто она перекладывала чужой аргумент. Там, где она говорила «вы увидите, что…» — несколько раз едва заметно сглатывала, будто сама не до конца была уверена, что присяжные увидят именно то, что она говорит. Она закончила с пафосной нотой: — …и в конце этого процесса вы поймёте, что доказательства не оставляют места разумному сомнению. И вынесете вердикт «виновен». Фогги кивнул Мэтту, тот встал. Он выпрямился, поправил пиджак, сделал пару шагов вперёд. Весь зал на секунду чуть изменил дыхание. Даже те, кто не следил за юридическими делами, всё равно знали: Мэтт Мёрдок — это имя, которое в этом здании звучало не просто так. — Ваша честь, — начал он, голос мягкий, но с силой, которая не требовала крика, — уважаемые присяжные. Он не стал немедленно атаковать обвинение. По своей лучшей привычке, он сначала дал залу почувствовать себя. — Прокуратура только что нарисовала вам картинку, — проговорил он. — Она… убедительная. В ней есть всё: мотив, возможность, присутствие на месте. Он сделал шаг, повернулся чуть к присяжным, голова наклонена, как будто он смотрит им прямо в глаза. — Но у картинок есть одна проблема, — продолжил. — Их можно нарисовать по‑разному. — Секундная пауза. — И если вы позволите, я покажу вам другую. Он начал рассказывать историю. Не просто «факты дела», а историю. О человеке, который работает по ночам, разгружая товар, чтобы платить за лечение больной матери. О том, как он, по привычке, зашёл в знакомый магазин, чтобы взять хлеб и лекарства. О том, как он услышал крик, попытался помочь, но вместо этого оказался на полу, а когда очнулся — полиция уже схватила его, потому что «он был там». Говоря, он внимательно слушал: как меняется дыхание присяжных, как колышется волнение в зале, как прокурор чуть чаще перебирает бумаги, как сердце судьи остаётся ровным, но в одном месте делает лёгкий скачок — на фразе «вы увидите, что полиция не всегда права». Он не нападал на полицию в лоб. Он просто ставил рядом две картинки. — Ваша задача, — завершил Мэтт, — не в том, чтобы поверить мне или прокурору на слово. Ваша задача — посмотреть на все доказательства и честно спросить себя: «есть ли у меня разумное сомнение?». — Он развёл руками. — И если хотя бы одна часть этой истории не состыкуется, если хотя бы в одном моменте вы почувствуете, что логика трещит, — вы не имеете права отправить невиновного человека в тюрьму. — Голос стал чуть тише. — Так гласит закон. И так гласит справедливость. Он вернулся на место. Джули наблюдала за ним, не отрываясь. Она видела его в разных состояниях: в костюме Сорвиголовы, когда он ломал кости, в пабах, когда он пил, в квартире, когда он смеялся с ней, как обычный брат. Сейчас… он был в своей стихии. Каждое слово — как пуля, но с глушителем: тихо, без крика, но точно в цель. Каждый жест — выверен. Он не переигрывал, не драматизировал. Просто… расставлял акценты. «Господи, как же ты в этом хорош», — с непрошенной смесью гордости и почти физического влечения подумала она. «И как мир всё ещё умудряется тебя недооценивать?». Слушая его, она почти забыла дышать, пока Фогги не ткнул Мэтта локтем в бок — мол, «сделаем паузу, дай людям переварить». Суд пошёл по привычному руслу. Выступали свидетели. Владелец магазина — нервный, в мятой рубашке, запах сладковатого пота и дешёвого дезодоранта. Рассказывал, как всё было: «я стоял за кассой, они ворвались…» Прокурор вела его аккуратно, добиваясь нужных акцентов: — Вы видели этого человека раньше? — Да, он приходил. — То есть он знал ваш распорядок? — Наверное… Когда настал черёд перекрёстного допроса, Мэтт встал. — Мистер Гуннарссон, — начал Мэтт мягко. — Сколько лет у вас магазин? — Пятнадцать, — ответил тот. — За пятнадцать лет вы видели много клиентов, верно? — Ну да. — Среди них был мой подзащитный. Он, по вашим словам, приходил к вам часто. Он всегда покупал товар и уходил? — Да. — Никогда не угрожал вам? — Нет. — Не пытался вынести что‑то без оплаты? — Нет. — Тогда объясните мне, — голос стал чуть острее, но не агрессивным, — почему, когда вы увидели человека в маске с оружием, вы сразу решили, что он в этом участвовал? Свидетель замялся. Сердце его чуть ускорилось. — Ну… он был рядом… — Рядом, — повторил Мэтт. — Как десятки других людей, которые бывают в вашем магазине. — Сделал паузу. — Но сидит на скамье подсудимых именно он. Потому что полиция нашла его первым. — Смотрел почти прямо на судью, но говорил для присяжных. — А не потому, что есть хоть одно прямое доказательство, связывающее его с этим преступлением. Допросы шли один за другим. Полиция, эксперты по видео, соседи. Каждый раз обвинение пыталось выстроить цепочку. Каждый раз Мэтт и Фогги находили в этой цепочке слабое звено, которое хоть немного, но шатало конструкцию. Фогги тоже включался — с фирменными колкостями, вбрасывая в зал то, что Мэтт не мог себе позволить сказать вслух. Они были слаженной командой, как хороший дуэт: один — удар, второй — добивка, или наоборот. Джули ловила каждую реплику. Её детективный мозг работал одновременно с ними: она сама мысленно выстраивала тайм‑линию, соотносила факты с тем, что слышала от полицейских. Иногда Джули едва сдерживала желание влезть и сказать: «Вы забыли вот это» — но сдерживалась. Она обещала сегодня не мешать. На одном из перерывов, когда судья объявил десятиминутный перерыв, чтобы присяжные размяли ноги, они вышли в коридор. Фогги тут же подсел к Джули. — Ну? — спросил он. — Как тебе шоу? Она села на подоконник, вытянув ноги вперёд, каблуки чуть постукивали по стене. — Честно? — приподняла бровь. — Очень приличная драма. Правильное количество пафоса, слёз, логики и манипуляций. Фогги усмехнулся. — Ты про прокуратуру или про нас? — уточнил. — Про всех, — парировала. — Вы тут все иллюзионисты, Нельсон. Только кто‑то жонглирует фактами, а кто‑то человеческими судьбами. Мэтт подошёл чуть позже, держа в руке стакан воды. — Ты не скучаешь? — спросил у неё. Она хмыкнула. — После вчерашнего парка — это рай, — сказала. — Люди сидят, слушают, не визжат, никто не кидается сахарной ватой. — Подмигнула. — И ещё я имею удовольствие смотреть, как мой брат сексуально уничтожает аргументы обвинения. Фогги чуть поперхнулся воздухом. — Пожалуйста, не используй слово «сексуально» и «твой брат» в одном предложении при мне, — выдохнул. — У меня и так нервная система не железная. Она ухмыльнулась. — Тогда в суде не смотри, как он поправляет галстук, — отрезала. — Это вообще отдельный вид порнографии. Мэтт чуть поджал губы, сдерживая улыбку. Сердце у него на этих словах всё равно дернулось — оттого, как легко она флиртует даже здесь. Фогги покачал головой. — Вы оба ненормальные, — заключил. — Но, с другой стороны, кто из нас тут нормальный? Заседание снова продолжилось. К середине дня напряжение в зале стало плотнее — как наэлектризованный воздух перед грозой. Присяжные выглядели сосредоточенными, кто‑то небрежно делал заметки, кто‑то просто слушал, глядя на говорящих. Последним выступил эксперт по видео. Обвинение пыталось доказать, что фигура на камере и есть их клиент. Эксперт говорил о ракурсе, о тени, о росте. Мэтт, выслушав, встал. — Скажите, — спросил он, — вы можете утверждать на сто процентов, что это именно мой подзащитный на видео? Эксперт помялся. — Ну, это соответствует его параметрам… — На сто процентов? — повторил Мэтт. — На… семьдесят, — честно признался тот. Мэтт повернулся к присяжным. — Семьдесят, — повторил. — Это хорошо для скидки в магазине. Лёгкий смешок прокатился по залу. — Но когда вы решаете, отправлять ли человека в тюрьму, — продолжил он, — семьдесят — это не «правда». Это сомнение. Мэтт не кричал, но каждое слово падало тяжело, как молоток судьи. К финалу дня, когда все стороны высказались, судья дал присяжным указания и отправил их на совещание. Зал на какое‑то время опустел. Клиент нервно теребил свои руки, глядя на Мэтта, словно тот мог уже сейчас вынести вердикт. — Ну как… — начал он. — Как вы думаете… — Мы сделали всё, что могли, — спокойно сказал Мэтт, положив руку ему на плечо. — Теперь — их очередь. Ему не нравилось говорить «я уверен» в таких случаях — жизнь уже научила его тому, что уверенность — это роскошь. Но он чувствовал: их история зацепила. Сомнение в зале было явным. Ждать пришлось около часа. За это время они успели выпить ещё по стакану воды, обсудить пару технических моментов, Фогги даже успел пожаловаться на новый законопроект, мешающий малому бизнесу. Джули всё это время не отходила далеко. То прислонялась к стене в коридоре, то сидела на скамейке, то обменивалась парой фраз с знакомыми мерилами порядка. — Если его оправдают, — заметил один из детективов, — ты опять будешь героем дня, Мёрдок. — Если его оправдают, — отозвался Мэтт, — героем дня будет закон. — Ну конечно, — буркнул тот. — Скромность — твоё второе имя. Когда присяжные вернулись, зал снова наполнился. Лица у них были сосредоточенными, большинство старались не смотреть ни на обвиняемого, ни на кого из адвокатов. Судья спросил: — Присяжные вынесли вердикт? — Да, ваша честь. Джули почувствовала, как у неё внутри всё сжалось — старый, знакомый, почти животный адреналин ожидания. Мэтт слышал: как у присяжного, который держал листок, дрогнули пальцы, как прокурор чуть учащённее дышит, как их клиент почти перестал дышать вовсе. — По делу номер 1318 — по обвинению в разбое… — старшина сделал вдох, — мы, присяжные, признаём подсудимого… невиновным. На мгновение зал замер. Потом, как по сигналу, воздух выдохнул: кто‑то облегчённо вздохнул, кто‑то разочарованно, кто‑то зашуршал бумагами. Клиент на секунду остался неподвижен, будто не поверил. Потом шумно втянул воздух, лицо его смягчилось, глаза увлажнились. — Спасибо, — выдохнул он хрипло, хватая Мэтта за руку. — Спасибо вам… Господи… спасибо… Мэтт сжал его ладонь, чуть улыбнувшись. — Живите аккуратно, — сказал. — И держитесь подальше от ночных магазинов. Фогги уже сиял, как новогодняя ёлка. — Мы сделали это, чувак, — прошептал он Мэтту. — Ещё один для нашей стены славы. — Ещё один, который не сядет зря, — уточнил Мэтт. Судья сказал свои формальности, закончил заседание. Люди начали расходиться. Прокурор подошла к ним через пару минут. — Мистер Мёрдок, — сказала она, сдержанно, но без холодной враждебности. — Хорошая работа. Он кивнул. — Вы тоже, — ответил. — Нам всем нужна система, которая работает. — Сделал паузу. — Сегодня — она сработала. Она чуть кивнула, признавая это, и ушла. В коридоре, когда они наконец вышли из зала, Джули подошла вплотную. На её лице играла та самая хищная улыбка, которую Мэтт знал: «я горжусь и сейчас ещё съязвлю». — Ну, мистер «Мировая совесть Нью‑Йорка», — произнесла она, — ты снова сделал невозможное. Он чуть устало улыбнулся. — Это не было невозможным, — отметил. — Просто тяжёлым. — Мэтт, заткнись, — отмахнулась она. — Сейчас тот момент, когда я имею законное право сказать: я тобой горжусь. И ты должен просто промолчать и принять это, как взрослый человек. Фогги засмеялся. — Слушай её, — поддакнул. — Она права. Ты сегодня был великолепен. — Мы оба были, — поправил его Мэтт. — Ладно, ладно, — согласился Фогги. — Я тоже был молодец. Но она права — ты сегодня был на другом уровне. — Он посмотрел на Джули. — Видишь, что я каждый день терплю? Этот идеальный, моральный, заглюченный тип, и я — рядом, как комик‑облегчение. — Без тебя он бы свихнулся ещё раньше, — серьёзно сказала она. — Так что вы оба в моей личной книге героев дня. Она наклонилась и быстро, без лишних зрителей, коридор уже поредел, поцеловала Мэтта в щёку. Казалось бы — невинный жест. Но он почувствовал: её губы задержались на долю секунды дольше. Тепло от этого касания пробежало по коже, как будто подчеркнув: «я видела тебя сегодня таким, каким тебя мир часто не видит. И я влюбляюсь в это ещё сильнее». Фогги уже отвлёкся на звонок телефона, бормоча что‑то вроде: — Да, Карен, да, он снова сделал чудо, да, я голоден… Джули шепнула тихо, так, чтобы услышал только он: — Ты сегодня был опаснее, чем в костюме. Он не сдержал улыбку. — Ты сегодня выглядела опаснее, чем в куртке, — ответил. — Думаю, мы уравнялись. Она тихо усмехнулась. — Может, поэтому на нас весь зал смотрел, — заметила. — Твои речи и мои ноги — смертельная комбинация. Мэтт выдохнул, чуть покачав головой. — Пошли домой, — сказал. — Пока ты не решила устроить кастинг из полицейских у дверей. Фогги, закончив разговор, подскочил: — Эй, вы вдвоём! — окликнул. — Подождите. — Подмигнул Джули. — Ты в офис или домой? Она задумалась секунду. — Сегодня — домой, — ответила. — У меня ещё есть пара дел. И один очень важный адвокат, которого нужно накормить, прежде чем он уснёт прямо в подъезде. Фогги фыркнул. — Ладно, — кивнул. — Тогда забирай своего рыцаря. — Он наклонился к Мэтту. — И давай, если будешь сегодня ночью шляться по крышам — постарайся вернуться с таким же количеством костей, как ушёл. — Я постараюсь, — кивнул Мэтт. Они разошлись. На улице их снова встретил дневной шум. Люди спешили по делам, машины сновали, где‑то кто-то ругался, где‑то кто-то смеялся. Мэтт и Джули шли рядом, как утром — только теперь в их шагах было чуть больше лёгкости. — Ну что, — сказала она, — утро в суде, день победы. — Она прищурилась. — Вечером у тебя, кажется, есть целый город, который можно либо спасать, либо игнорировать. — Ты предлагаешь мне игнорировать город? — Мэтт поднял бровь. — Я предлагаю тебе, — ответила она, — хотя бы один вечер посвятить не городу, а себе. Он усмехнулся, чувствуя, как в груди приятно тяжелеет мысль: этот день — от ночи, где они были грехом друг для друга, до утра в суде, где он был «легендарным адвокатом», — стал ещё одной точкой, где их миры сплелись. Он снова поднёс её руку к губам — мимолётный, невидимый для прохожих поцелуй в костяшки, так же, как утром. — Договорились, — сказал. — Вечер — твой. — Пауза. — И… может быть, чуть‑чуть — мой. Она улыбнулась. — Идеальная сделка, Мёрдок, — произнесла. — И на этот раз я даже не взяла с тебя гонорар. Он фыркнул. — Пока, — поправил. Джули усмехнулась. — Тогда я сегодня в паб, а ты можешь остаться дома и отдыхать. Мэтт даже не пытался спорить, зная, что это бесполезно. Они шли дальше. Город шумел. Суд оставался позади — со своими законами, присяжными и вердиктами. Но между ними — в каждом прикосновении, в каждом взгляде, в каждом шёпоте — продолжала звучать другая правда: о том, что она больше не просто «сестра лучшего адвоката Нью‑Йорка», а женщина, которая знает его с тех сторон, которые не видят ни судьи, ни клиенты, ни даже Фогги. И что он — не только «легендарный юрист», а человек, в которого она влюблена так же упрямо, как он когда‑то влюбился в закон. Остальной мир мог пока этого не знать. И это было прекрасно. Рок‑паб «INFERNO» жил своей обычной ночной жизнью. С улицы он выглядел так себе: обшарпанная кирпичная стена, пара облупленных граффити, неоновая вывеска над дверью — красные буквы, из которых периодически мигала и тухла буква «N», превращая название то в «IFERNO», то в «I FER O». Дверь тяжёлая, обитая металлом, с мутным стеклом. На тротуаре у входа кто‑то курил, отбрасывая бычки к обледеневшему бордюру. Изнутри доносился глухой рокот басов, редкие всплески гитарных рифов и смех. Джули встала перед дверью, на секунду задержавшись. Ночной воздух облизал её лицо холодом. Лёгкая дрожь прошла по коже — не от холода, а от остаточного адреналина после суда. Могла же остаться дома, — лениво отметила часть её мозга. — Залезть под плед, смотреть дебильный сериал с Мэттом и выёбываться сарказмом в твиттере. Но нет. Конечно. Надо идти туда, где громко, людно, душно и полно пьяных идиотов. Мазохизм какой‑то. Но именно этого ей и хотелось. Шума. Толпы. Музыки, забивающей мысли. Пивного запаха, который тоже умел лечить — по‑своему. Мэтт, когда она сказала, что хочет пойти одна, сжал губы, но промолчал. Она почти слышала, как скрежещет его внутренняя совесть. Он имел полное право её удержать. Он мог сказать: «Сегодня — нет. Сегодня ты остаёшься дома». Мог использовать свои железные аргументы, но не сделал этого. Потому что где‑то глубоко понимал: Джули не его собственность. И если он начнёт пытаться жить её жизнь за неё — он потеряет её намного быстрее, чем если просто отпустит. Чёрные обтягивающие леггинсы подчёркивали каждое движение ног. Высокие кеды создавали ощущение устойчивости. Короткий чёрный топ, кожаная куртка — всё это вместе собирало её в привычный образ: чуть рокерский, чуть нахальный, чуть «я знаю, чего хочу, и это явно не ты». Длинные каштановые волосы были распущены, свободно падали по плечам и спине. Она запустила в них пальцы, встряхнула — просто чтобы почувствовать. Она толкнула дверь. Внутри её накрыло привычной волной. Жарче, чем на улице. Смесь запахов: пиво, виски, пот, дешёвый парфюм, ещё где‑то — дым, хотя курить здесь официально было нельзя, жареная картошка, бургерная котлета с гриля. Музыка ломилась из колонок у сцены: тяжёлые гитарные рифы, бас, который буквально вибрировал в груди. На сцене уже играла группа — местные: худой вокалист с татуировками на шее, гитарист с длинными волосами, барабанщик в майке с логотипом какой‑то старой металл‑группы. Народ толпился у сцены, кто‑то подпрыгивал, кто‑то качал головой в такт. У столиков поодаль — кучи курток, полупустые кружки, кто‑то орал в ухо другу, пытаясь перекричать музыку. Потолок был низковат, с потёками и выступающими балками. На стенах — наклеенные хаотично постеры: AC/DC, Metallica, Pantera, какие‑то местные группы. В углу — полка с настольными играми, которые никто никогда не доставал. Над барной стойкой — ряд бутылок, подсвеченных сзади тёплым светом. Джули, едва переступив порог, автоматически потянулась взглядом к бару. Алкоголь — куда ж без него. Бар был длинный, деревянный, потёртый, с зазубринами и тёмными пятнами от пролитого. За ним — высокий парень в чёрной футболке с логотипом паба и надписью «NICK» на груди. Николас. — О, гляньте, кто к нам припёрся, — перекричал он музыку, заметив её. — Мисс «мне нельзя пить, я должна быть в форме, я работаю с идиотами». — Привет, Ник, — крикнула она в ответ, протискиваясь к бару сквозь людей, слегка касаясь чужих плеч. Он нахмурился. — Ты звучишь так, будто опять вляпалась во что‑то, — заметил он, уже тянувшись к холодильнику. — Звучит так, будто мне надо пиво, — парировала она. — А не расспросы. Начни с бутылки. Потом посмотрим, выживу ли. Он фыркнул, не настаивая. Вытащил из холодильника бутылку тёмного пива, ловко открыл её о край стойки, подал. — Держи. Потом расскажешь, что у тебя происходит, — всё‑таки не удержался он от комментария. — У меня ничего не происходит, — возразила она, делая первый жадный глоток. Пиво было прохладным, плотным, с лёгкой горчинкой. — Просто вся моя жизнь это сцены из дешёвых мелодрам и комедий. Есть нюанс. — Ты когда‑нибудь попробуешь просто… — он покрутил рукой, — жить как человек? — Это оскорбительно, Ник, — заявила она. — Я как раз и живу как человек. Он покачал головой, но улыбнулся. Народ за её спиной продолжал гудеть. В такт музыке кто‑то стучал кулаком по столу, кто‑то кричал припев, фальшиво, но от души. Она сделала ещё глоток. Хорошо, — отметила Джули. — Тепло. Гулко. Мозг чуть притихает. Джули поставила бутылку на стойку, облокотилась локтями, повернувшись боком к залу — чтобы видеть сцену и, при желании, людей. И в этот момент краем глаза заметила движение левее. Стул. Спина. Широкие плечи под тёмной курткой. Профиль. Плотная рука, держащая бутылку. И рядом — прилипшая к нему девчонка. Она не сразу поняла, кто это. Сначала зафиксировала только общую картину: какой‑то мужик сидит у бара, пьёт пиво, к нему клеится девица в коротком топе, с дешёвой помадой и слишком громким смехом. Стандартный набор. Её мозг автоматически выдал комментарий: Бля, как же надо себя так не любить, чтобы унижаться перед незнакомыми мужиками и требовать от них внимания к себе. Но взгляд, цепляясь за детали, вдруг зацепился за одно. Челюсть. Скулы. Линия шеи. Шрам у виска. Слишком внимательно сжатый рот. Поза — как у зверя, который сидит, но готов вскочить в любую секунду. Ещё полсекунды — и картинка щёлкнула на месте. Ты издеваешься. — пронеслось. — Серьёзно? Она слегка повернула голову, чуть сильнее, чтобы убедиться. И увидела его. Фрэнк Касл. Он сидел за стойкой, чуть дальше и левее от неё. В руке — бутылка пива. Другой рукой он опирался о барную стойку, пальцы чуть подрагивали. Тяжёлый, прямой взгляд был направлен прямо на неё. На мгновение все звуки вокруг — музыка, крики, смех — будто упали на уровень ниже. Охуенно, — подумала она. — Каратель в рок‑пабе. Вечер становится всё более абсурдным. Рядом с ним, как муха на стекле, висела какая‑то девчонка. Лет двадцать с хвостиком, в коротком топе, мини‑юбке, на каблуках, с распущенными светлыми волосами, в глазах — коктейль из алкоголя, желания и отчаянной надежды: «заметь меня, ну пожалуйста». Она что‑то ему говорила, наклоняясь ближе, почти врезаясь грудью ему в плечо. Рука её легла ему на предплечье. Потом поднялась выше — к щеке. — …ты такой мрачный, — заглушаемым музыкой голосом тянула она, — мне нравятся такие парни. — Она провела кончиками пальцев по его скуле, чуть приподнимаясь, чтобы прошептать ему на ухо: — Я бы хотела, чтобы ты трахнул меня прямо здесь, в туалете. Джули внутренне скривилась. Боже, девочка. Туалет, серьёзно? Там даже дверь нормально не закрывается. Ты хоть выбрала бы место с нормальной вентиляцией. Она отвернулась резко. Как будто увидела что‑то, куда смотреть нельзя. Поставила локти на стойку, уставилась на бутылки, аккуратно стоящие на полках за спиной Ника. Gin, Gordon’s, Hendrick’s, Bombay Sapphire, Beefeater… ром: Bacardi, Captain Morgan, Havana… виски: Jameson, Jack, Jim Beam, Maker’s Mark, Four Roses… водка — много, но мы делаем вид, что её не существует… текила… Она мысленно перечисляла бренды, как будто это была молитва. Игра для отвлечения. Тебе не нужно думать о том, что он здесь. Тебе не нужно думать о том, что он тоже пришёл… «развеяться»? Серьёзно? Каратель и рок‑паб в одном предложении. Мир окончательно двинулся. Она сделала ещё один глоток. Лёгкое головокружение стало чуть сильнее. Звуки вокруг смазались, но не настолько, чтобы она перестала различать. Джули чувствовала на себе его взгляд. Фрэнк не отводил его. И Джули… не смотрела в ответ. Даже не думай, — как будто обращаясь к нему, сказала она мысленно. — Я не собираюсь на тебя смотреть. Виделись уже достаточно. Ты довёз меня до дома, спасибо, на этом наше общение может быть формально завершено. Она сделала вид, что полностью погружена в изучение этикеток. За спиной она краем уха продолжала ловить, что творится у него. Фрэнк сидел, чуть наклонившись вперёд. Локти — на барной стойке. Бутылка пива — в руке. Он делал редкие глотки, не торопясь. Его внутренний мир был сейчас шумнее паба. Он не любил такие места. Слишком много людей. Слишком много тел. Слишком много запахов. Слишком много потенциальных угроз. Каждый смех, каждый поднятый голос, каждый звук стула по полу индексировался у него в голове как возможное «что‑то начинается». Но иногда он всё-таки выбирал подобные места — не ради удовольствия, а ради проверки себя. Мог ли он ещё сидеть среди живых, не вынимая оружие каждые пять минут. Сегодня он просто зашёл «на пиво». На пиво, — усмехнулся бы сам себе, если бы это кому‑то сказал. — Как нормальный, блядь, человек. Без повода. Без крови. Стул на пол‑оборота к входу. Бутылка пива — чисто, чтобы руки чем‑то занять. И тут она вошла. Он заметил её сразу, как только дверь открылась. Не глазами — всем телом. Силуэт. Запах — тот же шампунь, что был в машине. Он увидел, как она идёт к бару — уверенно, чуть покачиваясь. Как окидывает взглядом на ходу сцену, публику, столики, будто сканирует обстановку. Ебанутая, — констатировал он по‑своему, без осуждения. — После парка-аттракционов — в рок‑паб. Сестра Красного, блядь. Конечно. Он не ожидал её здесь увидеть, но поймал себя на том, что не отводит взгляд. Что следит за каждым её жестом: как она берёт бутылку, как смеётся с барменом, как откидывает волосы назад. Как быстро опустошает первую бутылку. Рядом с ним появилась та самая девица. Он почувствовал её раньше, чем увидел: запах дешёвых духов, смесь сладкого и спиртового, отталкивающего. Щёлканье каблуков по полу. Смех — высокий, пустой. Он не любил, когда к нему подходили вот так. Не потому, что ему было «не до этого». А потому, что любая случайная женщина, лезущая в его личное пространство без разрешения — это, по сути, мишень. Если бы ты знала, девочка, — мелькнуло, когда она положила руку ему на предплечье, — к кому ты лезешь. — Ты такой мрачный, — вкрадчиво тянула она, наклоняясь ближе. Губы, покрытые глянцевой помадой, почти задевали его ухо. — Мне нравятся такие парни. Фрэнк молчал. Просто делал очередной глоток пива, глядя поверх её плеча — туда, где сидела Джули. Его внимание уже давно забрала не эта блондинка. Он видел, как Джули отвернулась, как уткнулась взглядом в бутылки, словно они были для неё важнее всего остального. Она знала, что он здесь. Делаешь вид, что меня не существует? — хмыкнул внутренне. — Типичная Мёрдок. Упёртая, как осёл. — Я бы хотела, чтобы ты трахнул меня прямо здесь, в туалете, — прошептала блондинка ему в ухо, думая, что её слова — самый быстрый путь к его интересу. На мгновение внутри у него всё завыло. Не от желания. От отвращения. Он ненавидел чужие прикосновения. Ненавидел, когда его рассматривали как объект. Его тело для него было оружием — даже больше, чем дробовик. И когда кто‑то приходил не к войне, а к «развлечению», ему хотелось ломать. Пальцы её коснулись его щеки, начали скользить по скуле. Он среагировал быстрее, чем она успела вдохнуть. Стальная хватка сомкнулась на её запястье. Он перехватил её руку, сжал так, чтобы она почувствовала силу, но без треска костей. Развернул слегка, отодвигая от себя. Его взгляд встретился с её глазами. Тяжёлый, прямой. Без флирта. Без улыбки. Без тёплых оттенков. В этом взгляде было всё его прошлое: война, кровь, смерть семьи, ночи, проведённые в грязи и в подвалах. Всё то, что сломало в нём обычное мужское желание быть «желанным». — Иди домой, — сказал он. Голос — низкий, глухой. — Найди кого‑то, кто хочет трахаться в туалете. Её глаза расширились. В них сначала мелькнуло удивление, потом — страх. Она дёрнула руку, он отпустил. — Псих, — выдохнула она, быстро отступая. Она почти побежала от него, растворяясь в толпе. Он снова взял бутылку, сделал глоток. Весь этот эпизод занял секунд десять, не больше, но Джули успела уловить суть. Краем глаза, не глядя прямо, она заметила, как он перехватил руку, как посмотрел. Видела, как девица струсила и ушла. Даже так, — скользнуло. — Ненавидит прикосновения. Не любит, когда его выбирают как «тело». Нормально. Логично. После всего, что с ним было. Тогда какого чёрта позволил мне? Она подняла бутылку. Алкоголь начал действовать быстрее. В пальцах уже приятно покалывало, в голове разливалось лёгкое, тёплое замутнение. Ник поставил перед ней вторую. Она не возражала. — Сегодня будешь рекорд ставить? — спросил он, сдвигая пустую первую в сторону. — Сегодня я отметаю все рекорды, — ответила она, отхлебнув из второй бутылки. — Если кто и заслужил пива — так это я. Он нахмурился ещё сильнее. — Я серьёзно, Джулс, — сказал. — Мне не нравится, как это звучит. — Мне тоже, — честно ответила она. Он вздохнул, поднял руки, сдаваясь. — Третью — не дам, — предупредил Николас. — У меня тоже есть совесть. — Совесть у тебя есть, — хмыкнула она. — А мозгов нет. Потому что ты до сих пор работаешь тут, вместо нормальной барной стойки в Бруклине. — В Бруклине нет тебя, — отрубил он. — А я мазохист. Они оба улыбнулись. Вторая бутылка ушла быстрее, чем первая. Музыка изменилась — группа на сцене перешла с каверов на что‑то своё, более грязное, с более тяжёлыми рифами. Толпа у сцены сдвинулась ближе. Внутри у Джули уже было тепло и странно спокойно. Как будто мозг отложил все мысли о брате, Фрэнке, парке-аттракционов и сегодняшнем заседании в суде на отдельную полочку с надписью «разберём позже». Всё, что осталось сейчас — вкус пива, гул паба и ощущение взгляда слева. Она знала, что он всё это время не отводит глаз. Это был не взгляд человека, который «пялится на красивую бабу», а взгляд хищника, который оценивает объект. По‑военному: расстояние, состояние, потенциальную опасность. По‑человечески: слишком долго и слишком пристально. Она не поднимала глаз. Хочешь — сам подойдёшь, — решила она. — Я не та, кто первая ломает лед у людей, у которых на руках больше крови других, чем своей. Ник поставил перед ней третью бутылку, не говоря ни слова. Просто хмыкнул. — Считай это бонусом за выживание, — сказал он. — И за то, что пока ещё не свела меня с ума. Она подняла на него взгляд. — Я тебя всё‑таки доведу до психотерапевта, — обещала. — Бесплатного. Через мои связи. — Я довезу тебя до дома, если что, — парировал Ник. — Не думай, что после третьей бутылки я отпущу тебя шататься по району одну. Джули фыркнула. — Не волнуйся, — сказала. — У меня есть бесплатное приложение «Мэттью Мёрдок». Работает 24/7. Он хотел было что‑то сказать, но махнул рукой. Третья бутылка. Она уже не заливала её внутрь, как первую, а тянула потихоньку. Пальцы чуть онемели от стекла. Голова приятно кружилась. Мысли текли свободнее. Она достала из кармана айфон. Экран вспыхнул мягким светом. Сообщения, уведомления, чаты. Она открыла переписку с Мэттом — коротко и быстро записала голосовое сообщение: «Жива. Пью пиво. Не волнуйся. Если что — позвоню». Подумала, добавила: «Не делай из этого исповедь, пожалуйста». Отправила. Потом лениво перелистнула ленту, пару мемов, смешной видос с котом, который напал на огурец и проиграл. Улыбнулась. Пальцы сами набрали ещё одно сообщение — Фогги, с короткой шуткой. Она не писала Фрэнку, хотя номер его до сих пор помнила. И думать не хотела, будет ли он вообще на что‑то отвечать, если бы она написала. Он всё это время не отводил от неё взгляда. Его бутылка опустела наполовину. Он пил медленнее, чем она. Ему не нужно было напиваться — он боялся терять контроль. Фрэнк внутренне скривился. Ты реально сидишь и сторожишь её, как маленькую, Касл? Она не твоя. У неё есть свой герой в маске. Ты — их кошмарное дополнение. Но он не вставал. Не уходил. Он смотрел, как её плечи расслабляются, как она смеётся над экраном, как наклоняется, отставляя пустую бутылку. Он видел, как мужчины в баре невольно бросали на неё взгляды: кто‑то — быстро, оценочно, кто‑то — дольше, с интересом. Внутри у него что‑то рычало на каждый такой взгляд. Не твоя территория, — напомнил он себе. — Не твоя война. У Красного есть глаза и уши на всё это. Ты здесь случайно. Ты — здесь для пива. Всё. Но это «всё» звучало фальшиво. Она знала, что он смотрит. И, несмотря на то, что делала вид, что игнорирует, где‑то глубоко её это грело. Каратель наблюдает за мной в пабе. А я делаю вид, что меня это не интересует. Блядь, Джули, ты когда‑нибудь выберешь себе нормальный объект для мыслей? Она сделала последний глоток из третьей бутылки. Ощущение лёгкости внутри стало более явным. Помещение чуть‑чуть плавно двинулось. Шум вокруг стал похож на тёплое, плотное одеяло. Она поставила бутылку на стойку, провела пальцем по горлышку. Сделала вдох. И, не глядя в его сторону, сказала: — Ник, — голос её был ровный, но с лёгкой хрипотцой алкоголя. — Ты когда‑нибудь чувствовал на себе чей‑то взгляд, но не хотел оборачиваться, потому что знал, что там — беда? Ник поднял брови. — От тебя беда всегда справа, — ответил он. — А не слева. Она хмыкнула. — Справедливо, — сказала. — Но сейчас — слева. Он перевёл взгляд через её плечо, взгляд бармена — быстрый, профессиональный. Увидел. Мужик. Большой. Смотрит жёстко. Не похож на местного. Не похож на «своего». Ник, конечно, не знал, кто там сидит. И слава Богу. — Если кто‑то к тебе пристанет, — серьёзнее сказал он, — скажи. Я знаю парней у входа, они выкинут. Она усмехнулась. — Поверь, — бросила. — Если этот до меня докопается — тебе придётся вызывать не охрану, а армию. Джули наконец позволила себе чуть повернуть голову. Не полностью. На четверть. Этого было достаточно, чтобы их взгляды встретились. Его — тяжёлый, прямой. Её — прищуренный, чуть насмешливый. Мир на секунду сузился до линии между их глазами. Музыка, люди, паб — всё ушло на фон. Она не кивнула. Не улыбнулась. Просто посмотрела. Ну что, Каратель, — подумала. — Добро пожаловать в Адскую Кухню, не в том формате, в каком ты привык. Тут подают пиво и сарказм, а не кровь и пытки. Фрэнк, в свою очередь, отметил, как у неё чуть дрогнули губы, как в глазах появилась та самая искра, которая тогда горела в машине, когда они разговаривали по душам. Заноза. — констатировал с привычной внутренней ухмылкой Фрэнк. — Ещё и пьющая. Джули первая отвела взгляд. Рок‑паб к этому времени уже вошёл в свою нормальную ночную фазу: всё громче, всё плотнее, всё липче. Группа на сцене гнала что‑то тяжёлое, с глухим басом — тот бил в грудь, отзываясь в рёбрах. Люди в полутьме перед сценой то подпрыгивали, то кивали головами, то неловко толкались друг об друга. Пот заливал лица, кто‑то проливал пиво, кто‑то орал в ухо соседу, перекрикивая музыку. Воздух был тёплым, почти горячим. Пропитан пивом, дешёвыми духами, табачным дымом и еле уловимым запахом металла от гитарных струн. У барной стойки эта буря оборачивалась другим ритмом: размеренный стук бутылок, шипение открывающихся крышек, обрывки смеха, шутки бармена. Джули сидела на высоком табурете, как будто заякорив собой весь этот бардак. Она была расслаблена. По‑настоящему. Плечи опущены, спина чуть согнута, локти на стойке. Одна нога обвивала ножку табурета, другая покачивалась в такт музыке. В руке — бутылка пива, к которой она прикасалась больше по инерции, чем из нужды. Лёгкое тепло уже разлилось по коже, делая всё мягче. Чёрные леггинсы обтягивали ноги, короткий топ под курткой открывал тонкую полоску живота, где при каждом вдохе чуть‑чуть виднелась кожа. Волосы спадали по плечам, слегка колыхаясь от её движений и от того, как кто‑то за спиной каждый раз проходил слишком близко. Лицо — без защитных гримас. Она не закатывала глаза, не фыркала, не цокала языком. Просто не замечала. Точнее, делала вид, что не замечает. А замечать было что. Фрэнк видел. Он сидел чуть в стороне, но с такой позицией, с которой мог наблюдать всё: вход, сцену, паб, её. Его взгляд цеплял мелочи. Фрэнк отмечал, как каждый второй мужик в зале хотя бы раз задерживал на ней глаза. Кто‑то — быстро, виновато, и тут же отводил. Кто‑то — нагло, с прозрачным «я бы». Кто‑то хмыкал другу, толкал плечом в её сторону, но на большее не решался. И это было закономерно. Джули выглядела, как магнит для проблем. Слишком живая, слишком красивая, слишком открыто присутствующая в пространстве. Но при этом весь её вид говорил: «Только попробуйте подойти». Не в том смысле, что она агрессивно смотрит, нет. Она никого не удостаивала даже взглядом. Просто сидела в своей маленькой вселенной: она, Ник, пиво, телефон, чёрный юмор. Вокруг неё образовалась невидимая зона — полметра воздуха, в который никто не совался. Умеет устанавливать границы, — отметил Фрэнк. — Без крика, без ножа, без «я с братом». Просто — по умолчанию. Николас, стоя за стойкой, заслонял её от части зала, как невысокий, но надёжный щит. Он слушал Джули, кивал, смеялся. — …и он мне такой: «Мисс Мёрдок, я не понимаю, как моя жена могла от меня уйти, я ей всё давал», — рассказывала Джули, делая глоток. — А у него в телефоне, блять, тридцать две переписки с разными бабами, которые подписаны как «Пицца», «Ремонт», «Доставка воды». Ник прыснул, не выдержав. — «Доставка воды», блять… — повторил он, качая головой. — Ты ему что сказала? — Я ему сказала, — спокойно ответила она, — что его жена просто заебалась жить с таким долбоёбом. — Она пожала плечами. — И, возможно, влюбилась в нормального мужика. Или в женщину. В любом случае — она сделала лучшее решение в своей жизни. Ник расхохотался, опершись руками о стойку. — Мёрдок, блять, — выдохнул он. — Может, тебе уже хватит пить, а? Ты и так опасная, а с алкоголем — вообще оружие массового поражения. — Я оружие массового поражения и без алкоголя, — лениво парировала она. — А сейчас я просто милая пьяная девочка, которая хочет забыть, как её чуть не сожрали клоуны. Он посмотрел на неё чуть серьёзнее. — Всё нормально? — мягко уточнил. Она моргнула, как будто вспомнив тот день с Айви. — Всё заебись, — уверенно сказала она. — Я здесь, пью, шучу, не лежу в морге. Это уже успех. Ник вздохнул, но спорить не стал. Отошёл к другим клиентам, оставив её в покое. Фрэнк наблюдал за этим диалогом, как за сценой пьесы, где он — зритель, а не участник. Он видел, как она легко бросает чернушную шутку — и как в глазах на секунду мелькает тень, когда речь заходит о том, чего она боится. Как мышцы на шее чуть напрягаются. Как пальцы крепче хватают бутылку. Но в следующую секунду она снова откидывается назад, снова улыбается. Как будто тень — просто помеха в эфире. Ты пережёвываешь травму, как жвачку, — подумал Фрэнк. — До тех пор, пока она не перестанет иметь вкус. Тем временем в его голове, вопреки привычной дисциплине, шумело. Какого хера мне не плевать, смотрит она на меня или нет? — зло спросил он самого себя. — Сотни людей в этом городе не смотрят на меня, и я рад. Мне проще работать, когда обо мне забывают. Почему сейчас я сижу, как идиот, и считаю, сколько раз она повернула голову — и ни разу не в мою сторону? Он перевёл взгляд по залу, на секунду отвёл от неё — просто, чтобы проверить периметр. Потом снова вернул. Она была, как прожектор в темноте: даже если смотришь в другую сторону, боковое зрение всё равно цепляет свет. Для чего попёрлась сюда одна? — раздражённо продолжил внутренний голос. Ответ, который всплыл из глубины его собственного опыта, был нелицеприятным: Потому что, если после ада сразу не сесть где‑нибудь среди живых и не выпить, — останешься в аду. Например, дома. В четырёх стенах. Один на один с тем, как у тебя в голове звучит твой страх. Он помнил, как сам шел в паб после того, как впервые вышел в город с оружием. Как сидел с бурбоном, не чувствуя вкуса, но нуждаясь в чужих голосах как в шуме, который забьёт вспышки. Почему меня вообще это волнует? — снова вернулся он к раздражающему вопросу. — Я пришёл сюда потому, что тут нормальный обзор двери и никто особо не мешает. Она — совпадение. Просто совпадение. Он знал, что врёт. Себе, а значит, хуже всего. Сука, какая же она красивая, — честно признал он себе, позволив этой мысли всплыть целиком. Не глянцевая красота с обложки. Красота живая, нервная. В этой кухне лица быстро становятся серыми — или, наоборот, слишком перекроенными. Она — нет. У неё в каждом движении было что‑то, что кричало: «я здесь» — и одновременно шептало: «не прикасаться». Он понимал, что если подойдёт и сядет рядом, выбора не останется: придётся говорить. А он не любил говорить. Слова — это щели, через которые можно залезть внутрь. Он слишком давно заложил кирпичом все свои щели. Но он точно знал другое: он хочет быть ближе. Физически. Чтобы, если что‑то пойдёт не так, расстояние между его рукой и её плечом было минимальным. Он выдохнул так, что грудная клетка чуть дрогнула. Тяжёлый, уставший вздох человека, который только что принял решение, от которого самого тошнит. Ладно. Вставай, Касл. Хуже, чем в Афгане, всё равно не будет. Он медленно поднялся со стула. Прошёл вдоль стойки, не торопясь. Его фигура — крупная, тёмная — двигалась, как тень танка среди легковых. Ник заметил его первым. Взгляд у бармена на секунду напрягся. Он видел в этом мужчине что‑то такое, от чего лучше держаться на расстоянии. Но увидел и другое: то, как он смотрит на Джули. Внутри у Ника всё коротко дёрнулось. Ревность? Может быть. Опасение? Точно. Только попробуй, ублюдок, сделать ей плохо, — пронеслось у него в голове. — Я, конечно, не супергерой, но за барной стойкой я — бог. Фрэнк не удостоил его отдельным взглядом — прошёл мимо. Сел рядом с Джули. Настолько близко, что его плечо почти касалось её плеча. Локти на стойке оказались на уровне её локтей. Тепло его тела тут же заполнило пространство справа, как будто кто‑то подвинул к ней дополнительную батарею. Она почувствовала его ещё до того, как осознала. Тяжесть рядом. Запах — не одеколона, а чего‑то тёплого, кожаного, с примесью оружейного масла и табака. Чужое дыхание, тихое, ровное. Глаза у неё инстинктивно широко распахнулись. Первая мысль была дурацкой: Только не сейчас, я щас читаю, блядь. Айфон в её руке светился. На экране была открыта страница очередного фанфика: жирным шрифтом где‑то посередине фраза: «Накажи меня, папочка» и дальше — поток бдсм‑каши, в которой автор особо не парился ни логикой, ни психотерапией. Она дёрнулась, как ребёнок, застуканный с сигаретой. Большой палец тут же метнулся вверх, закрывая страницу, cмахивая приложение, погасила экран. Но поздно. Фрэнк краем глаза успел зацепить несколько слов. «Секс», «БДСМ», «Накажи меня, папочка», «пристегнул к кровати». Уголок его рта дёрнулся. Голова, как обычно, забита вот этим дерьмом, — ухмыльнулся внутренний критик. Он не стал отводить взгляд, когда экран потух. Просто смотрел перед собой, будто там, на полках с алкоголем, был ответ на все вопросы. Джули сжала в руках бутылку настолько резко, что по стеклу прошёл приглушённый треск. Опустила голову, глядя то ли в столешницу, то ли на собственные колени. — Смешно тебе? — не поднимая взгляда, бросила Джули. Голос прозвучал хрипловато — то ли от алкоголя, то ли от внезапного смущения. Смущения, которое она ненавидела признавать. Внутри у него промелькнуло: Супер. Не придётся первым начинать разговор. Она это сделала сама. Он позволил себе внутренне усмехнуться. Внешне — просто выдохнул через нос. — Было бы странно, если бы не было, — глухо ответил он, не торопясь смотреть прямо на неё. Она закашлялась — почти от неожиданности. Джули медленно повернула голову, встретившись с ним взглядом. — Удивительно, — протянула она. — Каратель умеет читать. Я думала, ты только стрелять и ломать умеешь. — Стрелять, ломать и вычленять ключевые слова, — поправил он спокойно. — Остальное — лишнее. Фрэнк говорил негромко, но его голос прорывался сквозь музыку, как низкий бас. Циничный, усталый, чуть хриплый. Люди вокруг, если и слышали отдельные фразы, не придавали им значения. Для них это был разговор двух странных типажей у стойки. Для него — допрос собственной психике. Она чуть приподняла подбородок. — Ого, — протянула она. — Начинаем вечер с морали от Карателя. — Она сделала глоток пива, не отводя от него взгляда. — Дальше что? Расскажешь мне о вреде фастфуда и важности восьмичасового сна? Фрэнк фыркнул. — Спать восемь часов, — хмыкнул. — В этом городе это роскошь. — Ага, — без тени стыда подтвердила она. — Может ты перестанешь пялиться на меня, как на добычу? — и, чуть наклонившись ближе, добавила. — Или ты всё ещё не решил, кто я: цель или случайный баг в твоей системе? Он выдержал её взгляд. Упрямый, тёмный, с искоркой. — Ты не цель, — наконец сказал он. — Ты — проблема. Она фыркнула. — А я думала, что беда. Фрэнк не удержался. Уголки губ чуть дрогнули — почти улыбка, суровая и быстрая, как вспышка. — С этим не поспоришь, — признал он. — Беда — точнее. Музыка на секунду сменилась на более медленный трек. Люди за её спиной сменили ритм — кто‑то притормозил, кто‑то пошёл за новой порцией алкоголя. — И всё равно ты сел рядом, — заметила она. — Значит, тянешься к проблемным бедам, Касл? Он на секунду откинул голову назад, впитывая в себя шум, запах, свет. Потом вернул взгляд к ней. — Я тянусь туда, где могу контролировать, — просто сказал. — Когда беда происходит в трёх метрах от меня, мне проще смириться, чем когда она где‑то в заднице города. Джули прищурилась. — То есть ты здесь… — она обвела рукой зал. — …чтобы контролировать меня? — Я здесь, — парировал он, — потому что мне не спится. — И с паузой добавил: — А контролировать тебя — это, видимо, побочный эффект. Её губы дёрнулись. — Ты звучишь, как мой брат, — пробурчала. — «Я не контролирую, я просто забочусь». — Она покосилась на него. — У вас это что, опция в комплекте при становлении линчевателями? «Добавить синдром спасателя»? Он сжал пальцы на бутылке, вспоминая, как Красный говорил: «Она — моя жизнь». Как его голос ломался на этих словах. — У нас, — сказал он медленно, — разные варианты спасательства. — Его взгляд стал жёстче. — Он верит, что людей можно вытащить. Я — что некоторых надо закопать. — А меня куда? — невинно спросила она. — В какой список ты меня записал у себя в голове? Он задумался на секунду, как будто честно перебирая внутренние реестры. — Отдельная категория, — наконец произнёс. — «Раздражает, но убивать нельзя». Она не сдержалась и расхохоталась. Смех вышел громкий, звонкий, привлёк пару лишних взглядов с других концов паба. — Вот это комплимент, блять, — выдохнула она, вытирая выступившую от смеха слезинку. — «Раздражает, но убивать нельзя». — Она кивнула. — Устраивает. — Рад, что подошли стандарты, — буркнул он. Но внутри что‑то тоже чуть потеплело от её смеха. Слишком давно он не говорил вещи, которые вызывают у кого‑то смех, а не крик. Он сделал глоток. Глаза всё равно время от времени скользили по залу, отмечая: трое в углу переговариваются шёпотом, один слишком часто смотрит на вход, парочка у туалета спорит, кто пойдёт первым. Всё спокойно. Пока. — Ты всё ещё должен мне ответ, — вдруг сказала она. — На что? — нахмурился он. — На мой вопрос, — напомнила. — «Смешно тебе?» — она чуть дернула подбородком в сторону телефона. — Я читаю, что хочу. Это каким‑то образом нарушает твои внутренние правила морали? — Мои внутренние правила морали — это немного не про фанфики, — сухо сказал он. — Я просто… — он поискал формулировку. — Не привык видеть, как человек, которого до ужаса пугают клоуны, расслабляется над «Накажи меня, папочка». — Значит, мало жил, — отрезала она. — Люди хуйнёй спасаются, Касл. Кто — молитвами, кто — наркотой, кто — сексом, кто — убийствами. — Она одарила его выразительным взглядом. — Ты, вот, выбрал последнее. Он коротко хмыкнул. — Удар ниже пояса, — признал. — Но по делу. — Я всегда бью по делу, — пожала она плечами. — «Накажи меня, папочка» — это просто слова на экране. Не более. — Она глянула на него с лёгкой насмешкой. — Не думала, что Каратель будет стесняться слово «секс». — Я не стесняюсь, — отозвался он. — Я просто не вижу смысла в том, чтобы подменять реальность фантазиями. — Сказал человек, который строит себе реальность, где всё делится на «убить» и «оставить в живых», — не осталась она в долгу. Фрэнк хотел было огрызнуться, но поймал себя на том, что соглашается. Да. Я строю себе чёрно‑белый мир, потому что серый меня уже однажды убил. — Я не против фантазий, — наконец сказал он. — Пока они не лезут на улицу. Пока никто из этих уродов, — он кивнул на толпу, — не решает реализовать «Накажи меня, папочка» на чьей‑нибудь дочери без её согласия. Её глаза чуть потемнели. — Здесь мы сходимся, — тихо ответила она. — Я тоже против таких реализаций. Несколько секунд между ними повисло молчание, но не тяжёлое, а какое‑то согревающее. Удивительное совпадение точек боли. Музыка чуть стихла — группа говорила что‑то в микрофон, зал орал в ответ. Кто‑то легонько задел её спину — совсем слегка, случайно. Она качнулась, и его плечо автоматически подалось навстречу, подхватив. На секунду её рука коснулась его предплечья. Он почувствовал её кожу — тёплую, живую, чуть прохладную от пива в бутылке, которую она держала. И что‑то внутри сжалось. Она тут же отпрянула. Не потому, что боялась — потому что столкновение реального контакта всегда было ей неприятно неожиданно. — Не люблю, когда меня трогают, — буркнула она. — Взаимно, — отозвался он. — Так что… — он едва заметно отодвинулся на сантиметр, давая ей больше воздуха. — Считай это согласованным договором о дистанции. Она хмыкнула. — Юристами не интересовался? — прищурилась. — Ты иногда очень по‑адвокатски формулируешь. — У меня был друг‑адвокат, — коротко бросил он. Её взгляд стал внимательнее. — Был? — переспросила. Он на мгновение замер. — Давно, — отрезал. — Неважно. Она кивнула, не настаивая. У каждого свои трупы в шкафу. У меня — тоже. Не обязательно сейчас их вываливать на стойку. Они замолчали. Но теперь эта пауза была не натянутой, а странно комфортной. Где‑то позади них кто‑то орал в микрофон, кто‑то ржал, кто‑то признавался в любви в туалете. В пабе кипела обычная ночь. А у стойки сидели двое людей, которые, по всем законам жанра, должны были быть по разные стороны прицела. Но сейчас их разделяла только толщина двух бутылок пива и та самая невидимая линия, которую оба пока боялись пересечь. Он — потому что внутри ещё звучал голос: Это не твоя война. Не твоя женщина. Не твоя семья. Она — потому что прекрасно знала: второй мужчина‑катастрофа рядом с её жизнью может либо спасти, либо добить, и нет никакой гарантии, что получится первый вариант. Но, несмотря на все «но», они сидели. Плечом к плечу. Молча, когда слова уже не требовались. И в этом странном молчаливом перемирии между убийцей и саркастичным детективом зарождалось то, что ещё долго будет мешать им обоим спать по ночам. Рок-паб продолжал грохотать, будто пытался перекричать сам себя. На сцене менялись рифы: гитарист то выжимал из струн вязкий, грязный звук, то уходил в резкие короткие удары, барабанщик лупил по тарелкам так, словно хотел разбудить мёртвых, а бас шёл по телу вибрацией — тяжёлой, прямой, не спрашивающей разрешения. Люди в зале раскачивались, кто-то подпевал, кто-то просто кричал от избытка энергии. Пахло потом, жареным мясом и пивом, и этот запах был почти уютным — если забыть, что в подобных местах беда иногда начинается так же тихо, как чей-то чужой взгляд. Джули сидела за барной стойкой, уже на своей волне: четвёртое пиво мягко расслабило плечи, сделало мысли ленивыми, а улыбку — чуть проще. Она говорила что-то Николасу, бросала короткие фразы, и Николас смеялся, качал головой, но не пытался тормозить её всерьёз: он знал, что у Джули внутри всегда есть предел, даже если она делает вид, что его нет. Фрэнк сидел рядом. Близко — так, что их плечи периодически почти касались, когда Джули тянулась за бутылкой. Он молчал большую часть времени, но это было не молчание «я не с тобой». Скорее молчание человека, который не умеет быть здесь иначе: наблюдать, оценивать, держать периметр. Он видел, как на неё смотрят. Видел, как взгляды задерживаются и скользят вниз. Видел, как люди делают вид, что им всё равно, но всё равно смотрят. И замечал странное: никто не подходил. Не потому что у Джули была табличка «не трогать», хотя по выражению её лица можно было подумать, что она её носит. И не потому что она была «слишком занята». Подходили к другим, лезли к другим, смеялись, касались локтями, цеплялись за разговоры. К ней — нет. Потому что рядом сидел Фрэнк Касл. Даже те, кто не знал его в лицо, чувствовали в нём что-то неподходящее для «барной» жизни. В нём было слишком много тишины и слишком мало желания быть частью толпы. Такие люди или работают в полиции, или сидят в тюрьме, или делают что-то третье — и оно всегда пахнет кровью. Джули, конечно, это понимала. И, конечно, делала вид, что не придаёт этому значения. Она была расслаблена настолько демонстративно, что это выглядело как вызов. И именно поэтому, когда в паб зашли трое неизвестных мужиков, беда почувствовалась не сразу — но как-то неизбежно. Они вошли шумно, как входят те, кто хочет, чтобы их заметили. Двое — плотные, ухоженные, явно считающие себя красавчиками, один — чуть выше, с цепочкой на шее и взглядом «я здесь главный». Они огляделись, оценивая паб как рынок. И двое из них почти синхронно зацепились взглядом за Джули. Не как за человека. Как за цель развлечения. Третий сразу ушёл в сторону сцены — туда, где у них, видимо, были дружки. Он растворился в толпе. А двое двинулись к бару. Фрэнк заметил их мгновенно — не потому что они были «опасными» по виду, а потому что они двигались, как те, кто ищет слабого. Он видел это тысячу раз: лёгкая улыбка, уверенная походка, слишком близкая дистанция, взгляд, который не спрашивает, а берёт. Но пока они не обращали на Фрэнка внимания. И это было их первой ошибкой. Джули сделала глоток пива, поставила бутылку на стойку и повернулась к Николасу, что-то сказав — коротко, с ухмылкой. Николас засмеялся. Джули тоже. Всё было нормально, пока над её ухом не прозвучало: — О, ну нихуя себе… — и дальше пошло что-то из разряда «ну ты посмотри». Сальные слова тонули в музыке, но смысл пробивался легко — как плевок. Джули не повернулась сразу. Она знала этот тип. Её тело даже не напряглось — оно просто отметило: вторжение. — Слышь, красавица… — продолжил один. — Ты тут одна скучаешь? Мы можем помочь. — Не переживай, — добавил второй, наклоняясь ближе, — мы очень… гостеприимные. Джули медленно повернула голову. Её лицо оставалось спокойным. Не «испуганным», не «вежливым», не «пожалуйста, отстаньте». Это было выражение лица человека, который уже составил мнение и не собирается его смягчать. — Я не скучаю, — сказала она ровно. — И вы мне не поможете. Мужики переглянулись, усмехнулись. Слишком уверенные. Слишком привыкшие, что «нет» — это начало торга. Один из них прошёлся ладонью по её плечу — будто проверяя ткань куртки, будто у него было право. Джули не вздрогнула, но её взгляд стал чуть холоднее. Второй, как будто играя, отпустил ещё одну шутку — что-то про то, как она будет выглядеть без куртки, и коснулся её подбородка пальцами, чуть поднимая лицо вверх. Это был тот момент, когда многие девушки делают вид, что не заметили — потому что вежливость, потому что страх, потому что «не хочу проблем». Но Джули любила сарказм и чёрный юмор. А ещё она ненавидела тупорылых мужиков, которые считают, что девушка должна кипятком ссаться от их подкатов. Она медленно убрала его пальцы от подбородка — не грубо, а демонстративно, как будто снимает с себя грязь. — Ты только что потрогал моё лицо, — сказала она. — Это смело. И очень тупо. Мужик хохотнул. — Да ладно тебе… — Нет, — перебила Джули. — Слушай внимательно. У тебя два варианта: ты сейчас убираешь руки и уходишь, или я сделаю так, что ты будешь пить через трубочку и жаловаться друзьям, что «она психованная». Второй рассмеялся громче, будто она сказала удачную шутку. — Ой, да ты дерзкая, — протянул он. — Мне такие нравятся. Сколько хочешь за вечер? Джули наклонила голову чуть вбок, изучая его, как изучают таракана, который вылез на свет. — Ты хочешь купить меня? — уточнила она. — Ты хотя бы деньги-то считал когда-нибудь, кроме сдачи в «Макдаке»? Николас, за стойкой, перестал смеяться. Его лицо стало напряжённым. Он медленно поставил стакан, который протирал, и глазами спросил у Джули: всё окей? Она не посмотрела на него. Не потому что не видела. Потому что не хотела, чтобы он вмешивался. Она справится. И справлялась — до тех пор, пока один из них не решил, что её язык — это личное оскорбление. — Сука, — процедил он, и в этой фразе уже не было «флирта». Там было «ты посмела». — Ты думаешь, ты королева, да? — Нет, — Джули улыбнулась, но улыбка была как лезвие. — Я думаю, что ты тупой. Мужик сделал шаг ближе и уже потянулся к её волосам, чтобы схватить, потянуть на себя — жест, который не про секс, а про власть. Про «я могу». — Шлюха, — выплюнул он. — Заигрываешь, а потом строишь из себя… Джули почувствовала, как что-то внутри неё стало холодным и ясным. Вот. Вот оно. Момент, когда их веселье превращается в угрозу. И прежде чем она успела поднять руку — просто чтобы ударить его по запястью и выкрутить — между ними встал Фрэнк. Он поднялся так тихо, что это почти не было движением. Просто в следующую секунду на пути у мужика появилась стена — широкая, тёмная, живая. Фрэнк не сказал ничего. Он просто посмотрел на этого парня. Взгляд был ровный, без эмоций, но от него становилось не по себе — как будто ты заглянул в яму и понял, что там нет дна. Мужик замер, моргнул, словно только сейчас заметил, что рядом сидел кто-то ещё. Второй тоже замолчал, и их лица, ещё секунду назад самодовольные, начали меняться: от раздражения — к сомнению, от сомнения — к узнаваемому страху. Потому что в преступном мире Карателя знали все. Даже если ты не преступник. Даже если ты просто «крутой парень из паба». Его имя ходило по улицам как предупреждение: есть зверь, который не торгуется. — Это же… — пробормотал один. — Это же Каратель… И они вдруг оба, почти одновременно, начали мямлить, торопливо оправдываться, как школьники, пойманные на краже. — Мы не знали… — сказал тот, что тянулся к её волосам. — Мы не знали, что она твоя… Он кивнул на Джули, как будто она была вещью, которую можно «присвоить». Как будто достаточно сказать «твоя» — и всё станет проще. Джули молчала. Она услышала эту фразу, и внутри у неё вспыхнуло что-то странное: раздражение — да, конечно, потому что «твоя» звучало мерзко. Но вместе с тем… это льстило. Не в смысле собственности. В смысле защиты: если они считают, что она «принадлежит» зверю, они отступят. Если отступят — ей не придётся мараться. Фрэнк не спешил отвечать. Его лицо было неподвижным. Он не повышал голос. Он не делал резких движений. Он просто стоял между ними и Джули, как решение. И потом сказал одно слово: — Моя. Это прозвучало не романтично. И не сексуально. Это прозвучало как маркировка территории, как тихое предупреждение, как сигнал: ещё шаг — и вы пожалеете, что вообще родились. В пабе вокруг на секунду стало будто тише — не потому что музыка стихла, а потому что люди почувствовали напряжение. Те, кто знали Касла по слухам, отводили глаза. Кто-то сделал вид, что ему срочно надо в туалет. Кто-то отвернулся к сцене так старательно, будто там произошло чудо. Страх распространялся по залу мягко и незаметно, как дым. Зверь пока спал. Но все знали: он проснётся, если понадобится. Мужики сглотнули. Их «крутость» сдулась, как дешёвый шарик. — Мы… — начал один, но слова не находились. — Мы просто… не… Фрэнк чуть наклонился вперёд. И этого хватило. Они отступили, спотыкаясь о собственную гордость, и исчезли в толпе — туда, где было безопаснее, где они могли снова сделать вид, что они сильные. Но спины их были уже другими: быстрее, ниже, осторожнее. Когда они ушли, Фрэнк сел обратно — но теперь ещё ближе к Джули. Как будто расстояние между ними было последней слабостью, которую он не собирался проявлять. Джули повернула голову и посмотрела на него. В её глазах не было страха. Только осознание. Чёткое и неприятно честное: этот зверь действительно не хочет, чтобы ей навредили. И он готов сделать ради этого вещи, которые другие даже представить не могут. Это подкупало. Но не до такой степени, чтобы бросаться ему на шею или превращать это в сказку. Джули была слишком умной для сказок. Она усмехнулась, чуть пьяно — потому что алкоголь уже расползся по крови и сделал её язык быстрее фильтров. — Потрясающе, — сказала она. — У меня в телохранителях сам Каратель. И, как будто закрепляя абсурд, подняла руку: — Ник, принеси, пожалуйста, ещё одну бутылку. Николас смотрел на неё секунду, потом на Фрэнка. В его лице было всё сразу: тревога, злость, беспомощность. Он поставил перед ней бутылку, но наклонился ближе и тихо сказал: — Джулс… ты уверена? — Да, — ответила она так же тихо. — Всё нормально. Правда. Это «правда» прозвучало больше как убеждение самой себя, чем как уверенность. Джули отпила. Алкоголь уже действовал сильнее. В голове было приятно пусто. И в этой пустоте ей вдруг стало так хорошо, что она невольно улыбнулась — шире, чем раньше, легче. — Ты видел их лица? — сказала она Фрэнку и прыснула. — Как будто им сказали, что у них налоговая проверка и венеричка одновременно. — Ты понимаешь, — произнёс неторопливо, — что, когда двое идиотов приходят в паб и первым делом липнут к тебе, а не к десятку других баб, — это не случайность? — Да ладно, — Джули театрально удивилась. — Ты хочешь сказать, что моя харизма видна издалека? — Хмыкнула. — Или у меня на лбу прямо светится: «Лезьте ко мне, я вас красиво посылаю»? — Что‑то вроде, — усмехнулся он. — И да, ты отшиваешь красиво. — Глаза чуть сузились. — Но в мире, в котором ты живёшь, «красиво отшить» не всегда спасает от того, кто решит распустить руки. Джули на секунду задумалась. Потом алкоголь потащил её в сторону чуши. — Ты в курсе, — сказала она, — что ты сейчас звучишь как какой‑то тёмный всратень из фанфика? — Прищурилась. — Типа: «я увидел, как к ней лезут и решил спасти её»? Фрэнк поперхнулся пивом. — Тёмный… кто? — переспросил. — Всратень, — с серьёзным видом повторила она. — Это научный термин. — Сделала важное лицо. — У меня в телефоне таких персонажей полно. — В фанфиках, — догадался он. — Там тоже, — кивнула. — И это ужасно, сколько девочек реально мечтают про то, чтобы какой‑нибудь убийца с траурным прошлым спас их. — Она посмотрела на него пристально. — Я не хочу быть этой девочкой. — Сделала паузу. — Даже если убийца — это ты. Фрэнк чуть скривился. — Расслабься, — отозвался. — Я не читаю фанфики. — Уголок губ дрогнул. — И не собираюсь делать из тебя ту, которую нужно всегда спасать. Мне хватает своих пожаров. — Уверен? — не отставала она. — А то, знаешь, звучит всё именно так. — Покачала бутылку. — «Я увидел, как ты смеёшься в аду, и решил, что ты — моя новая проблема». Он выдохнул носом. — Ты уже моя новая проблема, — признал. — Независимо от того, как ты смеёшься. — Поднял взгляд. — Но да, мне не всё равно, если к тебе будут лезть такие вот уроды. Джули подняла бровь. — Это потому что я — сестра Мэтта? — спокойно спросила. — Или потому что ты… — Задержала взгляд чуть дольше. — Потому что это я? Алкоголь стер последние фильтры. Фрэнк тоже не стал уходить в сторону. — И то, и другое, — ответил просто. — Врать не буду. Воздух между ними на пару секунд стал плотнее. Шум паба отодвинулся на задний план. Джули сделала ещё один глоток, уже почти допивая. — Ты понимаешь, — проговорила медленнее, — что всё, что ты сейчас говоришь, — это… — Она поискала слово. — Опасно? Фрэнк взглянул на Джули. — Для кого? — спросил. — Для тебя? Для меня? Для твоего святого брата? — Для всех, — честно ответила она. — Я не умею быть «чьей‑то». — Ухмыльнулась. — Даже когда очень хочу. Он смотрел на неё. — Я не прошу быть «моей», — произнёс. — Я сказал: я не дам всякому дерьму до тебя дотянуться, если буду рядом. — Пауза. — Это всё. Джули слушала его, уже чувствуя, как мысли смешиваются. И тут поняла, что язык у неё начал нести то, о чём завтра она будет только смутно догадываться. — Знаешь, — внезапно выдала она, — ты был бы страшно хуёвым парнем. Он моргнул. — Это ещё откуда взялось? — приподнял бровь. — Из логики, — серьёзно ответила она, опираясь щекой о кулак, уже чуть заваливаясь в сторону. — Ты же весь из себя «я тебя защищу, но при этом буду молчать, исчезать ночами и возвращаться в крови». — Покачала головой. — Любой психотерапевт бы сдох от счастья, работая с теми, кто с тобой живёт. Он хмыкнул. — Это я знаю, — сказал. — Я и сам с собой жить не могу. — Во‑о, — протянула она. — А теперь представь, бедная баба такая: «ой, какой мужчина, он за меня кого‑то убил, как романтично». — Скривилась. — И через месяц у неё ПТСР, бессонница и вьетнамские флэшбеки. Фрэнк молча отхлебнул пива. — Ты говоришь, — заметил, — как будто сама проходила через что‑то похожее. Она посмотрела на него с ухмылкой. — Я живу с Сорвиголовой, Касл, — напомнила. — У меня брат ходит весь в крови, и говорит «всё хорошо». — Подмигнула. — Я дипломированный специалист по ебанутым мужчинам с комплексом спасателя. Он тихо усмехнулся. — И всё равно тянешься к таким, — сказал. — Я не тянусь, — возмутилась она. — Это вы тянетесь, как тараканы на свет. — Ткнула в его сторону пальцем. — Ты, он, ещё, может, кто‑то объявится. — Устало. — Я вообще хотела обычного бухого вечера с музыкой. Без ваших тяжёлых разговоров. Фрэнк посмотрел на её допитую бутылку, на красные щеки, на чуть блестящие глаза. — Могу уйти, — предложил. — И дать тебе обычный бухой вечер. Она задумалась на секунду. Алкоголь ткнул её в бок: «Скажи честно». — Поздно, — призналась. — Вечер уже не будет «обычным». — Пожала плечами. — Ты уже в нём. Как и во всём этом цирке. Фрэнк кивнул. — Справедливо, — сказал. — Ты тоже уже в моём. Джули закатила глаза. — О, пошла пафосная муть, — простонала она, смеясь. — «Ты в моём аду, я в твоём». — Отмахнулась. — Всё, хватит, а то я сейчас начну цитировать фанфики. Фрэнк смотрел на неё и не мог понять, что его больше раздражает: то, что она смеётся после угрозы, или то, что ему нравится её смех. Фрэнк посмотрел на неё таким взглядом, который обычно заставляет людей заткнуться, но Джули была не из тех. Алкоголь только усиливал её природное «а давай проверим, где твой предел». Она сделала ещё глоток и вдруг задумчиво сказала: — Слушай, а если бы у тебя был мерч, ты бы продавал футболки с черепом? Или ты против капитализма? Фрэнк моргнул. — Что? — Ну, — Джули оживилась, и в этом было видно: пиво начинает превращать её мозг в фейерверк. — Представь. «The Punisher Merchandise - Official Shop». Худи. Наклейки. Браслеты. Я бы купила, кстати. В офис. Клиентам показывать. Типа: «Не платишь — придёт Каратель». Отличная реклама. Фрэнк коротко выдохнул — почти смех, но сдержанный. — Ты несёшь херню, — сказал он. — Да, — согласилась Джули счастливо. — Спасибо, что заметил. Она снова отпила, потом опёрлась щекой о ладонь, разглядывая бутылки на полках. — А знаешь, что самое смешное? — сказала она вдруг, уже тише, но всё равно с улыбкой. — Я сегодня думала, что хуже уже не будет. А потом ты сказал «моя». Фрэнк напрягся. — Это было для них, — отрезал он. — Да-да, — сказала Джули, как будто ему подыгрывала. — Конечно. Всё исключительно тактически. Фрэнк молчал. Джули повернулась к нему и прищурилась. — Ты вообще понимаешь, как это звучит? — спросила она. — Типа… я что, котёнок? Мебель? Дорогая куртка? — Нет, — сказал Фрэнк. — Ты — беда. — Уже слышала, — Джули кивнула. — Но мне нравится, что твоя беда — это «никто её не трогает», а не «как бы мне её использовать». Фрэнк посмотрел на неё внимательно. В шуме паба, в этом грязном свете, её лицо было слишком живым: немного румянец от алкоголя, блеск в глазах, губы — чуть влажные от пива. Он понял, что улыбается. Чуть-чуть. И это было для него почти шоком. Потому что он не улыбался людям. Он улыбался только боли, когда боль была справедливой. А сейчас он улыбался её бреду. — Ты улыбаешься, — заметила Джули сразу же, и на её лице появилось торжество. — Ого. У Карателя есть мимика. Я думала, у тебя лицо как у бетонной стены. — Заткнись, — сказал Фрэнк, но голос не был злым. — Нет, — Джули покачала головой. — Я теперь буду рассказывать всем, что видела твою улыбку. Это как увидеть снежного человека. — Скажешь — сломаю тебе телефон, — спокойно ответил Фрэнк. Джули рассмеялась. — Айфон — моя опора в этой жизни, — заявила она. — Не трогай его, иначе я сломаю тебе — она задумалась, явно выбирая слово, — репутацию. Да! Я напишу про тебя фанфик, где ты будешь плакать и извиняться. Фрэнк хмыкнул. — Ты уже пишешь, — сказал он. Джули резко выпрямилась. — Я не пишу! — возмутилась она. — Я… читаю. Это важно. Я пассивный потребитель контента, я не создаю искусство. Фрэнк посмотрел на неё так, будто пытался понять, шутит ли она. Она не шутила — она была искренне возмущена, и от этого было ещё смешнее. Он снова чуть улыбнулся, и Джули победно ткнула пальцем в его сторону. — Вот! — сказала она. — Опять! Фрэнк посмотрел на её руку, потом на пальцы, и голос стал чуть ниже: — Ты слишком много говоришь, когда пьёшь. — Я слишком много думаю, когда не пью, — ответила Джули. И вдруг — на секунду — её взгляд стал серьёзнее. Алкоголь не убрал мысли, он просто снял тормоза. А под тормозами у Джули была честность, которую она обычно прятала за сарказмом. — Слушай, а если бы у тебя была нормальная жизнь… кем бы ты был? Фрэнк смотрел на неё долго, будто вопрос был непристойным. — У меня нет нормальной жизни, — ответил он. — Я знаю, — Джули кивнула. — Я не спрашиваю «почему». Я спрашиваю… кем. Типа… барменом? Учителем? Поваром? Мэтт был бы адвокатом всё равно, он зануда. А ты? Фрэнк выдохнул. — Я был бы отцом, — сказал он тихо. Джули замерла. На секунду алкоголь будто отступил, оставив место тишине. Она не стала шутить. Не стала прикрываться сарказмом. Просто посмотрела на него — внимательно, по-настоящему. — Прости, — сказала она. Фрэнк резко отвёл взгляд. — Не надо, — отрезал он. Джули кивнула, принимая границу. И тут же, чтобы не утонуть в серьёзном, снова вернулась к своей пьяной комедии: — Ладно, — сказала она, — тогда давай так: ты мой телохранитель, но я тебе плачу пивом. Фрэнк посмотрел на неё. — Плохая сделка, — сказал он. — Почему? — удивилась Джули. — Потому что ты пьёшь больше, чем я, — ответил Фрэнк. Джули рассмеялась так громко, что Николас на секунду улыбнулся — несмотря на тревогу. Фрэнк поймал себя на том, что улыбается тоже. Слегка. И это было странно. И это было опасно. Потому что зверь в человеческом обличии, которого боялся преступный мир, сидел в рок-пабе и улыбался бреду пьяного двадцатишестилетнего детектива, которая почему-то стала для него тем, к чему он не привык: точкой, которую хочется держать рядом. И пока музыка продолжала грохотать, ночь в Адской Кухне только начинала решать, чем закончится эта близость. Время в рок-пабе текло не часами — трек за треком. Сцена светилась грязно-жёлтым и красным, будто кто-то нарочно раскрасил ночь в цвета сигаретного ожога. Музыка то взрывалась резким панковским ритмом, то проваливалась в тяжёлый, вязкий рок. Люди вокруг жили так, как живут только в пабах: громко, близко, без иллюзий. Кто-то спорил, кто-то целовался у стены, кто-то шатался между столиками с пивом в руках, оставляя влажные следы на полу. Барная стойка оставалась островом. На ней вечно появлялись и исчезали бутылки, бокалы, салфетки; где-то под стойкой звякали ящики; Николас ловко наливал, улыбался, обменивался репликами и следил глазами за всем, как человек, который понимает: тут иногда больше драм, чем в полицейских участках. Джули уже уверенно была на «своей волне». Не той, где человек падает лицом в стол и теряет слова. На другой — когда тело ещё держится, голос звучит чётко, но мозг внезапно перестаёт фильтровать правду. Она смеялась, рассказывая что-то Николасу, потом поворачивалась к Фрэнку и продолжала уже ему — как будто между ними не было никакой странности, никаких «моя». Как будто они просто двое людей, которым нужна пауза. И это было самое странное. Фрэнк сидел рядом и не делал того, что делали бы многие на его месте: не учил, не командовал, не играл в «я главный». Он не просил её пить меньше. Не говорил «хватит». Не давил словами. Он просто был рядом. Для любого другого человека это выглядело бы обычным спокойствием. Но Фрэнк знал: это была работа. Внутренняя дисциплина. Его обычный язык — короткий, жестокий, как удар прикладом: «уходи», «не делай», «будешь — пожалеешь». Но рядом с Джули он ловил себя на том, что подбирает слова. Не потому что боялся её. И не потому что хотел понравиться. Потому что видел: она сейчас в таком состоянии, когда одно грубое слово может не просто обидеть — может попасть в то место, которое она тщательно закрывает сарказмом. Она этого не замечала. Зато замечала другое: с ним не было ощущения, что её пытаются «поправить». С Мэттом всё всегда было иначе. Джули могла выпить — и Мэтт превращался в контроль. Могла задержаться — и Мэтт превращался в страх, а страх превращался в требования: где ты, с кем, во сколько, почему не отвечаешь, почему ты одна, почему ты так. Он любил её больше всего на свете, и именно поэтому душил её этой любовью, как ремнём безопасности, затянутым до синяков. Она вспоминала это обрывками — не как сцены, а как ощущения. Крик в коридоре. Треск разбитого стакана о стену. Собственное дыхание, сорванное, злое. Слёзы — не от боли, а от бессилия. Желание уехать куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе этот контроль. И потом — всегда одно и то же: Мэтт подходил, крепко обнимал. Извинялся так, будто ему самому стыдно за себя. Целовал её в край губ — ещё не как любовник, а как человек, который не умеет иначе сказать «пожалуйста, не уходи». И Джули, проклиная себя, прощала. Потому что тоже любила его. С Фрэнком не было этой петли. И это пугало Джули сильнее, чем она готова была признать, даже самой себе. Именно потому что с ним было спокойно. Спокойно, как бывает рядом с теми, кто уже сломан и не делает вид, что нет трещин. Они не пытались чинить боль друг друга. Не пытались превращать всё в «правильный разговор». Они просто… понимали. Фрэнк поймал себя на том, что не может отвести от неё взгляда. Он смотрел, как она улыбается, как откидывает волосы, как её пальцы обхватывают бутылку, как она наклоняется чуть ближе, чтобы перекричать музыку. Смотрел — и чувствовал внутри опасное, почти забытое желание: не обладать, не взять, а быть рядом так, чтобы никто не посмел разрушить этот момент. Джули тем временем уходила всё дальше в свой пьяный поток. — Ладно, — сказала она, повернувшись к нему, и в голосе была торжественная серьёзность человека, который сейчас объявит миру истину. — Слушай, у меня к тебе вопрос. Фрэнк чуть прищурился. — Ну естественно. Джули наклонилась ближе к нему, но не касаясь. В её движении было что-то очень человеческое: ей хотелось быть услышанной именно им. — Если бы про тебя снимали романтический фильм… — начала она. Фрэнк выдохнул сквозь нос. — Не снимали бы. — Нет-нет, — Джули подняла палец, как учительница. — Это важно. Представь. Романтический фильм. Ты — главный герой. У тебя есть… — она задумалась, — травма. И ты молчаливый, грубый, но с добрым сердцем. Фрэнк посмотрел на неё так, что любой трезвый человек понял бы: «не надо». Но Джули была не трезвой. — У меня нет доброго сердца, — сказал он. — Есть, — уверенно заявила Джули. — Просто ты его спрятал за черепом. Фрэнк хотел сказать что-то резкое, но вместо этого только вздохнул. — И что дальше в твоём фильме? — А дальше… — Джули улыбнулась, глядя на свою бутылку, как будто там был сценарий. — Дальше ты, конечно же, влюбляешься. Но у тебя проблемы с чувствами, потому что ты всё решаешь насилием. — Это уже слишком похоже на правду, — буркнул Фрэнк. — Да, — Джули рассмеялась. — И вот тут появляется сцена в пабе. Ты сидишь мрачный, пьёшь пиво, и к тебе подсаживается девушка… Фрэнк поднял бровь. — И? — И она говорит: «Накажи меня, папочка», — сказала Джули так буднично, будто обсуждала погоду. Фрэнк замер. Николас, протирая стакан, на секунду остановился и посмотрел на них, как будто боялся, что сейчас кто-то умрёт. Потом, увидев, что Фрэнк не двигается, снова занялся делом. Фрэнк медленно повернул голову к Джули. — Ты понимаешь, что говоришь это вслух? Джули улыбнулась. — Да, — сказала она. — И что? Фрэнк открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Потому что любая его реакция — жёсткость, злость, даже смех — могла стать для неё чем-то болезненным. Он выбрал нейтральное, сухое: — Ты пьяна. — Спасибо, капитан очевидность, — Джули отпила. — Но знаешь что? Это даже хорошо. Фрэнк посмотрел на неё внимательнее. — Почему? Джули пожала плечами. — Потому что трезвая я слишком много думаю. А пьяная я… — она ткнула пальцем в свою голову, — наконец-то выключаю контроль. Как Мэтт, только наоборот. Фрэнк молча слушал. И в нём поднималось что-то смешанное: раздражение на Мэтта — за то, как он душит её, и одновременно понимание — он бы тоже душил, если бы любил так сильно. Чёртова семейная любовь. Джули вдруг поёжилась, будто от сквозняка, но на самом деле это было другое — голос. Она рассмеялась не потому что он сказал что-то смешное, а потому что звук его голоса проходил по её коже, как дрожь. И от этого ей становилось некомфортно в собственном теле: слишком ярко чувствовала себя, слишком живо. Джули наклонилась к нему и сказала, абсолютно серьёзно, пьяно и без стыда: — Ты знал, что твой голос может довести девушек до оргазма? Фрэнк замер так, будто его ударили. Он посмотрел на неё вопросительно — не потому что не понял, а потому что не верил, что она могла это сказать. — Что? — выдохнул он. Джули сделала ещё глоток и продолжила, как будто читала лекцию: — У тебя сексуальный голос, Касл, — сказала она. — Впрочем, не только голос. И улыбнулась. Не ему — просто глядя на бутылку, будто там было что-то очень интересное. Фрэнк сделал вид, что пропустил эти слова мимо ушей. Но запомнил всё. До последней интонации. Он знал себя: такие вещи врезаются в голову и потом не дают работать. Особенно если ты привык держать всё внутри бетонной коробки. Он мог бы остановить разговор. Мог бы встать. Уйти. Убрать себя из ситуации, где он может захотеть того, чего не должен. Но вместо этого он остался. И даже — воспользовался моментом. Не как хищник. Как человек, который вдруг получил редкий шанс узнать правду, которую в трезвости никто не говорит. Фрэнк осторожно наклонился к Джули — но не касаясь. Держал дистанцию в сантиметрах, как будто она была границей, которую нельзя пересекать без разрешения. — Ты часто так отдыхаешь? — спросил он. — Иногда, — ответила Джули. — Когда хочется забыть, что я живу в городе, где люди вроде тебя бегают по крышам. Фрэнк чуть усмехнулся. — Люди вроде меня не бегают по крышам. Я хожу по земле. — Ой, да, — Джули махнула рукой. — Ты просто иногда по земле ходишь так, что после тебя кто-то не ходит вообще. Фрэнк посмотрел на неё. В её словах снова была правда — грубая, опасная. И он почувствовал, как внутри поднимается привычная защита: мир чёрно-белый, преступники — зло, зло надо уничтожать. Но рядом с ней он не хотел включать эту лекцию. Он не хотел оправдываться. Он хотел… просто сидеть. — Ты думаешь обо мне как о монстре? — спросил он вдруг. Джули задумалась, медленно, как будто пыталась удержать мысль в пьяной голове. — Не знаю, — честно сказала она. — Ты… зверь. Но не монстр. Монстры… — она хмыкнула, — монстры делают это ради удовольствия. Ты делаешь это… потому что не умеешь иначе. Фрэнк напрягся. Эти слова попали слишком точно. Он не любил, когда его видят насквозь, но кивнул, принимая. Сцена сменила песню на более медленную — тяжёлую, тянущуюся. Свет стал темнее. Толпа чуть успокоилась. Это было то самое время в пабе, когда разговоры становятся ближе, а мысли — тяжелее. Николас, наблюдая за ними, наконец расслабился. Он видел: Фрэнк не лезет к Джули с прикосновениями, не давит комплиментами, не пытается «затащить». Он просто разговаривает. Слушает. Смотрит. И в его взгляде нет похоти — есть что-то другое, опасное, глубокое. Это не делало ситуацию безопасной. Но делало её… другой. Николас понял: здесь завязывается не «барная интрижка». Здесь завязывается что-то, что может стать либо спасением, либо катастрофой. А может — и тем, и другим сразу. Джули тем временем продолжала смеяться над каждой фразой Фрэнка. Не потому что он шутил. Он почти не шутил. Его юмор был чёрным и редким, как солнечный день зимой. Она смеялась, потому что его голос пробирал её до мурашек. Потому что рядом с ним тело внезапно становилось слишком чувствительным. Она поёрзала на стуле, будто пытаясь сбросить это ощущение. — Ты знаешь, что меня бесит? — спросила она вдруг. — Что? — Фрэнк повернулся к ней, внимательно. — То, что рядом с тобой я чувствую себя… — Джули запнулась, подбирая слово. — Как будто мне снова пятнадцать лет и не знаю, куда девать руки. Фрэнк молчал. Он не знал, что сказать, и любая фраза могла стать не той. — А рядом с Мэттом я всегда знаю, — продолжила Джули. — Потому что он как… как ремень безопасности. Он всегда на месте. Только иногда душит. Фрэнк коротко кивнул. — Он тебя любит, — сказал он. — Я знаю, — Джули вздохнула. — Но любовь — не повод превращать меня в проект. Фрэнк посмотрел на неё так, будто это слово его задело. — Проект? Джули кивнула. — «Джули должна быть в безопасности». «Джули должна отвечать на звонки». «Джули должна…» — она махнула рукой. — Я не должна. Я хочу. Иногда. Когда мне не больно. Фрэнк молчал. Он не был хорош в таких разговорах. Но он умел быть рядом, когда человеку больно, не требуя объяснений. И, как ни странно, это было именно то, что ей сейчас нужно. Ник поставил перед Джули стакан воды. — Пей, — приказным тоном сказал. — Бесплатно. Она посмотрела на него благодарно. — Ты лучший, Ник, — взяла стакан, отхлебнула. Вода была прохладной, но сейчас — как спасение. Фрэнк допил своё пиво, поставил пустую бутылку. — Тебе пора домой, — заметил. — Пока ты ещё помнишь, где живёшь. — Я всегда помню, где живу, — возразила она. — Там, где меня заёбывают больше всего. — Хмыкнула. — Это Мэтт. Значит, домой к Мэтту. Фэнк усмехнулся. — Красный убьёт меня, если узнает, что я оставил тебя бухать одну, — задумчиво произнёс. — И что я при этом ещё и рядом сидел. — Мэтт убьёт тебя, если узнает хоть что‑то из всего этого вечера, — зевнула она. — Но он не узнает. И знать не будет. — Наклонилась чуть вперёд. — Это наш маленький секрет, Касл. Фрэнк посмотрел на неё. — Я не умею хранить секреты, — честно ответил. — Я умею хранить людей. И иногда — обещания. — Тогда храни, — пожала она плечами. — Я завтра половину забуду. Тебе проще. Джули сползла с табурета чуть неуклюже, кеды глухо шлёпнули по липкому полу. Чуть пошатнулась — не сильно, но заметно. Его рука автоматически двинулась — не хватка, просто страховка, готовая подхватить, если завалится. Она устояла. — Я не такая пьяная, — возмутилась, заметив его движение. — Ещё до пяти считать могу. — Досчитай до дома, — советом ответил он. — Я доведу тебя до двери. Дальше — сама. Она прищурилась. — Ты меня проводишь? — уточнила. — Серьёзно? Фрэнк пожал плечами. — Тут три квартала, — сказал. — Мне всё равно в ту сторону. На самом деле его маршрут шёл в другую сторону. Но он даже не стал это проговаривать мысленно. Она чуть подумала. Потом кивнула. — Ладно, — согласилась. — Только без этого вот… — Изобразила голосом: — «останься дома, не ходи больше в пабы». — Улыбнулась. — А то я тебя укушу. Фрэнк усмехнулся. — Угрозу принял, — поднялся с табурета. Паб снова шевельнулся, когда он пошёл по залу: кто‑то отступил, кто‑то сделал вид, что его нет. Джули шла рядом, немного ближе к стене, чем к толпе. Она прощально махнула Нику. — Если не вернусь — это не из‑за печёнки, — крикнула она и кивнула на Фрэнка. — Это он меня заебал по дороге. — Я тебя достану из любого места, — рявкнул в ответ Ник. — Даже из ада! — Опоздаешь, — махнула Джули и рассмеялась. Дверь захлопнулась за ними, шум паба чуть приглушился, ночной воздух ударил в лицо. Стало прохладнее, чище. На улице неоновый свет вывески «INFERNO» окрасил асфальт в красный. Вдалеке проехала машина, кто‑то ругался у соседнего бара, слышался смех. Джули глубоко вдохнула. — Лучше, чем клоуны, — оценила. — Сегодня день без этого ужасного смеха. Фрэнк шёл рядом, руки в карманах, осматривая дорожку по привычке: переулки, тени, машины, лица. — Ты точно помнишь дорогу? — спросил, больше для того, чтобы услышать её голос, оценить степень опьянения. — Помню. Я же не падаю от четырёх бутылок. Я просто… более поэтично комментирую. Он слегка усмехнулся. — Это ты называешь «поэтично»? — уточнил. — «Всратень из фанфика»? — Это вершина литературной мысли, — уверенно заявила она. — Ты ничего не понимаешь. Он молчал секунду. — Знаешь, Джули, — произнёс потом, не глядя на неё, — ты права в одном. — В чём? — повернула голову. — Из меня вышел бы ужасный парень, — сказал. — И ещё более ужасный терапевтический проект. Она остановилась на секунду. Посмотрела на него. Потом фыркнула. — Наконец‑то мы в чём‑то согласились, — заключила. — Так что не вздумай. Джули пошла дальше, раскачиваясь чуть в такт музыке, которая всё ещё звучала у неё в голове. Он смотрел на её спину, на лёгкую походку, на волосы, на то, как она, несмотря на всё, шла ровно. «Да, ебанулся, Касл», — сказал внутренний голос. — «Ты идёшь рядом с бедой. И тебе не хочется от неё отходить». Но вслух он ничего не сказал. Просто пошёл рядом. Пока зверь спал. Пока ночь позволяла им хоть немного притвориться обычными людьми, идущими домой после паба, а не теми, кто днём ломает кости и воет от тишины. Ночь была прохладной, но не ледяной — тот редкий тип городского холода, который больше трезвит, чем пробирает до костей. Асфальт блестел местами — где‑то недавно помыли улицу или пролили что‑то из мусорного бака. Неон вывесок, витрин, окон отражался в этих пятнах: красный, синий, зеленоватый. Где‑то вдали завывала сирена, сливаясь с приглушённым гулом города. Джули шла рядом с Фрэнком. Точнее — пыталась идти. Шаг у неё был в целом ровным, но каждые несколько метров она то спотыкалась на ровном месте, то заваливалась на одну сторону, как корабль, поймавший волну сбоку. При этом она искренне смеялась над собственной неустойчивостью, как будто это был один из лучших приколов вечера. Джули сделала два шага по тротуару — и мир под ней плавно поехал. Алкоголь, который в пабе только приятно приглушал, на улице, в холодном воздухе, ударил как следует. Голова стала лёгкой, ноги — ватными. Она всё ещё держалась, но каждый шаг был чуть шире, чем нужно, чуть веселее, чем пристало человеку, который работает детективом и должен всегда быть серьёзным. — Ох, как же… — протянула она, вытягивая гласную, — охуенно гулять, когда земля сама тебя обнимает. Фрэнк шёл рядом, чуть полубоком, чтобы видеть и её, и улицу. Ночному городу он доверял ещё меньше, чем дневному. — Земля тебя не обнимает, — буркнул он. — Земля ждёт, когда ты упадёшь лицом вниз. — О, — она ткнула в его сторону пальцем, слегка промахнувшись. — Философия от Карателя. «Земля ждёт, когда ты упадёшь». Я это запишу. Она полезла было в карман за телефоном, но так и не достала — рука сама себя забыла по дороге. Вместо этого она ухватилась за воздух. — Блядь, — сообщила она воздуху. — Карман исчез. Он автоматически перехватил её за талию, когда она завалилась вправо, прямо в сторону припаркованной машины. Пальцы легли по бокам — через ткань куртки, но всё равно ощутимо. — Осторожно, — коротко сказал он. — Это не я, — возразила она, ухмыляясь. — Это гравитация. Она ко мне неравнодушна. — Я к тебе тоже неравнодушен, когда ты клюёшь носом в асфальт, — отрезал он. Она засмеялась. — Фрэнк Касл, — протянула она нарочито торжественно, — признал, что неравнодушен ко мне. Занесём в протокол. — Я не это сказал, — поморщился он. — А я так услышала, — покачала она головой. — А значит, так и было. Джули мотнуло в другую сторону, она инстинктивно хватанула ближнее — им оказалось его плечо. Пальцы вцепились в плотную ткань куртки, скользнули немного, нашли упор. Её смех разрезал тишину улицы. — Ох, блядь, — выдохнула она. — Представляешь… — она вскинула свободную руку, пытаясь изобразить нечто широкое и важное. — Если кто‑нибудь сейчас выглянет из окна и увидит: идёт по улице сам Каратель, а рядом… — она ткнула себя в грудь. — …какая‑то полупьяная, хихикающая Мёрдок. Вся их вера в героизм просто… — она изобразила взрыв руками. — БАХ. — У кого‑то вера в героизм, — буркнул он, удерживая её, — у кого‑то — голова на плечах. Второе ценнее. — Не, — возразила она. — Голова — это то, что ты бьёшь. Вера — это то, с чем ты потом живёшь. Он скептически фыркнул. — Тебе точно пиво в кровь, а не философский трактат залили? — спросил он. — Мне в кровь залили всё, что можно, — серьёзно сообщила она. — Пиво, травму, порнофанфики. — она закатила глаза. — Смотри, — хихикнула она, сделав ещё один чуть кособокий шаг и цепляясь кедами за практически идеально гладкий участок тротуара. — Ровная дорога, а я всё равно нашла, обо что запнуться. Это талант. Фрэнку пришлось в очередной раз подхватить её за талию. Его ладонь уверенно легла на кожу под краем куртки — и пальцы на мгновение коснулись тёплого, мягкого бока. Он автоматически сжал чуть сильнее, стабилизируя её. — Это не талант, — проворчал он. — Это пять бутылок. — Четыре с половиной, — немедленно возразила она, расправляя плечи, будто хотела продемонстрировать всему миру, что контролирует ситуацию. — Пятая была маленькая. — Они все были одного размера, — сухо заметил он. — Это ты одного размера, — фыркнула она. — Большой, мрачный и с синдромом ходячего Нагибатора. Он закатил глаза. — Ты сейчас кого процитировала? — спросил. — Свою пьяную голову или очередной фанфик? — Фанфик по тебе, — огрызнулась она, смеясь. — «Большой мрачный Нагибатор с тяжёлым прошлым и нежной душой». Популярный жанр, между прочим. Она засмеялась громче, сама от своей формулировки. Фрэнк не удержался от тихого, хриплого смешка. Все её черты, смешные и болезненные, распухли, стали явными, без привычного фильтра сарказма, который она бросала как щит вперёд. Она несла полнейшую, вязкую, порнушную чушь, перескакивая с темы на тему так быстро, что нормальный человек бы давно потерял нить. Но в этом хаосе была какая‑то внутренняя логика — её собственная. Рядом пронеслась компания подростков, кто‑то из них громко гаркнул, кто‑то зашептал: «Эй, это же тот…», но, встретив взгляд Фрэнка, мгновенно притих. Они свернули в переулок, решив, что правильнее сегодня не задерживаться на тротуаре. Джули этого не заметила. Она была занята тем, что пересказывала ему сцену из какого‑то невероятно тупого фанфика: — …и, короче, представляешь, — она чуть запнулась, он снова подхватил её за талию, — там этот мрачный убийца стоит над телом жертвы, а девка такая: «я вижу в твоих глазах свет». — Она вскинула руки, изобразив пафос. — Какой нахуй свет, у него там, блядь, минное поле! — Джули рассмеялась, хватаясь теперь уже за его плечо, чтобы не упасть от собственного приступа смеха. — В твоих глазах… свет. Там ПТСР на ПТСР сидит и ПТСРом погоняет! Она смеялась так, что у неё выступили слёзы, и пару раз так резко наклонялась вперёд, что Фрэнку приходилось подтягивать её обратно, почти прижимая к себе, иначе она бы просто скатилась на асфальт. Каждый раз её пальцы цеплялись за его куртку, иногда — за твёрдое плечо под ней. Она не стеснялась прикасаться. Вообще. Она закидывала руку ему на плечо, когда очередной всплеск хохота сгибал её пополам, иногда сжимала его предплечье, когда особо эмоционально что‑то доказывала. Пару раз её ладонь и вовсе легла ему на грудь — спонтанно, без подтекста, просто чтобы удержаться на ногах. Пальцы ощущали под тканью плотную, твёрдую мышцу, но мозг был слишком залит пивом, чтобы задержаться на этом. Фрэнк ощущал каждое касание. Не как угрозу. Не как отвращение. Наоборот — как что‑то неизмеримо опасное: живое, тёплое и доверчивое. «Она вообще не парится, как это выглядит», — подумал он. — «Ей сейчас так похуй, что я — Каратель. Что я — мразь, в понимании половины города. Она просто связывает меня в голове с «чуваком, который не даст мне ебнуться лицом в асфальт». Это пугало сильнее любого выстрела. — И ладно бы это был один такой фанфик, — не унималась она, всё ещё держась за его плечо, пока кеды скользили по асфальту, — но их тысячи. Там везде есть один и тот же мужик. В плаще. С ружьём. С трагедией. Джули повернула к нему голову, карие глаза блестели. — Вот, например, ты, — внезапно ткнула она пальцем ему в бок. — Ты когда‑нибудь трахался на столе? Он едва не споткнулся уже сам. — Что? — хрипло выдал. — На столе, — терпеливо повторила она, как будто объясняла простейшую вещь ребёнку. — В фанфиках все, блядь, ебутся на столе. На кухонном, на рабочем, на хирургическом, на алтаре. — Джули широко, почти невинно распахнула глаза. — Это же неудобно! Там жёстко, всё давит, угол в ягодицу впивается… — Она вдруг захохотала. — И вот у меня вопрос: это только у меня фантазия, что после всего действа все ходят в синяках и натирают себе жопу мазью, или у всех так? Он почувствовал, как у него самопроизвольно дёрнулся угол рта. — Я не думал об этом настолько подробно, — признал он сквозь зубы. — И, честно, не хочу. — А зря, — серьёзно сказала она, тыкая пальцем в воздух. — Люди должны думать о последствиях. — Подмигнула. — А-то потом такие: «Фрэнк, у меня синяк в форме твоего ножа, я не могу сидеть». Он кашлянул, не находя, что на это ответить. «И это всё — в голос. На улице. Ночью. Со мной». И, что самое удивительное, ему не было неприятно. Да, внутри кипело раздражение: «Нахрена ты так нажралась? Почему не осталась дома? Почему твоя защита — это алкоголь, а не что‑то… здоровое?». Но поверх этого — или под этим — распласталось странное, опасно сладкое спокойствие. Тёплое. Ему было… хорошо идти рядом с ней. Слушать её бессвязный бред. Ловить её, когда она заваливается. Чувствовать, как её пальцы в очередной раз вцепляются в его куртку. Слышать её смех — живой, полностью неспособный быть сдержанным. Он поймал себя на крамольной мысли: «Я хочу слышать этот смех ещё. Я хочу, чтобы она вот так же когда‑нибудь ржала, но не под пивом. Просто потому что жива». Мышцы на челюсти дёрнулись. Его это пугало сильнее любого врага. Они прошли один перекрёсток, второй. Светофоры меняли цвета, отражаясь в лужах. Машины проезжали мимо, обдавая их тёплым выхлопом. Иногда кто‑то из прохожих оборачивался: увидев его профиль, спешил отвернуться. Увидев её улыбку — кто‑то даже начинал невольно улыбаться. — Кстати, про фанфики… И, словно вспомнив о чём‑то особо важном, Джули повернулась к нему чуть больше, чем позволяла координация. — Слушай, слушай, слушай, — напевно потянула она. — Там сегодня была такая сцена… — Не хочу знать, — предупредил Фрэнк. — Поздно, — довольно отмахнулась она. — Смотри… — она выставила руку перед собой, как будто рисуя в воздухе кадры. — Она, значит, привязана к кровати, такая вся красивая, естественно, в кружевном белье, потому что другого у них не существует… — она загнула палец. — Он входит в комнату, такой весь в чёрном, злой, молчаливый… — Уже не нравится, — мрачно прокомментировал он. — Подожди, — отрезала она. — Это важная часть. — Она снова ухватилась за его плечо, потому что на слове «входит» её слегка повело в сторону. — И он ей такой: «Ты знала, что будет, когда не послушаешься меня». — Она попыталась сделать голос грубым, имитируя мужской бас. У него дёрнулся уголок губ, несмотря на внутренний протест. — Потрясающий сценарий, — сухо заметил. — Десять из десяти по шкале «токсичные отношения». — Так я ж не про здоровых людей, — искренне удивилась она. — Я же говорила: фанфики — это как смотреть на крушение поезда. Ужасно, но не оторваться. — Она щёлкнула пальцами. — Так вот, она ему отвечает: «Накажи меня, папочка»… — и сама же расхохоталась, едва закончив. Она смеялась так искренне, с такой почти детской радостью, что сцена переставала быть мерзкой. Сама по себе фраза — пошлая, заезженная. Но в её устах, под её смех — это было больше издёвкой над жанром, чем повторением. — Знаешь, — добавила она, отдышавшись, — я бы, наверное, просто застрелилась, если бы услышала эту фразу в реальности. — Пистолет тебе давать никто не будет, — заметил он. — Ты и без пистолета опасна. — А ты бы что сделал? — тут же переключилась она. — Если бы какая‑нибудь барышня вот так тебе сказала… Она потянулась к его уху, но чуть не потеряла равновесие. Он перехватил её жёстче, одной рукой удерживая за талию, другой — слегка отстраняя от своего лица. — Я уже сегодня почти испытал это на себе, — напомнил он. — Там было про «трахни меня в туалете», — уточнила она. — Это другое. Нужно разнообразие. — Разнообразия мне и так хватает, — отрезал он. — Без твоих сценариев. — Как скажешь, — фыркнула она. — Просто ты такой злой, что я не верю, что у тебя нет личной порнушки в голове. — Она прищурилась. — Наверняка где‑то в тебе живёт маленький фикрайтер, который пишет: «Она была такой дерзкой, а он был таким опасным…». — Хватит, — прохрипел он, но усмешка всё равно прорвалась наружу. — Иди вперёд, писательница. Она пошла. То есть попыталась. Нога попала на кромку бордюра, которого она не увидела. Мир на секунду перевернулся. Джули резко ухватилась за что‑то — на этот раз за его грудь. Пальцы вцепились в ткань футболки под курткой. Она прижалась ближе, чем планировала. Настолько, что её дыхание коснулось его шеи. — У-упс, — выдохнула она прямо ему в ключицу. — Кажется, земля опять напала первой. Он почти не дышал пару секунд. Её тело — тёплое, гибкое, пахнущее пивом, табаком из паба и чем‑то ещё — сладковатым шампунем, водой, ночным воздухом — прижималось к нему. Её волосы щекотали его подбородок. Он чувствовал, как у неё учащённо бьётся сердце. Не от страха — от смеха, от алкоголя, от того, что мир качается, а она с удовольствием подпрыгивает вместе с ним. — Стоять, — коротко сказал он, усиливая хватку. — Я стою, — возразила она. — Это мир двигается. Она отстранилась ровно настолько, чтобы снова пойти вперёд, но руку с его плеча не убрала. Как будто это был поручень в метро. — Ты, между прочим… — начала она вдруг, обдумывая слова вслух, — …довольно удобный. — В каком месте, блядь, я «удобный»? — не выдержал он. — В том, что к тебе можно прицепиться, — с серьёзным видом объяснила она. — Если бы я шла рядом с каким‑нибудь обычным мужиком, — она качнула головой, — я бы уже летела, как мешок с картошкой. А ты такой… — она провела рукой вдоль его руки, слегка похлопав по бицепсу. — …опора, блядь. Надёжная конструкция. Фрэнк покачал головой. — Я — не перила, — буркнул. — Зато сколько пользы, — не согласилась она. — Ты ещё не понимаешь, какую психологическую помощь оказываешь женщине, у которой сегодня полный пиздец в голове. — Она ткнула себя в висок. — А ты как… — поискала слово, хлопая рукой по воздуху. — …как стабилизатор. — Как стабилизатор у оружия, — хмыкнул он. — Чтобы точнее стрелять. — Хм, — она задумалась. — Интересная метафора. — И тут же отвлеклась: — А, кстати, про стрелять. Правда, что ты иногда людей привязываешь к стульям и выбиваешь из них информацию? Фрэнк напрягся. — Не твоё дело, — отрезал он. — Всё моё дело, — упрямо сказала она. — Ладно. Не хочешь — не говори. Я сама додумаю. — Она чуть ухмыльнулась. — У меня богатое воображение. Фанфики, помнишь? — Вот именно, — проворчал он. — Оно у тебя слишком богатое. — Ага, — согласилась она удивительно легко. — Поэтому я и не сошла с ума. — И внезапно, без перехода: — Слушай, а ты когда меня увидел в первый раз, когда пришёл к Мэтту с пулей в боку, у тебя в голове… — она тыкнула пальцем ему в висок, чуть не промахнувшись. — …тоже какая‑нибудь хуйня промелькнула? Типа: «вот это да» или «бля, ещё одна проблема»? Он промолчал пару секунд. — Вторая, — честно сказал он. — «Ещё одна проблема». — Ага, — хмыкнула она. — Знала, что ты романтик. — Она чуть наклонилась к нему. — И какая строка была следующей в этом твоём военном протоколе? «Уничтожить» или «оберегать»? Можешь соврать, иначе я и расплакаться могу. Он взглянул на неё. Глаза у неё блестели. Пьяные, да. Но где‑то там, под слоем алкоголя, всё равно читалась трезвая острота. Фрэнк не стал отвечать. И она, к его удивлению, не стала давить. Просто усмехнулась и переключилась. Фрэнк на секунду сжал челюсти. Она держит всё на шутках, потому что иначе развалится. Я держу всё на пулях, потому что иначе не могу. Мы оба — инвалиды в нормальной жизни. — Если хочешь реветь, — глухо сказал он, сам не понимая, зачем, — реви. Я уже видел, как ты выглядишь, когда срываешься. — Фрэнк скривился. — Плач — не самое страшное. Джули удивлённо перевела на него взгляд. — Это сейчас… — медленно спросила она. — Ты мне разрешил быть слабой? — Я тебе ничего не разрешал, — буркнул он. — Я просто говорю, что, если ты когда‑нибудь ещё раз сорвёшься, я не буду считать тебя слабой. — Пауза. — Я сам ломался. В её глазах мелькнуло что‑то совсем трезвое. — Это было… — она попыталась сфокусироваться, — …самое человечное, что я от тебя слышала за весь день, — честно сказала. — Бля, Касл, ты сам себе противоречишь. — Она усмехнулась. — Ты человек с эмоциональной инвалидизацией, который умеет говорить правильные вещи. — Я не эмоциональный инвалид, — ворчливо отозвался он. — Я просто… — запнулся, не найдя слова поточнее. — У меня все провода голые. Легко коротит. — У меня тоже, — кивнула она. — Только я делаю вид, что это гирлянда. — И снова резко перескочила: — Слушай, а давай представим, что вся эта хуйня — фанфик? — Господи, нет, — простонал он. — Подожди, — потребовала она, держась за его шею, пока они сворачивали за угол. — Это важно. — Она глубоко вдохнула, как будто делала что‑то официальное. — Есть злой, травмированный мужик с кучей оружия и изуродованной душой… — она кивнула на него. — …и есть… — она ткнула пальцем в себя, едва не попав себе в глаз, — …ебанутая, саркастичная детективша с братом‑святошей. Они встречаются в самых хуёвых обстоятельствах, спасают друг друга от бандитов, потом напиваются в пабах, где он пугает долбоёбов, а потом несёт её домой на руках. Джули на секунду замолчала. — Уверен, что где‑то сейчас уже кто‑то это пишет, — мрачно заметил Фрэнк. — Ага, — фыркнула она. — Хотя, честно, — добавила, чуть тише, — я бы почитала такую хуйню. — И, не выдержав, расхохоталась. На слове «несёт её домой» она споткнулась об абсолютно ровную плитку. Просто потому, что мозг решил устроить маленький бунт. На этот раз он даже не дал ей опомниться. Просто выругался сквозь зубы, коротко и зло: — Всё, блядь, хватит цирка. И без лишних слов подхватил её. Не на плечо, не грубо. А так, как когда‑то, много лет назад, носил на руках спящих детей: аккуратно, под колени и под спину. Мир для неё взлетел. Она неожиданно оказалась выше. Улица поплыла под ней, фонари стали ярче. Его грудь — твёрдая, широкая — стала ей опорой. Голова сама собой опустилась ему на плечо. — О‑о, — протянула она, обвивая руками его шею чуть неуклюже. — Похищение номер два… — и захихикала, уткнувшись носом в его куртку. — Только в этот раз… — она зевнула, — …гораздо приятнее. — Заткнись, — пробормотал он, но в голосе не было злости. Скорее — усталое смирение. Её вес не был для него проблемой. После брони, оружия и таскания раненых по лестницам её тело казалось лёгким. Но не в этом было дело. Дело было в том, как он её нёс. Осторожно. Как будто в его руках — что‑то хрупкое и дорогое. Не фарфор — нет. Скорее, последний оставшийся живой цветок на выжженной поляне. Её дыхание стало тяжелее, ровнее. Смех сменился редкими беззвучными смешками, а потом — тихим сопением. Она пыталась было ещё что‑то говорить: — А ещё… знаешь… знаешь… мне кажется… — слова путались, — …что ты… вообще не чудовище… — …только попробуй уронить, я тебе прострелю колено из воображаемого пистолета, ясно?.. — …никогда не думала, что буду в состоянии «на руках у Карателя», Мэтт бы охуел… — …вообще странно, что ты такой тёплый, я думала, ты весь из льда и травм… Фразы становились всё короче, растягивались. Он почувствовал, как её губы шевелятся у него на шее, но смысл фраз уже тонул в хрипловатом, сонном бормотании. Минут через пять она засoпела по‑настоящему. Голова её лежала у него на груди. Одной рукой она всё ещё обнимала его шею, но уже неосознанно — как ребёнок, ухватившийся во сне за одеяло. Вторая свисала свободно, пальцы чуть подрагивали от остаточного напряжения. Город вокруг продолжал жить: редкие машины, чей‑то громкий смех из окна, хлопок двери магазина, где кто‑то запоздало закрывался. Фрэнк шёл, чувствуя каждый её вдох. И — странный, пугающий для него самого — покой. Он давно забыл, что это такое — идти по ночному городу не в режиме «цель–периметр–угроза», а в режиме… нести кого‑то, кто тебе важен. Плечи чуть опустились. Шаг стал мягче. В голове шумело меньше. Чёрт, Касл, — подумал он, глядя на её волосы, рассыпающиеся у него на руке. — Ты, блядь, несёшь домой пьяную девчонку. И тебе… спокойно. Когда в последний раз тебе было спокойно? Ответа не было. Он только сильнее сжал её, подстраиваясь под очередной порыв ветра. Подъезд дома встретил его тусклым светом лампочки, запахом старой краски и чужого ужина из квартиры на первом этаже. Ступени скрипели, как всегда, чуть не в такт его шагам. Он поднялся на третий этаж, не ускоряясь, чтобы не трясти её лишний раз. Она изредка тихо шмыгала носом, прижимаясь к нему. Перед дверью он остановился. Ему не нужно было стучать — он знал, что Мэтт и так услышит. Шаги, дыхание, сердцебиение его и её. Но всё равно постучал. Дважды, негромко. Дверь открылась почти сразу. Мэтт стоял в проёме — босой, в футболке и старых спортивных штанах. Волосы растрёпанные, лицо уставшее до прозрачности. Он был в том состоянии, когда усталость уже переходит в пустоту. Носом он сразу уловил: запах алкоголя, табака, улицы, и — знакомый, тяжёлый запах пороха и пота. И поверх этого — дыхание его сестры, ровное, тяжёлое, пьяное. — Я думал, она с… — начал он, но осёкся, ощутив полную картину. — Жива, — коротко сказал Фрэнк. — Пьяна. Но в безопасности. Его голос был глухой, чуть ниже обычного. Мэтт отступил в сторону, открывая проход. — Заходи, — сказал негромко. Квартира встретила Фрэнка теплом и запахом дома: кофе, старой мебели, стиранного белья, чуть выдохшегося шампуня. В гостиной горел приглушённый свет настольной лампы. Плед был сброшен на край дивана, чашка на столике пустая, на подставке стоял телефон. Мэтт шёл впереди, отворяя дверь спальни. Комната Джули была такой же живой, как и она сама: не до конца заправленная кровать, пара книг на тумбочке, одежда на стуле и на полу, полузакрытая штора, из‑под которой пробивался тусклый свет уличного фонаря. Фрэнк осторожно опустил её на кровать. Джули чуть замычала, когда потеряла опору его рук, но тут же уткнулась лицом в подушку. Одеяло под ней было прохладным, чистым. Фрэнк подвинул её по привычке аккуратно, как двигают спящих детей: за плечо и за бедро, чтобы она легла ровнее. Её пальцы ещё секунду держались за его ворот. Пришлось мягко разжать их, по одному. На секунду его большая ладонь легла поверх её маленькой, расслабленной. Контраст размеров был почти нелепым. Мэтт стоял в дверях, слушал. Он слышал, как у Джули медленно выравнивается дыхание. Как пульс — чуть учащённый от алкоголя — потихоньку сдаёт назад. Как мышцы расслабляются. И слышал другое: как у Фрэнка сердце бьётся чуть чаще, чем обычно, когда он рядом с кем‑то, кроме цели. Фрэнк наклонился, взял одеяло и накрыл её. Осторожно, не дёргая, не торопясь. Оставил плечо открытым, чтобы не было жарко. Он задержался на мгновение, глядя на её спящее лицо. Без улыбки. Без гримас. Без сарказма. Просто — девчонка. Уставшая, перепившая, но живая. Шум сердца Мэтта сейчас отдавался в стенах квартиры: чуть учащённый, но не в панике — в напряжении. Когда дело с укладыванием было закончено, Мэтт отступил назад, жестом показывая Фрэнку: выходи. Они вернулись на кухню. Мэтт машинально указал пальцем в сторону кофеварки: — Кофе? — Не надо, — покачал головой Фрэнк. — Ночь и так длинная. Не хочу, чтобы она была ещё длиннее. — Он провёл рукой по лицу. Повисла тяжёлая пауза. Мэтт повернулся к нему всем корпусом, как он это делал, чтобы «посмотреть» на собеседника. На лице у него было то самое выражение: одновременно благодарность, злость, усталость и куча несказанного. Фрэнк опередил любые вежливые фразы. — Красный, не притворяйся, что рад меня видеть, — первым заговорил он, голос ровный, но жёсткий. — Не трать время на «спасибо за то, что принёс». Мэтт сжал губы. — Я и не собирался произносить это вслух, — честно сказал. Фрэнк фыркнул. — Твоя сестра напилась, — продолжил он. — Я просто помог ей добраться до дома. Никто никому ничем не обязан. Это «никто никому ничем не обязан» прозвучало так, будто он убеждал не Мэтта, а себя. Он отвёл взгляд в сторону окна, где за стеклом дрожали огни улицы. — Но, чёрт, — выдохнул, — этот город не для таких, как она. И ты знаешь, что он её убивает. — Она моя семья, — ответил Мэтт. — Это уже моя ответственность. — Она — твоя сестра, — поправил его Фрэнк. — Не твоя собственность. — В голосе мелькнуло что‑то почти мягкое, но тут же спряталось. — И уж тем более не твой единственный крест. Мэтт резко выдохнул. — Ты считаешь, что лучше понимаешь, как с ней? — спросил. — После нескольких месяцев, половину из которых ты просто следил за ней? — Я считаю, — твёрдо произнёс Фрэнк, — что я уже видел, как трое идиотов в пабе хотят схватить её за волосы. — Глаза потемнели. — И я знаю, что буду делать, если кто‑то из них пересечёт линию. Тишина повисла на несколько секунд. Мэтт слушал не только слова. Он слышал всё: как у Фрэнка сердце билось чуть быстрее, но ритмично; как он дышал — не как человек, только что поднимавший кого‑то на третий этаж, а как человек, который сдерживает какую‑то другую, внутреннюю нагрузку; как его пальцы слегка провели по краю стола. — Я не доверяю твоим методам, — спокойно сказал Мэтт. — И знаю, что в твоём понимании — это иногда «стрелять первым, а думать потом». Фрэнк скривился. — Всё было бы куда проще, — произнёс он, — если бы можно было всех убивать. Из его уст это звучало почти буднично. И всё же, за этим была усталость. Не бравада, не поза — констатация: «Так проще, но ты, сука, мешаешь». — Но нельзя, — добавил Фрэнк. — Для тебя. — Сделал паузу. — Для неё, возможно, тоже. Мэтт чуть опустил голову. — Для меня — нельзя, — согласился. — Для тебя — очевидно, можно. — Он резко выдохнул. — Фрэнк… — Подбирал слова. — Я не знаю, что именно ты чувствуешь по поводу Джули, — честно сказал он. — И, возможно, знать не хочу. — Голос стал ниже. — Но если твоя идея «присматривать» когда‑нибудь превратится в то, что ты приведёшь к её двери опасность, сказав, что «так было лучше», — я… Он не договорил. Не нужно было. Фрэнк понял. И, что странно, не вспыхнул в ответ. Он оттолкнулся от стола. Ночная усталость нависла над ним тяжёлыми складками. — Я не прошу твоего разрешения, Красный, — бросил он уже в сторону. — Просто ставлю перед фактом. — Сделал пару шагов к двери. — Мне это… проще принять, чем пытаться сделать вид, что мне плевать. Мэтт молчал. Его руки сжались в кулаки, потом разжались. Он хотел сказать: «убирайся из её жизни». Хотел сказать: «я не хочу, чтобы ты был рядом». Хотел сказать: «я не настолько тебе доверяю». Он выдохнул. — Я не благодарю, — наконец сказал. — Но и не запрещаю. Это, по сути, и было его «да» и «я тебя ненавижу за это» в одном флаконе. Фрэнк усмехнулся краем рта. — На большее я и не рассчитывал, — ответил. — Спи, Красный. — Кивнул в сторону спальни Джули. — Беда дома. Фрэнк повернулся и вышел в коридор, стараясь не шуметь, хотя мог бы греметь ботинками — Джули сейчас всё равно уже не проснулась бы. Дверь мягко закрылась за его спиной. Он спустился по лестнице вниз, чувствуя, как ночной воздух снова встречает его своими знакомыми запахами: краска, бетон, влажность, сигареты откуда‑то с нижних этажей. Ночь снова приняла Фрэнка в свои объятия, как давнего знакомого. Улицы казались пустыми, но он видел каждую тень. Ухом ловил визг шин вдалеке, чей‑то смех у подъезда, лай собаки, тихое «сссс» красочного баллончика, которым подросток рисовал граффити на стене. Он шёл к своему убежищу привычным маршрутом, но в этот раз мысли были громче, чем шаги. Да что с тобой такое, Касл? — голос внутри был злой, насмешливый. — Ты следишь за девкой в пабе, слушаешь её пьяный бред, ловишь её, когда она спотыкается, несёшь домой, как хрустальную вазу… Ты с ума сошёл? Фрэнк сжал кулаки. Может, ты просто чувствуешь вину перед Мёрдоком? — продолжился внутренний допрос. — Может, ты просто делаешь это, чтобы он видел, что ты всё ещё не полностью чудовище? Чтобы он не списывал тебя окончательно? Ты хочешь доказать ему, что ты — тормоз на этом пути? Фрэнк поморщился. — Я никому ничего не доказываю, — бросил он вслух в пустоту. Ответа, разумеется, не было. Только шорох мусорного пакета, который ветер подкатил к его ноге. А может… — другой голос, тише, коварнее, — может, дело вообще не в нём? Может, ты действительно к ней что‑то чувствуешь? Он остановился. Сердце ухнуло куда‑то вниз, как лифт без троса. Может быть, тебе страшно, что с ней может что-то случиться? — не отставали мысли. — Не из-за того, что тогда у Красного поедет крыша, а потому что ты не вынесешь ещё один труп на своей совести. Ещё одно лицо, которое будешь видеть в каждом сне. Паб. Её ладонь, вцепившаяся в его плечо. Тепло её тела в руках. Её сопение у него на груди, когда она уснула. Может, ты почувствовал к ней то, чего не чувствовал ни к кому раньше после… — мысли осторожно обошли громкие имена, — …после них? Он зажмурился на секунду. — Хватит, — прохрипел он. — Заткнись. Нью‑Йорк, разумеется, не собирался затыкаться. В этом городе мысли звучали громче, чем пули. Ты называешь это «контролем», «работой», «эффективностью»… — издевательски тянул внутренний голос. — В пабе ты сел рядом, хотя мог уйти. На улице ты нёс её, хотя мог оставить у порога и свалить. Он вспомнил, как её голова лежала у него на плече. Как её руки обвили его шею. Как внутри, под грудной клеткой, вдруг стало… тихо. Не пусто. Не холодно. А именно тихо. Покой. Странный, чужой, давно забытый. Только рядом с ней, — честно признался он себе. — Вот это чувство — этот чертов покой — только рядом с ней. И это пугает сильнее, чем любая перестрелка. Потому что покой — это то, что можно потерять. То, что может превратиться в ещё одну дыру. В ещё один парк, ещё один выстрел, ещё одну кровавую лужу, которую ты будешь видеть до конца своих дней. Он дошёл до двери своего убежища — железной, тяжёлой, с несколькими замками. Остановился, положил руку на холодный металл. Если я позволю себе это… — подумал он. — Если я позволю себе чувствовать что‑то к кому‑то живому, кроме мёртвых призраков… Это будет как выставить грудь под выстрел. Добровольно. Я столько лет строил из себя броню, а теперь какая‑то ебанутая девчонка с фанфиками в телефоне прорезала в этой броне дырку. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнуло: она в пабе, смеющаяся, с бутылкой в руке. Она, дерзко отшивающая козлов. Она, прижимающаяся к нему, чтобы не упасть. Она, спящая спокойно в своей кровати. Он тихо, почти беззвучно выругался. — Джули Мёрдок, — хрипло сказал он пустоте, — ты, блядь, хуже любого врага. Затем провернул замки и вошёл внутрь. Металл лязгнул, отрезая его от города. Но от своих мыслей, от её смеха и от того странного, пугающего тепла в груди дверь не спасала. Эта девушка уже успела поселиться не только в его голове, но и глубже — туда, где он считал уже всё выжженным дотла. И как бы он ни убеждал себя, что всё это — про долг, про контроль, про Мэтта, он уже знал правду: она стала его новой слабостью. А слабости, как он всегда говорил другим, в этом городе либо прячут, либо защищают до последнего вздоха.