Для меня — ты всё ещё человек
26 марта 2026 г., 03:29
Весь следующий месяц город казался Джули слишком нормальным. Слишком ярким, слишком живым, слишком равнодушным — как всегда. Люди шли с пакетами, кто-то смеялся у витрины, кто-то ругался в телефон, таксист сигналил, потому что таксистам в Нью-Йорке кажется, что сигнал — это способ воспитать мир. Машины шуршали по асфальту, где-то играла музыка из открытой двери бара, и всё это не имело никакого отношения к тому, что совсем недавно Бретт забрал ключи от её машины и так и не отдал, и Джули пришлось как-то с этим жить. Джули шла быстро, не оглядываясь, и только когда дошла до переулка, позволила себе чуть сбавить шаг. Ни слова. Никому. Ну, кроме Карен с Фогги. Не потому что она боялась сплетен. Не потому что стеснялась. А потому что знала, как работает цепочка: одно имя в неправильной голове — и в мире появляется лишний риск. Айви точно не должна была знать. Айви была её лучшей подругой, её нормальностью, её островом спокойствия. Единственным человеком, рядом с которым Джули могла не быть постоянно собранной. Айви умела смеяться и втягивать Джули в обычную жизнь так, что на несколько часов в голове становилось тише. И именно поэтому Айви ничего не должна была знать. Джули проверила телефон — сообщение от Айви уже ждало:
Я в кофейне. Если ты опоздаешь — я съем твой чизкейк.
Джули невольно улыбнулась. По-настоящему, хоть и коротко.
Попробуй — и я найду тебя в любом штате, — ответила она.
Пальцы стучали по экрану быстро. Потом она убрала телефон в карман и зашла в кофейню на углу — маленькую, тёплую, уютную настолько, насколько Нью-Йорк вообще позволял уют. Здесь пахло свежим молоком, ванилью и кофе. Тихо играла музыка — что-то джазовое, ненавязчивое, как фон к разговору. Внутри было тепло, светло и немного тесно: деревянные столики, мягкие кресла, две витрины с выпечкой, стеклянные банки с печеньем, мел на доске с сегодняшними напитками. За стойкой бариста в фартуке улыбался так, будто не существует криминала, войн и людей с дырками в боку. Айви сидела у окна, как всегда — так, чтобы видеть улицу и всех входящих. Перед ней уже стояли две чашки: одна с кофе, вторая — очевидно приготовленная про запас для Джули. Айви умела заказывать заранее: это было её способом говорить я тебя жду. Увидев Джули, она подняла руку, будто они были в аэропорту.
— Наконец-то! — сказала Айви громко, когда Джули подошла. — Я уже хотела объявить тебя пропавшей без вести.
— Если бы я пропала без вести, — ответила Джули, снимая пальто и бросая его на спинку стула, — ты бы не звонила в полицию. Ты бы сначала пошла ко мне домой и украла бы мой шампунь.
Айви засмеялась.
— Во-первых, твой шампунь стоит как аренда комнаты. Во-вторых, да, — сказала она без стыда. — Потому что приоритеты.
Джули села, взяла чашку с кофе и сделала глоток. Горячий. Сладкий. Нормальный. И от этого у неё внутри что-то чуть отпустило. Айви внимательно посмотрела на неё, наклонив голову.
— Ты выглядишь… — Айви прищурилась, — как человек, который только что спасал мир, а потом вспомнил, что у него завтра дедлайн на работе.
Джули фыркнула.
— Я выгляжу как человек, который работает, — сказала она. — В отличие от некоторых.
Айви сделала вид, что обиделась.
— Я работаю! — возмутилась она. — Я эмоционально поддерживаю людей. Это тяжёлый труд.
— Да, — сухо согласилась Джули. — Особенно когда ты поддерживаешь людей, заставляя их есть чизкейк.
— Кстати о чизкейке, — Айви кивнула на витрину. — Я заказала два. Один — тебе. Один — мне, потому что я достойна награды за ожидание.
— Логично, — сказала Джули и сделала ещё один глоток.
Айви смотрела на неё слишком внимательно. Джули знала этот взгляд: Айви умела замечать. И Джули знала, что сегодня ей придётся быть особенно осторожной. Бариста принёс тарелки: два кусочка чизкейка, один классический, второй с карамелью и орехами. Рядом — маленькие вилки, салфетки, стакан воды. Айви тут же взяла вилку, отрезала себе кусочек.
— Ну, рассказывай, — сказала она, набрав полный рот, как человек без манер, но с абсолютным счастьем. — Как прошёл день? И не говори мне нормально. У тебя лицо не нормальное.
Джули спокойно взяла вилку, отрезала маленький кусок чизкейка и попробовала. Сладко. Плотно. Вкусно так, что на секунду можно было забыть, что мир вообще существует. Она пожала плечами:
— Много работы.
Айви прищурилась.
— У тебя всегда много работы.
— Тогда… — Джули сделала паузу, выбирая формулировку, — сегодня было слишком много работы.
Айви кивнула, будто это подтверждало её гипотезы.
— Ты устала, — сказала она мягче. — Очень.
Джули отвела взгляд в окно, где люди шли мимо в своих маленьких жизнях.
— Я не устала, — сказала она автоматически.
Айви подняла брови.
— Джулс.
Джули вздохнула — и это был первый честный вздох за последние часы.
— Ладно. Устала, — признала она. — Но это нормально.
Айви улыбнулась.
— Вот. Уже лучше. Честность.
Джули закатила глаза.
— Я честная.
— Ты честная так, как государство честное с налогами, — сказала Айви и снова откусила чизкейк.
Джули не выдержала и тихо рассмеялась. Смех вышел короткий, но настоящий.
— Ладно, — сказала Айви, вытирая губы салфеткой. — Раз день тяжёлый, у меня к тебе важный, жизненно необходимый вопрос.
Джули напряглась.
— Если это про то, что я должна больше отдыхать, я уйду, — предупредила она.
Айви махнула рукой.
— Нет. Это про парней.
Джули тут же расслабилась — и одновременно напряглась по-другому.
— О, Господи, — сказала она и тут же поморщилась, словно вспомнила, что Господа сегодня лучше не упоминать. — Айви…
Айви сияла.
— Когда ты найдёшь себе парня? — спросила она с таким энтузиазмом, будто это была не личная тема, а план благоустройства района.
Джули отрезала себе ещё кусочек чизкейка.
— Никогда, — сказала она спокойно. — Это пустая трата времени.
Айви прищурилась.
— Ты говоришь это каждый раз, когда речь заходит о твоей личной жизни.
— Потому что это правда, — ответила Джули с привычным сарказмом. — Я работаю. Я решаю чужие проблемы. Парень мне нужен зачем? Чтобы добавить к списку ещё одного человека, который будет меня разочаровывать?
Айви широко улыбнулась.
— Звучит как травма.
— Звучит как опыт, — отрезала Джули.
Айви хмыкнула.
— Ты слишком жёсткая.
— Я реалист, — сказала Джули.
Айви наклонилась ближе.
— Ты просто боишься, — сказала она тихо, но без давления. Просто как факт.
Джули посмотрела на неё остро.
— Я ничего не боюсь, — сказала она.
Айви выдержала взгляд спокойно.
— Да-да, — сказала она и сделала глоток кофе. — Но ты сегодня особенно ничего не боишься.
Джули поморщилась. Айви умела попадать. Джули отвела тему обратно туда, где ей было комфортно — в язвительность.
— Я не обязана заводить парня, чтобы ты могла обсуждать со мной свадебные платья и имена будущих детей, — сказала она.
Айви драматично вздохнула.
— Я не обсуждаю свадебные платья. Я обсуждаю красивых мужчин, — сказала она. — И, между прочим, ты тоже человек. Тебе тоже может кто-то нравиться.
Джули замерла на долю секунды. Пальцы с вилкой остановились над тарелкой. Айви сразу заметила.
— О-о-о, — протянула она тихо, как охотник, который услышал шорох. — А вот это уже интересно.
Джули сделала вид, что ничего не произошло, и отрезала новый кусочек чизкейка.
— Никто мне не нравится, — сказала она ровно.
Айви улыбнулась слишком широко.
— Конечно, — сказала она. — И поэтому ты замолчала так, будто я назвала твоё настоящее имя.
Джули взглянула на Айви с угрозой.
— Айви.
— Джулс, — ответила Айви с ангельской невинностью. — Ну ладно. Тогда другой вопрос. Тебе вообще кто-нибудь нравится?
Джули медленно выдохнула. Она понимала: если сейчас снова скажет нет, Айви не отстанет. А если скажет слишком много — она сама же пожалеет. Внутри у неё было чётко: имя — никогда. Ни при каких обстоятельствах. Никаких Касл. Никаких Фрэнк. Никаких деталей, которые можно сложить в пазл. Но признаться в чём-то абстрактном — безопаснее, чем отбиваться. Джули посмотрела на Айви, затем на кофе, потом на людей за окном. И сказала с той интонацией, которая одновременно была и признанием, и защитой:
— Есть один мужчина.
Айви застыла, вилка зависла в воздухе.
— Что?! — прошептала она, будто боялась спугнуть реальность.
Джули тут же подняла палец.
— Не радуйся, — сказала она. — Это не мы встречаемся. Это даже не мы нормально разговариваем.
Айви придвинулась ближе, глаза загорелись.
— О-о-о, — шепнула она. — Сложный?
Джули фыркнула.
— Он настолько упёртый идиот, что я бы его скорее пристрелила, чем стала бы с ним встречаться.
Айви распахнула глаза, а потом улыбнулась так, будто выиграла в лотерею.
— Это… это лучшее, что я слышала за месяц, — сказала она. — Ты! Ты сказала мужчина, который мне нравится! Джулия Мёрдок!
Джули поморщилась.
— Я сказала есть мужчина. Не перевирай.
Айви махнула рукой.
— Это одно и то же, — уверенно заявила она. — Ладно. Кто он?
— Нет, — сразу сказала Джули.
Айви посмотрела на неё с выражением да ладно.
— Джули…
— Нет, — повторила Джули. — Даже не пытайся.
Айви задумчиво прищурилась.
— Хорошо, — сказала она и откинулась на спинку стула, делая вид, что сдаётся. — Тогда я буду угадывать.
Джули спокойно отпила кофе.
— Удачи, — сказала она.
Айви подняла палец, как детектив.
— Он красивый? — спросила она.
Джули не ответила сразу. Потому что красивый — слово, которое обычно не подходило. Он был не красивый, как модель. Он был… опасно притягательный, потому что в нём было много силы и много тьмы. Она не могла это сказать. Поэтому она выбрала нейтральное:
— Он… выглядит нормально, — сказала она сухо.
Айви фыркнула.
— Ты врёшь. Нормально из твоих уст значит слишком красивый, чтобы я могла спокойно думать, — сказала она.
Джули скривилась.
— Это не значит ничего.
Айви не отступила.
— Он высокий? — спросила она.
— Да, — признала Джули, потому что это было слишком очевидно, чтобы спорить.
Айви тут же хлопнула ладонью по столу.
— Я знала! — радостно сказала она. — Высокий красивый мужчина. Дальше. Он к тебе тоже что-то чувствует?
Джули усмехнулась, но в усмешке была настоящая усталость.
— Он чувствует… — она сделала паузу, — раздражение. Постоянно.
Айви засмеялась.
— То есть он чувствует что-то, — сказала она победно. — Отлично. Продолжаем.
Джули подняла бровь.
— Ты превращаешь мою жизнь в викторину.
— А ты превращаешь свою жизнь в драму, — парировала Айви. — Я просто добавляю к ней веселье.
Джули фыркнула. Айви наклонилась вперёд, глаза блестели.
— А какой у него голос? — спросила она, уже тише, словно это был самый интимный вопрос.
Джули на секунду замолчала. Потому что голос… да. Голос был хриплый, низкий, такой, который звучит как угроза и как защита одновременно. Она не могла сказать это.
— Грубый, — сказала она просто.
Айви мечтательно прикрыла глаза.
— О, — протянула она. — Я обожаю грубые голоса. Они всегда скрывают что-то нежное.
Джули подавилась смешком.
— Айви, — сказала она, — ты читаешь слишком много романтических книг.
— Это ты читаешь слишком много уголовных дел, — ответила Айви.
Джули рассмеялась — уже свободнее. И почувствовала, как напряжение чуть отпускает плечи. Айви продолжала, не давая ей уйти в молчание:
— Хорошо. Он опасный? — спросила она.
Джули посмотрела на неё остро, как будто вопрос был слишком близко к правде.
— Нет, — сказала она слишком быстро.
Айви прищурилась.
— О-о-о, — протянула она. — Слишком быстрый ответ. Значит, да.
Джули закатила глаза.
— Он просто… — она искала безопасное слово, — проблемный.
Айви хлопнула в ладоши.
— Конечно! — сказала она. — Проблемный. Ты буквально излучаешь: я влюбилась в ходячую проблему.
— Я не влюбилась, — резко сказала Джули.
Айви мягко улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Ты не влюбилась. Ты просто признаёшь, что он тебе нравится. Это уже революция.
Джули вздохнула и откинулась на спинку стула.
— Он мне нравится ровно настолько, чтобы я понимала, что это плохая идея, — сказала она.
Айви снова наклонилась.
— А почему плохая?
Джули посмотрела на неё спокойно.
— Потому что он не умеет быть нормальным, — сказала она. — Он… он как будто всегда воюет. Даже когда просто стоит.
Айви слушала внимательно, без привычной шутливости.
— И тебе это нравится? — спросила она мягко.
Джули пожала плечами.
— Мне нравится, что он настоящий, — сказала она и тут же добавила, чтобы не звучало слишком откровенно: — И что он, по крайней мере, не врёт.
Айви улыбнулась уголком губ.
— Это очень похоже на тебя, — сказала она.
Джули сделала вид, что ей всё равно.
— Да ну, — сказала она.
Айви снова стала игривой:
— Так, ладно. Я не знаю, кто он. Но я знаю одно: ты обязана когда-нибудь привести его ко мне, чтобы я могла оценить.
Джули усмехнулась.
— Нет.
Айви подняла бровь.
— Почему?
Джули посмотрела на неё и сказала так, будто это было очевидно:
— Потому что ты начнёшь задавать ему вопросы. И он тебя либо напугает, либо раздавит взглядом. И мне потом придётся выбирать, кого хоронить.
Айви засмеялась.
— Значит, он точно высокий, — сказала она. — И голос грубый. И взгляд я убью тебя. М-м-м. Отлично.
Джули сделала глоток кофе и наконец позволила себе просто сидеть. Они ели чизкейк, спорили о глупостях — о том, какая музыка лучше для вечера, почему в этом городе люди всегда куда-то бегут, почему бариста всегда выглядит так, будто он знает все секреты мира, но молчит. Айви рассказывала про свою работу, про идиотского клиента, который пытался убедить её, что эмоциональная поддержка — это бесплатная услуга. Джули язвила, вставляла комментарии, и Айви смеялась так, что несколько раз на них оборачивались. И чем дальше шло утро, тем легче становилось Джули. Потому что здесь, за маленьким столиком у окна, в кофе и сладостях, в тёплом свете лампы, в голосе Айви — была другая жизнь. Та, которая не пахла антисептиком и кровью. Та, где угрозы звучат как шутка, а не как предупреждение. Айви в какой-то момент накрыла руку Джули своей.
— Я рада, что ты пришла, — сказала она тихо. — Ты иногда исчезаешь, и я начинаю думать, что ты однажды исчезнешь навсегда.
Джули замерла, затем сжала пальцы Айви — коротко, крепко.
— Я не исчезну, — сказала она.
Айви посмотрела на неё и улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Потому что если ты исчезнешь, мне придётся искать тебя. А я, между прочим, не детектив. Я буду делать это плохо.
Джули фыркнула.
— Ты будешь делать это громко, — сказала она.
Айви засмеялась.
— Да, — согласилась она. — Громко и с чизкейком.
Они посидели ещё немного, допили кофе. Кофейня постепенно пустела, музыка становилась тише. Когда они вышли, воздух был прохладный и свежий. Айви накинула шарф и взяла Джули под руку.
— Так, — сказала она с притворной строгостью. — Я жду продолжения истории про упёртого идиота. И я буду пытать тебя вопросами. Это неизбежно. Джули посмотрела на неё и усмехнулась.
— Пытай, — сказала она. — Я всё равно не скажу.
Айви улыбнулась широко.
— Тогда я буду угадывать. До конца твоей жизни.
— Отлично, — сказала Джули. — У меня как раз нет других проблем.
Но под этим теплом всё равно оставался секрет — тяжёлый, как пуля в ладони. И имя, которое она не произнесёт вслух. Ни Айви. Ни кому-либо ещё. Потому что некоторые имена, если их сказать, становятся реальностью. А реальность — опасная штука. Особенно когда в ней есть мужчина, которого она предпочла бы пристрелить, чем признаться, что он ей нравится.
Айви, быстро глянула на Джули и, сияя глазами, выстрелила:
— Кстати, забыла рассказать. В тридцати километрах отсюда открывается новый парк аттракционов! — заявила она так, будто говорила о конце мировой нищеты. — Прямо сегодня открытие. Там, говорят, будут карусели, американские горки, тир, сладкая вата, вся херня. — Она буквально подпрыгнула на месте. — Я очень хочу туда съездить. Со своей любимой Джули.
Джули скривилась. Картины всплыли сами: визжащие дети, орущая музыка, запах сладкой ваты, смешанный с потом и попкорном, механический скрежет аттракционов, смех, визг, очереди.
«Смерть и ад на колёсиках», — подумала она.
Джули ненавидела аттракционы. Ненавидела визгливых детей, переполненные площадки, вот это «крутанёт, и тебя вывернет наизнанку». Но рядом с ней сейчас сидела Айви — та самая Айви, с которой они: списывали в школе; сидели на подоконниках после уроков; вместе проходили практику в университете, ночуя над отчётами; ржали на кухнях над чужими отношениями и своими. Айви часто была её единственным якорем в нормальной мирской жизни. В той, где нет складов, Карателя и нервных срывов. Отказать ей просто так было бы грубостью.
— Ты же знаешь, что аттракционы — это ад, — буркнула Джули. — И что я не люблю ор рядом.
Айви фыркнула.
— Рядом с тобой ор — это всегда комплимент, — заметила. — Ты сама орёшь громче любого аттракциона, когда злишься.
Джули прищурилась.
— Это была попытка польстить? — уточнила.
— Это была констатация, — отстрелялась Айви. Потом быстро добавила: — Ну пожа-а-алуйста.
Она зацепила её за предплечье двумя руками, слегка потрясла. — Я даже не прошу тебя лезть на мёртвую петлю или в этот адский шар, где людей перекручивает. Я сама туда полезу. — Подмигнула. — Ты просто будешь стоять внизу и осуждающе смотреть. У тебя это идеально получается.
На губах Джули появилась неохотная, но честная улыбка.
— То есть мне официально отводится роль злобной тётки, которая стоит с сумками внизу и бурчит про «поколение тиктока»? — уточнила она.
— Да! — с восторгом подтвердила Айви. — Постоишь рядом, пока я на карусели‑лошадке катаюсь. — Сглотнула смех. — И будешь делать этот свой ебучий взгляд, от которого даже лошади начнут себя неловко чувствовать.
Джули цокнула языком.
— Отличный план, — сказала. — Есть нюанс.
— Какой? — напряглась Айви.
— Мне за руль нельзя, — честно ответила Джули. — У меня руля больше нет. — Она вдохнула глубже. — Не хочу, чтобы нас по пути остановили на каршеринге, а потом в участок к Бретту повезли. Он мне эту хрень в жизни не даст забыть.
Перед глазами тут же встала картинка: усталое лицо Бретта Махоуни, опирающегося бедром о стол, и его: «Ну, Мёрдок, и что мне с тобой делать?». Айви отмахнулась.
— Ты думаешь, я дам тебе сесть за руль после того, как ты вчера бухала? — фыркнула. — Нет уж, дорогуша.
Она вытащила из кармана ключи, звякнула ими. — Повезу я. У меня сегодня всё по плану: кофе, бензин, кричащие дети и подруга, которая будет смеяться надо мной и ненавидеть всё вокруг. Джули вздохнула наполовину обречённо, наполовину с тёплой волной — от того, что у неё есть человек, который хочет вытаскивать её в такие вот обыкновенные глупости.
— Ладно, — сдалась. — Я согласна. — Подняла палец. — Но я серьёзно: участвовать в этом цирке не буду. Никаких горок. Никаких «давай, тебе понравится». — Прищурилась. — Если меня кто‑то попытается усадить на эту хрень, я укушу.
Айви кивнула с абсолютно серьёзным лицом.
— Принято, — торжественно сказала. — Ты — официальный сопровождающий псих. — Потом не выдержала и добавила: — Хотя если там будет тир… я знаю, как тебя заманить.
Глаза Джули чуть блеснули.
— Тир — это другое, — пробормотала. — Тир не считается. — Тут же добавила: — И да, если там есть тир, я сделаю из тебя позор. — Она облизала пересохшие губы. — Но это уже другая история.
Джули и Айви вышли из кофейни.
— Поедем прямо сейчас? — спросила Айви, повернувшись к ней всем корпусом. — Или ты хочешь сначала… ну, не знаю, умереть до обеда?
— Хочу хотя бы не вонять, — честно сказала Джули. — И сменить вид с «я только что работала и умирала» на «я почти человек». — Вздохнула. — Забежим ко мне. Я быстро в душ, переоденусь. Очень быстро. Обещаю. — Скривилась. — Только предупреждаю: дома Мэтт. Он может начать мораль читать и тебе, и мне. Ты готова к проповеди Святого Мэттью?
Айви закатила глаза и фыркнула.
— О, Святой Мэттью, — протянула почти благоговейно. — Он не меняется. — Улыбка смягчилась. — Не переживай. Я в курсе его темы «не кури», «не пей», «не связывайся с мудаками». Я переживу ещё одну серию.
Она не знала, насколько у Мэтта большая «тема» на самом деле. Не знала про ночные вылазки, костюм, кровавые нокауты. Для неё он был «слишком правильным» адвокатом, который слишком сильно заботится о сестре. Джули и не хотела это менять.
— Ладно, погнали, — кивнула Джули. — До меня пешком тут минут десять, потом ты заберёшь машину с парковки… — Она махнула в сторону выхода из парка. — И привет, аттракционы.
Квартира встретила их привычным запахом: кофе, пыли, чего‑то жареного со вчера, шампуня из ванной. Мэтт как раз был на кухне, судя по звукам: тихий звон чашки, лёгкий скрип стула. Джули, открывая дверь, резко обернулась к Айви.
— Только не трогай Мэтта, — прошептала она. — Может, он не тронет тебя в ответ.
Она сама засмеялась от этой фразы. Айви, хотя и фыркнула, всё равно немного подобралась. У неё всегда было странное отношение к Мэтту: с одной стороны — уважение, с другой — смущение, как будто он старший брат всех их сразу. Слишком правильный, слишком серьёзный, слишком «моральный».
— Привет, — позвала Джули, кидая ключи на полку. — Я не одна.
— Я слышу, — отозвался он из кухни.
Голос — ровный, чуть усталый, но мягкий. Они вошли. Мэтт сидел за столом, в той же домашней одежде, но уже более собранный. В руках кружка с кофе, перед ним — раскрытая газета, которую он явно не читал глазами, а слушал пальцами и ушами: лёгкий шелест страниц, ритм чужой жизни. Он поднял голову в их сторону. Айви моментально вытянулась, будто её поймали на чём‑то.
— Доброе утро, — сказал Мэтт. — Айви?
— Привет, — осторожно отозвалась она, махнув рукой чуть нервно, хотя знала, что он этого не увидит. — Я… это. Забираю твою сестру в ад.
— Парк аттракционов, — уточнила Джули. — Для нормальных людей это называется так.
Мэтт чуть улыбнулся.
— Я слышал рекламу по радио, — сказал. — Там ещё этот мерзкий голос: «самые крутые горки в округе». — Он слегка нахмурился. — Ты уверена, что голова готова к таким испытаниям?
— Я не собираюсь кататься, — заверила его Джули. — Я буду выполнять роль сопровождающего из ада. — Пожала плечами. — Меня позвали, я соглашаюсь. Это же Айви.
Айви хмыкнула.
— Оу, — приложила руку к груди. — Ты только что призналась в любви. При нём. Я польщена.
— Не зазнавайся, — отмахнулась Джули. — Это локальная, а не общечеловеческая.
Она уже на ходу стягивала пальто, направляясь к своей комнате.
— Я в душ, — обернулась через плечо. — Пять, ну десять минут. — Погрозила пальцем Айви. — Не слушай его лекции про мораль.
— Ну спасибо, — фыркнул Мэтт. — Я прямо монстр из шкафа какой‑то.
— Ты мой личный монстр, — подмигнула она. — Сиди тихо.
И скрылась в своей комнате, откуда через пару секунд послышался шорох одежды, хлопок двери в ванную, шум воды. Айви осталась на кухне с Мэттом. Она неловко переминалась с ноги на ногу.
— Всё ещё… адвокатствуешь? — робко начала она, чтобы хоть как‑то заполнить тишину.
— Кому‑то надо вытаскивать людей из дерьма, в которое они сами влезают. — Наклонил голову. — А ты? Всё ещё делаешь вид, что любишь детей?
— Не люблю я их, — фыркнула. — Я люблю деньги от родителей. — Она расслабилась, перейдя на привычный тон. — Работаю в садике два дня в неделю, остальное время изображаю фриланс‑дизайнера и психолога. — Пожала плечами. — И иногда вытаскиваю твою сестру из её пещеры.
— В этот раз ты вытаскиваешь её в логово орущих детей, — заметил он мягко. — И механизмов.
— Я буду рядом, — пожала плечами. — Если что, закрою её собой от карусели‑лошадки.
Он тихо усмехнулся.
— Береги себя, — сказал тихо. — И её тоже.
— Я всегда, — кивнула она, чувствуя, как внутри всё равно сжимается от того, как в его голосе звучит забота. — И всё же добавила, не удержавшись, — Ты иногда перегибаешь с этим, Мэтт. Она… взрослая.
— Я знаю, — спокойно ответил он. — Но это не отменяет того, что я — её брат.
Она не знала настоящего масштаба того, что он вкладывал в эти слова. Поэтому только кивнула. Вода в душе остановилась, послышался стук двери, шорох полотенца. Через пару минут Джули вышла из ванны уже в другом виде. Чистые, чуть влажные волосы собраны в высокий хвост, на ней — чёрные узкие джинсы, свободный белый топ, сверху — короткая кожаная куртка. На ногах — высокие кеды. На шею снова вернулась тонкая цепочка, на запястье — часы. На лице — лёгкий тон, тушь и чуть‑чуть помады. Она умела за десять минут превратиться из «умираю после работы» в «я, блядь, конфета».
Айви присвистнула.
— Ого, — одобрительно протянула. — Парк аттракционов не готов к такому уровню гламура.
— Это базовая комплектация, — отмахнулась Джули. — Без излишеств.
Она подошла ближе к Мэтту. Он уже встал, почувствовав её приближение. Его руки сами тянулись к ней, притягивая. Он утянул её в свои объятия — привычным движением. Она уткнулась носом в его шею, вдохнула знакомый запах — кофе, немного мыла, немного ночного города, который прицепился к нему навсегда. Он наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, как обычно. Но она сама чуть повернула голову. И угол поцелуя сместился. Её губы коснулись его щёки ближе к краю рта. Его линия движения изменила траекторию на долю секунды. И получилось так, что их губы слегка соприкоснулись. Не глубоко, не настойчиво. Лёгкое касание. На секунду. Еле ощутимое. Но для них — это был… знаковый момент. Не шок, не табу. Не «ой, что мы делаем». А, скорее, физическое подтверждение того, что между ними давно больше, чем просто «брат и сестра» в бытовом понимании. Это была близость людей, которые пережили вместе больше, чем многие пары: детство, смерть отца, его слепоту, её срывы, его ночи, её страхи. Они оба воспринимали это не как что‑то грязное. А как укрепление их связи, которая и так была почти неразрывна. Мэтт рефлекторно дёрнулся к её губам, но тут же остановил себя — не уходя, но и не углубляя контакт. Его руки чуть крепче сжали её спину. Её пальцы коротко сжали его футболку. Ни один из них не подумал: «это стыдно». Скорее — «так и должно быть». И все три участника этой сцены — Джули, Мэтт и стоящая чуть дальше, с квадратными глазами, Айви — пережили её каждый по‑своему.
Для Джули это было: «Он всё ещё мой. И я — его. И ничего — никакие Каратели, склады, суды — этого не заберут». Для Мэтта это было: «Она здесь. Тёплая. Живая. Рядом. И я чувствую её губы, а не холодную кожу». Для Айви — это было: «Вы че, ебанутые?». Когда объятие разжалось, Джули ещё раз чмокнула его, уже точно в щёку.
— Я вернусь, — пообещала, отступая. — Если, конечно, меня не сожрут какие‑нибудь долбаные клоуны.
— От клоунов я тебя не смогу защитить, — сухо заметил он. — Они не подпадают под мой профиль.
— Я им ебало сломаю, — подмигнула она. — Не переживай.
Она дёрнула Айви за рукав.
— Пошли, пока он не передумал и не запретил.
— Я вообще‑то слышу, — напомнил Мэтт, усмехаясь.
— Это твоя проблема, — бросила она, уже выходя в коридор.
Дверь за ними захлопнулась. У подъезда их ждала машина Айви — невысокий, слегка уставший от жизни седан с парой царапин на бампере, висящей с зеркала нелепой мягкой игрушкой и наклейкой на заднем стекле: «Ребёнок в машине», хотя никакого «Ребёнка» в машине никогда не было. Наклейку она не снимала, «пусть копы меньше трогают». Солнце уже поднялось повыше, асфальт начал нагреваться. Воздух был ещё свежим, но уже с намёком на дневную жару. Они подбежали к машине. Айви, уже открывая водительскую дверь, внезапно остановилась, прищурилась на Джули и, прежде чем сесть, выдала:
— Вы че, ебанутые?
Джули, уже тянущаяся к ручке пассажирской двери, дёрнулась.
— В каком именно месте? — осторожно спросила. — Поясни.
Айви повернулась к ней всем корпусом, опершись локтем о крышу машины. Её глаза блестели смесью шока, любопытства и… веселья.
— Ты теперь с братом целуешься? — без обиняков спросила она. — Я, конечно, знала, что вы близки, но… блядь.
Джули закатила глаза.
— Это был даже не поцелуй, — отмахнулась. — Просто лёгкое касание.
Айви прищурилась, скрестив руки на груди.
— Мило, что ты так это называешь, — заметила. — «Лёгкое касание». — Махнула рукой. — Я видела, как он к тебе потянулся. — Наклонила голову. — Это у вас всегда так… близко?
Джули вздохнула, облокотившись бедром о дверь.
— Мы… — она поискала слова, — мы тактильные, да. Всегда были. — Пожала плечами. — Ты знаешь, через что мы прошли. — Скривилась. — Иногда мне кажется, что если я не буду его трогать, обнимать, целовать, он просто… растворится. — Косо глянула. — А он думает то же самое про меня.
В голосе не было ни намёка на стыд. Айви вслушалась. Видела: как у Джули нет привычного защитного сарказма в этот момент; как она говорит без улыбки; как в её глазах на секунду мелькает страх, настоящий, не бравадный. Айви долго знала их обоих. Она знала, как Мэтт спасал Джули от плохих мужчин, от депрессий, от собственных глупостей. Она видела, как Джули вытаскивала Мэтта из запоев работы, из зацикленности, из мрачных дней. Она была рядом не в самых страшных моментах, но в достаточно тяжёлых, чтобы понимать: у этих двоих связь — крепче среднего. То, что к этому добавились «лёгкие касания губ», было… неожиданным. Но не выглядело грязным. Она скользнула языком по зубам, оценивая. Потом фыркнула и распахнула водительскую дверь.
— Ладно, — сказала. — Я не святая и не твой психолог. — Села за руль, захлопнула дверь. Опустила стекло, выглянула. — Пока ты не начинаешь лизаться с ним на моих глазах, меня всё устраивает.
Джули усмехнулась, открывая пассажирскую дверь.
— Расстрою тебя, — сказала. — Я вообще при свидетелях редко лижусь. — Села, пристёгиваясь. — А уж с ним… — На секунду замолчала. Потом тихо добавила: — Это… не то.
Айви завела мотор.
— Я и так вижу, что «не то», — хмыкнула. — В смысле, это не про секс. Это про… — Вздохнула. — Ваш больной уровень слияния.
— Спасибо, доктор, — буркнула Джули. — Поехали дальше проводить анализ по дороге?
— Обязательно, — усмехнулась Айви, выруливая на улицу. — Включая тему «как сильно ты охуела, когда он первый раз потянулся к тебе ещё ближе».
Щёки Джули выдали её быстрее, чем слова. Она отвернулась к окну, притворяясь, что очень внимательно изучает проезжающие мимо ларьки. Машина плавно тронулась, выезжая из двора. Район начал проплывать за окнами: знакомые граффити на стенах, аптечный зелёный крест, одинокий бездомный с собакой, парочка школьников с рюкзаками, громко ржущих, кидаясь обёртками. Айви краем глаза посмотрела на неё.
— Не переживай, — сказала тише. — Я не осуждаю. — Пожала плечами. — Я такого просто… не ожидала увидеть.
— Я сама многое не ожидала увидеть, — хмыкнула Джули. — И тем более — почувствовать. — Вдохнула. — Но, чёрт, Айв, в этом мире — поцелуй с Мэттом меньшая из странностей. Она сказала это как шутку, но где‑то в глубине — это была доля правды. Айви фыркнула.
— Странная логика, — признала. — Ладно, оставим моральные дилеммы на время, когда у меня будет вино. — Она хищно улыбнулась. — Сейчас у нас более важная задача.
— Какая? — с подозрением спросила Джули.
— Выжить среди детей и аттракционов, — торжественно объявила Айви. — И посмотреть, сколько раз за день ты скажешь: «я вас всех ненавижу».
— Я уже сейчас могу сказать, — сухо заметила Джули. — Я вас всех ненавижу.
Айви рассмеялась и добавила газу. Машина нырнула в поток за пределы Адской Кухни. Где‑то позади, на третьем этаже их дома, у окна стоял Мэтт, ладонью опираясь о стену, прислушиваясь к удаляющемуся ритму сердцебиения Джули. Где‑то ближе к центру района по парку шёл Фрэнк, фиксируя в памяти лица и привычные тени. А впереди, в тридцати километрах, ждал небольшой городок с парком аттракционов, сладкой ватой, визжащими детьми и очередной попыткой сделать вид, что жизнь может выглядеть как у обычных людей. И Джули, несмотря на всю свою циничную ненависть к каруселям, позволяла себе маленькую роскошь: быть не объектом наблюдения Карателя, не священной сестрой Дьявола Адской Кухни, а просто подругой, которая едет в грёбаный парк, чтобы стоять внизу, закатывать глаза и кричать Айви, что она выглядит идиоткой на лошадке.
Квартира опустела слишком быстро. Едва закрылась дверь за Джули и Айви, как в пространстве повисла непривычная тишина. Шум улицы слабо просачивался через стеклопакеты: гудки, отдалённые голоса, редкий лай. Но внутри — только слабое эхо собственных шагов. Мэтт какое‑то время просто стоял посреди комнаты, прислушиваясь. Куда‑то далеко уходил ритм её сердца — удаляясь по лестнице, во двор, к машине. Сердце Айви рядом — более лёгкое, быстрое, нервное на кофеине. Потом — хлопок дверцы машины, рокот двигателя, плавное удаление. И всё. Остался только его собственный стук крови в ушах. Он прошёлся по квартире — из кухни в гостиную, от окна до дивана, по привычке обходя мебель, которая стояла на своих местах уже годами. Пальцы скользнули по спинке стула, по краю стола, по подлокотнику дивана. Ничто не меняло того факта, что минуту назад её тепло было в его руках. И её губы — почти на его губах. Он рухнул на диван, откинулся на спинку, закинул голову назад, так что шея вытянулась, кадык дёрнулся. Пальцы сцепились на груди, потом одна рука поднялась и легла на лицо, почти закрывая глаза. Он не видел — но всё ещё чувствовал. Тот краткий, почти несуществующий по людским меркам контакт: мягкость её губ, теплоту дыхания, едва ощутимое движение вперёд. Недопоцелуй. Но для него — как взрыв гранаты без осколков, только удар волной.
«Чёрт».
Он мысленно выругался, но даже не попытался оттолкнуть воспоминание. Он его, наоборот, перематывал, как старую плёнку: вот её шаги приближаются по коридору; вот запах влажных волос, шампуня и её кожи; вот её руки у него на спине; вот её щека прижимается к его щеке; вот она чуть смещает голову; вот его губы натыкаются не на кожу, а на угол её рта. Мозг бы, может, и назвал это «несчастным случаем траектории», но тело знало другое: он потянулся. Пусть и на миллиметр. Пусть и на долю секунды. Губы всё ещё помнили это, как помнят ожог — не болью, а памятью о тепле. Он усмехнулся сам себе — выдох сухой, почти беззвучный. «Мне всегда её будет мало» — честно подумал он, не стесняясь самой банальной формулировки. — «Всегда. Сколько бы ни обнимал, ни слушал, ни чувствовал рядом — всё равно будет мало». Он не пытался сейчас разбираться, как именно это называется: братская любовь, сливающаяся с чем‑то большим, зависимость, слияние, что‑то ещё. Он просто знал факт: Она нужна ему. Рядом. В пределах руки. В пределах голоса. В пределах досягаемости. «Она нужна мне… в моих объятиях, в моих руках». Не в клетке. Не в оковах. А — как сейчас: тёплая, живая, смеющаяся и всё равно — целующая его почти в губы, будто это так же естественно, как вдох. Где‑то в глубине, под слоями контроля и морали, шевельнулось то, чего он старательно избегал формулировать. Желание. Не столько сексуальное, сколько тотальное — держать, не отпускать, сжать, раствориться. Он сжал пальцы в кулак, на секунду прижимая ладонь к губам, как будто мог стереть оттуда вкус, который на самом деле был только в памяти.
В груди защемило. «Ты же сам ей говорил, — напомнил себе. — Что она — не твой крест. Не твой якорь. Не твоя собственность». А внутри кто‑то очень тихо, упрямо шепнул: «Но она — твоя». Он резко выдохнул и, чтобы не дать себе свалиться в опасные фантазии, поднялся с дивана, пошёл на кухню, делать то, что он умел лучше всего — варить кофе и продолжать жить. Между тем машина Айви уже выехала на трассу. Салон был наполнен запахом недавнего кофе из термокружки, дешёвого освежителя воздуха с ароматом «морской бриз» и духов Айви — тех самых, фруктово‑ванильных, немного приторных. Радио играло что‑то фоном — поп‑станция, где ведущий орал про пробки в центре и идущую где‑то акцию. Айви крутила руль легко, одной рукой, вторая лежала на коробке передач. Она периодически постукивала пальцами по ободу в такт музыке. Джули сидела на пассажирском, одной рукой упёршись локтем в дверь, щекой — в костяшки пальцев, смотрела вперёд. Солнце било в стекло, отражаясь в её зрачках. Они вполголоса подпевали какому‑то знакомому припеву — то синхронно, то сбиваясь, то смеясь, когда одна не попадала в ноты. Снаружи мелькали серые блоки зданий, заправки, придорожные закусочные, редкие деревья. Асфальт тянулся серой лентой, полосы разметки ритмично бежали навстречу.
Но мысли Джули упрямо возвращались не к дороге. К дому. К дивану. К кухне. К его рукам. К тому, что было у неё дома с Мэттом. Недопоцелуй вспыхивал в её памяти, как короткая вспышка молнии: тепло его губ, как его дыхание на секунду задержалось, как его руки чуть‑чуть сильнее сжали её, будто не желая отпускать. «Это нормально?» — спросила она саму себя. В мире, где их с Мэттом связывало столько боли, где он был для неё и братом, и опорой, и частью души — да, в каком‑то двойственном смысле, это было… нормально. «Это приятно?» Тут ответ был однозначный. Определённо.
От воспоминания по телу пробежала тёплая дрожь, не сильная, но ощутимая. Где‑то под рёбрами что‑то закололо, а в животе спазмом прошёлся нервный ток. И одновременно — странность. Как будто она сама переступила какую‑то внутреннюю черту, до сих пор лишь нащупываемую. «Разбираться с этим сейчас? В машине? По дороге в парк с клоунами и сахарной ватой?» — внутренний голос скривился. Она вздохнула.
— О чём думаешь? — спросила Айви, бросив на неё короткий взгляд.
— О своих грехах, — мрачно ответила Джули.
— Это надолго, — фыркнула Айви. — До парка точно не управимся.
— Потом, — отмахнулась Джули. — Мне нужна для этого минимум бутылка вина, тёмная комната и отсутствие свидетелей.
— Я могу обеспечить только вино, — хмыкнула Айви. — Остальное придётся брать на себя.
Джули усмехнулась, но вслух продолжать не стала. Она решила: разбираться с этим позже. Не в машине. Не между пробками и рекламными щитами. Пусть сейчас голова заполнится чем‑то другим — пусть даже визгами детей и тупыми аттракционами. В это же утро, но чуть раньше, по другой дороге ехал чёрный внедорожник. За рулём — Фрэнк. Руки на руле — крепкие, мозолистые, пальцы с тёмными полосками масла, сдавливающие руль так, словно тот мог вывернуться. На панели — пачка сигарет, прикуриватель, какие‑то старые чеки. На пассажирском — ничего, кроме свёрнутой куртки.
Окно было приоткрыто, чтобы выпускать дым. В кабине пахло табаком, старой кожей, металлом, лёгким намёком бензина. Он не включал радио. Ненавидел фоновый шум, если не контролировал его сам. Мысли гудели и без этого. Он не знал, куда именно хочет ехать. Просто знал, что сегодня он не готов оставаться целый день в своём бетонном логове. Иногда ему нужно было напомнить себе, что на свете есть другие жизни, кроме коридоров больниц, подвалов и задниц преступников. Обычные. Тупые. Повседневные.
Он слышал краем уха рекламу по радио, когда вчера забирал что-то из машины: что‑то про новый парк аттракционов в маленьком городе за чертой — горки, лошади, тир, попкорн, сахарная вата, «приходите всей семьёй». «Всей семьёй». Фраза резанула тогда. Он выключил радио. Но идея — посмотреть, как живут те, у кого ещё есть семья, — осталась. Вот теперь он ехал туда. «Не потому что я хочу развлекаться,» — сказал он себе. — «А потому что хочу вспомнить, как выглядит мир, в котором люди просто… кричат на горках, а не под паяльником». Городок встретил его аккуратными домами, широкими улицами и навязчивыми афишами. Указатели «PARK FUNLAND» торчали повсюду, стрелки направляли поток машин к большой парковке. Парк аттракционов был виден издалека: огромное колесо обозрения, блестящий скелет американских горок, яркие флажки. Музыка из громкоговорителей рвалась наружу громкими, слишком радостными мотивами. Фрэнк припарковался чуть в стороне от основного потока — привычка держаться ближе к выезду, а не глубь парковки. Заглушил мотор, посидел минуту, глядя через ветровое стекло. Детский смех, визг, крики «мама, ещё раз!», хлопки шариков — всё это доходило до него даже сквозь закрытые двери. Он выдохнул и вышел.
Воздух здесь был другим, чем у его убежища или в Адской Кухне: менее тяжёлым, более провинциальным. Пахло сладкой ватой, попкорном, жареным мясом с лотка, солнцезащитным кремом, пластиком.
Он поднял ворот куртки, сунул руки в карманы и направился к входу. Не торопясь, но и не оглядываясь по сторонам слишком демонстративно. Билеты, толпа, ворота — охрана, чистая для вида, мальчишка с бейджиком пытается оторвать чеки, дети дергают родителей за руки, просят леденцы. Фрэнк прошёл всё это, как нож через мягкий хлеб. Он не пришёл сюда быть частью. Он пришёл посмотреть. Мир внутри был ещё ярче и громче. Карусели крутились, будто сговорившись свести с ума зрительный нерв. Вещали динамики, играли безвкусные ремиксы. Солнце отражалось от ярко раскрашенных поверхностей. Где‑то справа визжал аттракцион с мертвой петлёй, слева медленно вращались лошадки, раскачиваясь вверх‑вниз. Чуть дальше — тир с подвешенными банками и утками, рядом — палатка с игрушками.
Фрэнк шёл, позволив себе роскошь ничего не планировать на следующие два часа. Просто смотреть. Именно поэтому момент, когда он увидел её, ударил чуть сильнее. Он заметил её не по лицу сначала. По походке. По тому, как она держит плечи — чуть расслабленно, но с готовностью «свернуть» в любую сторону, чтобы кого‑то обойти. И по тому, как к ней прилипла другая фигура — женская, чуть выше, с более резкими жестами. Айви цеплялась за Джули не как за трость, а как за любимую игрушку. То обнимала за плечи, то вешалась на шею, то толкала в бок, то хватала за руку и тянула в сторону. Они были как две части одного механизма: светлая, немного дёрганная аура Айви и более тёмная, уставшая, но всё ещё живая аура Джули. Фрэнк остановился у ларька с хот‑догами, делая вид, что изучает меню. На деле — следя краем глаза. Джули у киоска с напитками. Стойка из нержавейки, пластиковые бутылки с цветной жидкостью выстроены рядами: газировка, вода, соки. Надпись «напитки для всей семьи». Она стояла, немного наклонившись вперёд, локти опирались о край стойки, губы поджаты, глаза бегают по полкам.
— Газировка, газировка, сироп, сироп… — пробормотала она себе под нос. — Где нормальные напитки для взрослых людей?
Продавец — парень лет двадцати, с бейджиком и убитым взглядом — стоял, опершись на локти, и скучно жевал жвачку.
— А пиво тут хотя бы есть? — вдруг спросила она, прищурившись.
Парень моргнул.
— Эм… — покосился. — Это… детский парк, мисс.
— И? — невозмутимо приподняла бровь Джули. — Детские парки делают взрослых только более нуждающимися в алкоголе. Логично же иметь хотя бы одно чёртово пиво.
Парень растерянно открыл рот. В этот момент сзади буквально взорвалась Айви.
— Джули, блять! — вскрикнула она так, что женщина с ребёнком рядом обернулась возмущённо. — Какая алкогольная мать тебя родила?!
Она метнулась к прилавку, буквально встала между Джули и продавцом, сложив ладони в жесте извинения.
— Извините, — скороговоркой тараторила она продавцу. — Она… с похмелья. Она шутит. Мы просто… купим воды. Две. Большие. — Понизив голос, процедила сквозь зубы: — Заткнись, пожалуйста.
— Это возмутительно! — громко объявила Джули, уже играя роль до конца. — Где оставить жалобу? В книге для предложений? — Повернулась к воображаемой аудитории. — «Уважаемая администрация парка, взрослые люди страдают из‑за отсутствия пива в ваших ларьках. Требуем справедливости!».
Продавец с трудом удерживал серьёзное выражение лица. Айви, краснея, потащила её за руку.
— Пошли, идиотка, — шипела, уводя её прочь. — Пока нас не выгнали за подрыв семейных ценностей.
Джули строила настоящее оскорблённое лицо, но при этом позволяла тянуть себя, не сопротивляясь.
— Ужас, — продолжала она негромко. — Нарушение прав человека. Мои права — в опасности. Я требую компенсации в виде хотя бы сидра.
Они скрылись в толпе, растворяясь в ярком шуме. Фрэнк, наблюдая за этой сценой, на секунду забыл, что вообще собирался делать дальше. Она была спокойной. Настоящее спокойствие — не то, когда она ржёт в лицо опасности, а когда у неё в руках нет оружия, нет льющейся крови, нет шантажа и угроз. Когда опасность — максимум отсутствие пива и переизбыток детей. Она была весёлой. И — в окружении людей, которым мир позволял быть просто дураками. От этого зрелища у него внутри разлилось странное чувство. Нечто вроде тихой… радости. И тут же — колкой зависти к тем, кто мог обнимать её в открытую, посреди дня, под смех и сахарную вату. Айви вцеплялась в неё с нежностью, не похожей на защиту. Их смех звучал свободно, без подвывания ужаса под кожей. Себе такого он не позволить не мог. Юмор судьбы был в том, что он, Каратель, пришёл сюда «посмотреть на обычную жизнь» — и наткнулся на ту её часть, в которой был не нужен. Он чуть сжал кулаки в карманах.
— Видишь, Касл, — пробормотал сам себе. — Мир как‑то справляется и без тебя.
Но взгляд отвести не смог. Через полчаса парк набрал полную мощность. Все аттракционы работали, музыка стала ещё громче, запах сладкого и жареного стал плотнее. Айви к этому времени влила в себя столько кофе — купленного по пути и здесь — что прыгала почти в буквальном смысле. Она хватала Джули за руку и тянула к очередному агрегату:
— Вот это! Нет, вот это! Пошли на колёсико! Ладно, на маленькую горку! Ладно, на лошадок!
Джули, как и обещала, не садилась ни на что. Она шла рядом, как обещанный «сопровождающий демон». Приближалась к очередной цветастой адской машине, слушала визг, смотрела, как люди поднимаются, кружатся, как волосы развеваются, как дети пищат — и заранее ощущала, как её желудок говорит: «Нет. Просто нет».
— Это какой‑то пиздец, — буркнула она, когда очередной табун детей промчался мимо, чуть не снеся её коленями. — Это гремлины. Человеческие личинки. Ненавижу.
Один мальчишка, размахивая шариком, едва не въехал ей в живот. Она инстинктивно отступила, схватившись за ближайшую опору. Айви обернулась и засмеялась.
— Ты говоришь так, будто тебе сорок пять, — заметила. — Хотя, ладно, ты и в шестнадцать так говорила.
— В шестнадцать я хотя бы сама была гремлином, — огрызнулась Джули. — Сейчас — нет. — Она огляделась. — Гром, визг, липкий пол, липкие дети… я вообще не понимаю, как ты это любишь.
— Я люблю адекватные уровни хаоса, — отрезала Айви. — И американские горки. — Развела руки. — И я люблю смотреть, как у людей отпускает всё на лице, когда они понимают, что сейчас будут орать.
У Джули скривились губы.
— Я тоже люблю, когда у людей отпускает всё на лице, — сказала. — Но обычно перед этим они получают кулаком.
— У нас разные аттракционы, — хихикнула Айви.
Она вдруг резко остановилась напротив Джули, разворачиваясь к ней фронтально. Положила ладони ей на плечи. Джули инстинктивно подняла брови — один из её маркеров настороженности.
— Я знаю, что нужно сделать, чтобы ты расслабилась, — торжественно объявила Айви.
В голове Джули тут же выскочил список: пиво, сигарета, отсутствие детей в радиусе километра, Фрэнк с заряженным автоматом, отстреливающий особо громких. Она выбрала самый реальный из этих пунктов. Уголок её губ приподнялся.
— Ты всё‑таки где‑то припрятала пиво? — с надеждой спросила она. — Скажи, что да. Скажи, что ты святая.
Айви рассмеялась — коротко, но звонко, качнув головой. Она шагнула чуть ближе. Сократила расстояние. Джули почувствовала запах кофе от её дыхания, ноту ванили. В воздухе что‑то сместилось.
— Нет, — протянула Айви. — Даже лучше.
Джули выгнула бровь.
— Ты либо ебанулась, — спокойно сказала, — либо тебе в кофе подлил ром.
Айви только чуть шире улыбнулась. И потянула её к себе. Не резко, не рывком. Медленно, но решительно. Ладони на плечах придвинули её ближе. Лица сблизились. Где‑то рядом кто‑то кричал на ребёнка, динамик трещал от плохого провода, хлопнула дверь аттракциона. Но в их маленьком радиусе на секунду всё это отступило. Губы Айви коснулись губ Джули. Прямо, без заходов на щеки. Тёплые, мягкие, отчётливые. Джули широко распахнула глаза. Это было не похоже ни на братский почти‑поцелуй, ни на случайный контакт. Это была вполне себе инициатива, как говорят в тех самых фанфиках. Айви не отдёрнулась сразу. Её руки слегка сжали плечи Джули, словно говоря: «Стоять. Не дёргаться». Поцелуй не был глубоким, без языка, просто касание. Но был настоящим. И чем дольше длилась эта секунда, тем больше мозг Джули переключался из режима «СИСТЕМНАЯ ОШИБКА 404» в режим «анализировать». Первое, что она заметила: её тело не дернулось в отвращении. Второе: сердце не ушло в пятки — наоборот, где‑то под грудью стало… спокойно. Странно спокойно. Она умудрилась, не отстраняясь, пробормотать сквозь поцелуй:
— Походу… всё‑таки… кто‑то ебанул тебе алкоголь в кофе.
Айви фыркнула прямо ей в губы. Потом медленно, не дёргаясь, отлипла. Сделала шаг назад, но не на два метра — на пол. Улыбалась. Джули стояла на месте. Плечи чуть подняты, сердце стучит ощутимо, но без паники. Губы чуть приоткрыты. Глаза всё ещё расширены, но не в ужасе — в… охуевании. Она не кричала. Не истерила. Не давала пощёчин. Словно действительно — то напряжение, которое сжимало её весь день вдруг отпустило хотя бы на пару оборотов. Она вдохнула. Выдохнула.
— Нихуя себе, — наконец выдала она. — Новый вид лучшей дружбы.
Айви расхохоталась.
— Это… — Джули подвигала плечами, будто проверяя, вся ли она на месте. — Я, конечно, не против. — Приподняла бровь. — Но ты в следующий раз хотя бы предупреждай заранее, что приглашаешь меня в парк аттракционов для того, чтобы пососаться со мной.
Пара подростков, проходивших мимо, заржала, услышав «пососаться». Айви откинула голову назад от смеха.
— Ты же меня знаешь, — сказала, вытирая уголок глаза. — Если я буду предупреждать, это уже будет не весело. — Подмигнула. — И да, теперь у тебя есть что вспомнить, когда тебя опять потянет ныть про аттракционы.
Она резко махнула в сторону ближайшего аттракциона.
— А теперь извини, — объявила. — Меня зовёт карусель‑лошадка.
И, не дожидаясь ответа, почти вприпрыжку побежала к ограждению, где уже крутились ярко раскрашенные лошади, медленно поднимаясь и опускаясь под звуки какой‑то затертой мелодии. Джули осталась стоять. Пальцы машинально коснулись губ. Они были чуть влажными. Вкус — кофе, немного сахара и… Айви. Эмоции внутри были сложной мешаниной: лёгкое «что за херня только что произошла»; удивительное отсутствие негативного; и тонкая, тёплая, мягкая волна — как будто кто‑то положил на её плечи тёплый плед. «Вот это денёк,» — сказала она себе. — «Сначала недопоцелуй с братом, теперь — с лучшей подругой. Что дальше, Каратель с букетом роз?». Она усмехнулась в пустоту. И где‑то на другой стороне дорожки, среди толпы, стоял мужчина в тёмной куртке и смотрел на неё. Фрэнк. Он видел, как её поцеловала другая женщина. Видел, как её плечи расслабились, как лицо разгладилось, как она, впервые за последние два дня, выглядела по‑настоящему спокойной. Он не услышал их слов — слишком много шума, дети, музыка. Но видел жесты. Видел, как она не оттолкнула её. Видел, как потом коснулась губ, думая о чём‑то своём. И в груди у него что‑то странно кольнуло. Не яростная ревность — он слишком хорошо знал, что не имеет на неё никакого «права» в этом плане. Скорее — какая‑то грустная, тягучая, почти физическая тоска по тому, чего у него никогда не будет: к кому можно так просто подойти, положить руки на плечи и поцеловать посреди парка. Без крови. Без страха. Без тайных клятв и подвалов. Только потому, что хочется. Он выдохнул. Пальцы в карманах сжались чуть сильнее.
«Она смеётся,» — отметил внутри. — «Она живая. Она позволяет себе вот это. Значит, моя часть работы выполнена: она в безопасности». И тут же другая часть его — более честная, более человеческая — прошептала: «Ты хочешь, чтобы она смеялась так же рядом с тобой. И это, Касл, самое опасное, что с тобой случалось за долгое время». Он отвернулся от сцены с каруселью‑лошадкой. Пошёл в сторону тира — туда, где можно было стрелять по жестяным банкам и в тех, кто действительно этого заслуживал, хотя бы в воображении. А Джули осталась стоять среди криков, запаха сладкого и детских визгов, с лёгким привкусом кофе и ванили на губах, и думала о том, как быстро её мир вмещает в себя: брата, Карателя, лучшую подругу, и её собственное сердце, которое, похоже, решило играть сразу на нескольких полях. И, как ни странно, в этот момент её это не пугало. Она позволила себе роскошь не разбирать. Пока — просто стоять, смотреть, как Айви смеётся на лошадке, и тихо бормотать:
— Ну вы, конечно, все ебанутые. Но я с вами.
Аттракционный гул бил по ушам, как плохой ремикс, закольцованный на один и тот же крик. Карусели скрипели, музыка визжала из динамиков, дети орали во все свои детские лёгкие, кто‑то истерил на родителей, кто‑то ныл, что хочет ещё, кто‑то рыдал, что боится. Запахи смешались в омерзительный коктейль: сладкая вата, попкорн с карамелью, сахарный сироп, ваниль, пот и пластик. Воздух был тяжёлым от сладости и детской истерики. Айви всё ещё носилась по этому аду так, словно её подключили к источнику чистого кофеина. Она скакала от аттракциона к аттракциону: то металась в очередь за билетом на какую‑то крутящуюся хрень, то тянула Джули к тирy: «ну пошли, ну хотя бы один раз стрельни по уточке!», то визжала, увидев огромного плюшевого медведя, которого можно выиграть, и начинала строить коварные планы по его захвату. В руках у неё постоянно была какой‑то бумажный стаканчик с кофе — Джули уже сбилась, какой по счёту. Айви улыбалась, смеялась, обнимала Джули, подпрыгивала, болтала без остановки.
Джули держалась. Она честно пыталась соответствовать: делала вид, что слушает рассказы о том, какая «эта горка — просто пушка», шла рядом, вставала под тень зонтика, пока Айви под визги закручивалась в кресле, иногда даже ухмылялась над чужими падениями. Но каждые двадцать минут внутри неё нарастала волна раздражённой усталости. Голова после работы, хоть и отпустила острую боль, всё равно чувствовала себя неидеально. Шум давил. Визг резал по нервам. Слишком много детей, слишком мало кислорода. Она поймала себя на том, что сжимает бутылку с водой так, будто это чья‑то шея.
— Слушай, — наконец сказала она Айви, когда та, сияя, потащила её мимо очередного детского аттракциона, где мелкие, пристёгнутые ремнями, визжали в разноцветных сиденьях, — я сейчас либо сяду, либо кого‑нибудь укушу.
Айви приостановилась. Посмотрела на неё внимательнее. Под слоем чёрного юмора, ехидства и шуток про «гремлинов» она увидела: глаза чуть прищурены от усталости, губы поджаты, плечи напряжены.
— Ладно, — быстро сдалась она. — Передозировка весельем. — Кивнула на ближайшую аллею. — Иди сядь вон туда, в тень, отдохни. — Усмехнулась. — Я пока пойду посмотрю, нет ли тут аттракциона «смерть от кофе».
— Есть, — буркнула Джули. — Это ты.
Айви рассмеялась, чмокнула её в висок и убежала обратно в толпу, уже замахиваясь на очередной стакан кофе. Джули отошла подальше от самой плотной массы людей, в сторону аллеи с парой деревьев и лавочек. Здесь было чуть тише — не по децибелам, по ощущениям. Шум парка оставался, но стал более фоновым. Она нашла свободную лавку — деревянную, с облупившейся зелёной краской, стоящую чуть в стороне, полубоком к основной аллее. Села, ноги вытянула вперёд, бутылку с водой зажала в правой руке, начала механически её крутить. «Какой‑то пиздец», — подумала она, глядя, как очередная волна детей проносится мимо. Она не испытывала особой милоты к детям — слишком многое в её жизни было связано с кровью и болью, чтобы она могла искренне умиляться визгу по поводу «ещё раз на карусель». Её зона комфорта — склады, тёмные углы, чужие грехи, опасность, угрозы, расследования, странные сделки. Там у неё хотя бы был азарт. Здесь — только сахар и крики. Она крутила бутылку, наблюдая, как вода плещется внутри.
Мысль о том, что она видела его здесь, где‑то в толпе, мелькнула краем сознания и отложилась: «Да, Фрэнк здесь. Не знаю, что он делает, но это его дело. Захочет — сам подойдёт. Нет — ну и хрен с ним». Она не собиралась бродить по парку в поисках Карателя, как фанатка на фестивале комиксов. У неё были свои проблемы: расползающееся похмелье, бурлящие эмоции после утренних поцелуев и внутренняя нелюбовь к детдому имени Диснея. Бутылка сделала ещё один оборот в её пальцах. И тут место на лавочке слева от неё чуть пружинисто просело. Кто‑то сел рядом. Плотно. Так, что дерево под ними чуть скрипнуло, а их плечи соприкоснулись. Она напряглась рефлекторно — мышцы моментально отреагировали. Потом нос уловил знакомое. Табачный дым, смешанный с холодным металлом, одеколоном, кожей и чем‑то неуловимо «уличным». Не сладость, не ваниль, не детский сироп. Он. Фрэнк Касл. Она не повернулась сразу. Сделала ещё один оборот бутылкой, сознательно не отодвигаясь.
Раньше, когда мужчина сел бы так близко в общественном месте, она рефлекторно отодвинулась бы. Но сейчас — осталась. «Посмотрим, чего ты хотел, Каратель», — подумала она. Он первым нарушил молчание.
— Ненавидишь это место? — негромко спросил он, глядя вперёд.
Голос был более мягким, чем обычно, но с той же хрипотцой. Она скосила глаза.
— А ты — обожатель сладкой ваты и детских визгов? — парировала.
Он фыркнул.
— Это не мой мир, — признал. — Но я хотел на него посмотреть. — Пауза. — Ты тоже.
Она помолчала.
— Меня вытянула подруга, — поправила. — Она в восторге. — Вздохнула. — Я просто… сопровождающий.
Он перевёл на неё взгляд.
— Ты пыталась казаться счастливой, — спокойно сказал. — Получалось… не очень.
Она приподняла бровь.
— Ты подсчитывал процент моего счастья на метр? — усмехнулась. — Или на сколько децибел я кричу от радости?
— Я считал, сколько раз ты вздыхала, — ответил он. — И как у тебя каждый раз, когда мимо пролетают дети, сердце бьётся быстрее — не от умиления.
Она фыркнула.
— Ты, блядь, ходячий полиграф, — проворчала. — Наручный.
Он слегка качнул головой в сторону толпы.
— Не твоё, — повторил. — Аттракционы, сахар, цирк.
— Я люблю только один тип аттракционов, — заметила она. — Те, где можно кого‑нибудь сбросить. — Косо усмехнулась. — И то не с лошадки‑карусели.
Он усмехнулся краем рта.
— Опасность тебе идёт больше, чем лошадки, — согласился. — Ты там по крайней мере… дома.
Она промолчала, чуть сжав пальцы на бутылке. Он видел и другое. Сбоку, незаметно, он разглядывал её профиль: лёгкая синева под глазами после бессонной ночи, линия скул, как она прижимает язык к зубам, когда раздражена. И ещё — как она сейчас откровенно устала.
— Айви ещё скачет? — кивнул он куда‑то в сторону грохочущих аттракционов.
— Если её не снять с этой грёбаной лошадки, — устало сказала Джули, — она там корни пустит. — Хмыкнула. — Пока она будет прыгать по этим штуковинам, у меня есть десять минут, чтобы не убить ребёнка из первой попавшейся стаи.
Он тихо рассмеялся. Смех у него был не громкий — короткий, выдохнутый, но настоящий. Её это на секунду выбило. Он редко смеялся вслух. Обычно — максимум уголком губ, и то редко. А сейчас — позволил себе.
— Ты серьёзно боишься только клоунов? — вдруг спросил он, явно припоминая что‑то из вчерашней пьяной болтовни.
Она дернулась.
— Ёб твою… — выдохнула. — Ты это… всё‑таки запомнил, да?
— Ты рассказывала очень убедительно, — заметил он. — Особенно, когда дошла до «клоунов‑убийц с ножами, прячущихся под кроватью».
Она чуть поёжилась.
— Ненавижу клоунов, — призналась. — Они… ненормальные. Лица не видно, эмоций не видно, всё это рисованное дерьмо. — Скривилась. — И самое хуёвое — дети их любят.
Она огляделась, словно проверяя, нет ли поблизости высоченных фигур в костюмах с красными носами.
— Это, кстати, единственное, что меня реально пугает здесь, — хмыкнула. — Не эти хлипкие железки, которые вот‑вот рухнут, а ебучие клоуны.
Он снова усмехнулся — уже чуть громче. В его воображении на секунду всплыл образ: она, без страха, стоящая под обстрелом, смотрящая на бандитов в упор — и эта же она, перепрыгивающая через лавочку, лишь бы обойти клоуна с воздушными шарами. Что‑то в этой диссонансной картинке казалось ему… трогательным. Он хмыкнул.
— Это забавно, — сказал.
Она сразу повернулась к нему, сузив глаза.
— Ах вот ты как, — с наигранной обидой протянула она, разворачиваясь к нему корпусом. — Я, значит, тебе про страхи рассказываю, как нормальный человек, а ему смешно! — Она вскинула руку и легко, по‑дружески толкнула его в плечо. — Ну посмейся, посмейся! — продолжила, уже повышая голос. — Первым же будешь ныть, когда в новостях прочитаешь: «Джули Мёрдок была зарезана кровожадным клоуном‑убийцей!».
Сама картинка — крупный заголовок на сайте, её фотография и подпись «убита клоуном» — была настолько абсурдной, что выстрелила по нему не хуже анекдота. Он действительно засмеялся — тихо, но уже без попытки спрятать.
— Да, — выдохнул. — Это будет… иронично. — Губы дёрнулись. — Столько бандитов, мафии, складов, а в итоге — клоун с ножом в переулке.
— Не смешно! — притворно возмутилась она, снова толкнув его. — Это трагедия.
— Для клоуна — точно, — ответил он. — Если я буду рядом.
Фраза прозвучала буднично, но под ней стояла стальная уверенность. Она замолчала на секунду, всматриваясь в его лицо. Он, глядя вперёд, чуть сжал плечи, и, сам того не замечая, подвинулся ближе. Его бедро уже плотно касалось её бедра, тепло тела пробивалось сквозь ткань. Он осторожно поднял руку. Не быстро. Очень медленно, как будто подходил к раненому волку, а не к женщине. Положил ладонь ей на плечо — сначала чуть‑чуть, едва касаясь, потом, встретив отсутствие отбоя, чуть сильнее. И осторожно притянул к себе. Не рывком, а мягко. Проверяя границы. Ждал — отстранится или нет. Она не отстранилась. Наоборот. Её голова чуть качнулась в его сторону. Плечо расслабилось под его ладонью. Тело приняло его тепло как нечто… естественное. Она позволила ему. Потому что в глубине души прекрасно понимала: ему тоже хочется. Объятий. Не секса, не крови, не очередной драки. Простого, человеческого тепла. У него забрали всё, что обычно дают людям в нормальной жизни: жену, детей, дом, возможность вернуться со смены и лечь на диван с чьей‑то головой у себя на плече.
У него осталась только война. Он никогда в этом не признается. Ни вслух, ни себе. Пусть весь мир видит в нём Карателя. Пусть весь мир считает его зверем. Но она — не весь мир. Она видела рядом с собой сейчас мужчину. Морпеха. Солдата, для которого война не закончилась, даже когда в новостях объявили о мире. Она видела, как эта невидимая война выжгла в нём почти всё — кроме одного уязвимого места, которое он тщательно прятал. И в какой‑то момент это знание… больно кольнуло. Не за себя. За него. Она почувствовала, как что‑то сжалось внутри — не в районе страха, не в районе похоти, а где‑то под грудиной, там, где живёт сострадание, которое она не так часто себе позволяет. Её пальцы сами собой разжали бутылку, та перекатилась на колени. Она повернулась к нему немного больше, поддалась плечом вперёд, свободной рукой поднялась и легла ему на грудь — через куртку, чувствуя под ладонью твёрдые мышцы, медленный, тяжёлый стук сердца. Потом — выше. Она обняла его. Полностью. Обеими руками обвила его шею, притянулась ближе, так, что её лоб почти коснулся его скулы. Он на секунду застыл. Не ждал ответного объятия. Тем более — такого. Его тело, привыкшее быть опорой, щитом, пуленепробиваемой стеной, на мгновение стало просто мужским телом, к которому прижалась женщина. Его руки сами нашли её талию, спину, аккуратно, без привычной жёсткости. Одна ладонь легла ей на лопатки, другая — чуть ниже, ближе к талии. Он не сжимал. Просто держал. Словно боялся, что любое излишнее давление разрушит этот странный мирок — лавка, шум парка, её руки у него на шее. Она прижалась ближе, позволив себе уткнуться носом ему в шею. Пахло табаком, потом, дорогим насилием, как она шутила, и чем‑то удивительно спокойным. Она прошептала — почти в его ухо, так, что он почувствовал вибрацию её голоса кожей:
— Не знаю, что у тебя там в душе, Фрэнк…
Она сделала маленькую паузу. Её пальцы чуть сжали ткань на его плече.
— Но для меня, — договорила она тихо, — ты всё ещё человек.
Слова били не громкостью. Честностью. Он выдохнул — коротко, как от удара. Ему хотелось сказать: «нет». Хотел отшутиться: «ты ошибаешься». Хотел зарычать: «я — зверь, не смей меня очеловечивать». Но в этот момент её губы коснулись его щеки. Не уголка рта, как с Мэттом, не случайного касания. А мягкого, тёплого, намеренного поцелуя. Он был лёгким и коротким, как утренний. Но по насыщенности — как глоток виски, когда ты давно сидишь только на воде. Щетина на его щеке кололась, но её это не смутило. Она чуть задержалась там на долю секунды, как будто закрепляла то, что сказала. «Ты человек». Он сидел неподвижно, позволяя ей это сделать. Воздух вокруг стал вязким, как патока. Шум парка ушёл куда‑то в глубину. Он почувствовал, как внутри него что‑то хрустнуло — не снаружи, не кость, не связка. Какая‑то внутренняя броня, которая годами держала на себе надпись «НЕ ПРИКАСАТЬСЯ. НЕ ЧУВСТВОВАТЬ». Он медленно, очень медленно выдохнул. Его рука на её спине чуть сильнее прижала её к себе, но не до боли — до ощущения, что она — здесь, в его объятиях. Не труп. Не картинка. Не воспоминание. Живое тепло. Живая кожа. Живые слова: «ты всё ещё человек». В голове вспыхнула, как фотография, другая сцена: как когда‑то давно, до войны, Мария касалась его лба губами, говоря: «ты всё ещё мой Фрэнк, даже после всего». И вот теперь — другая женщина. Другая жизнь. Другой ад. И — похожие слова. Он не позволил себе разрыдаться, как в дешевом фильме. Но где‑то очень глубоко внутри этот маленький, хрупкий поцелуй по щеке сделал то, чего не смогли сделать ни суды, ни больницы, ни собственные попытки «искупления»: на секунду вернул ему ощущение, что он — не только оружие. Он повернул голову чуть в сторону — не настолько, чтобы превратить этот жест во что‑то иное, но достаточно, чтобы его щека коснулась её виска.
— Ты ошибаешься, — хрипло, но очень тихо сказал он. — Но… спасибо, что ошибаешься.
Она усмехнулась у него под ухом.
— Это единственная ошибка, которую я не собираюсь исправлять, — ответила.
Они посидели так ещё несколько секунд, может — минуту. Время расползлось. Где‑то орал динамик про «следующий сеанс на колесе обозрения», дети ржали, кто‑то ругался, что пролил газировку, клоун хриплым голосом кричал про «воздушные шарики, подходим!» — и всё это существовало отдельно от их января на этой лавке. В конце концов она медленно разжала руки. Отстранилась — не резко, а как человек, который точно знает: если задержаться ещё чуть‑чуть, можно перейти черту, к которой никто не готов. Снова взяла в руку бутылку, крутанула, будто ничего особенного не произошло. Лицо её при этом оставалось спокойно‑ироничным, только в глубине глаз что‑то мягко светилось.
— Ну что, — вздохнула она, — считай, что ты сегодня получил пакет «аттракционы, дети и бесплатная психотерапия».
Он усмехнулся.
— Надбавка к пенсии, — буркнул.
Она всё же скосила на него взгляд.
— Ты же не собирался здесь устраивать кровавую вечеринку, да? — прищурилась. — А то я ещё не достаточно перепугала Айви и Мэтта.
Он покачал головой.
— Сегодня — нет, — ответил. — Сегодня я… — Он поискал слово и, скривившись, всё‑таки произнёс: — отдыхаю.
Она хмыкнула.
— Отдыхаешь, глядя на чужие семьи и клоунов, — сказала. — У тебя, конечно, свои представления о релаксе.
— У меня нет своего парка аттракционов, — отозвался он. — Приходится довольствоваться чужим.
Она усмехнулась.
— Могу устроить тебе аттракцион без отрыва от реальности, — предложила. — Ты будешь стрелять, а я буду кричать «ещё раз». — Пожала плечами. — Без детей, клоунов и сладкой ваты.
Он посмотрел на неё боковым зрением и вдруг почувствовал, как уголки губ сами поднимаются.
— Звучит как идеальный день, — признал.
Где‑то неподалёку послышался знакомый голос:
— Джу-у-ул! Смотри, я выиграла ебучего медведя!
Айви неслась в их сторону, волоча за собой огромного плюшевого медведя, который был ей почти по грудь. Он болтался, задевая проходящих людей. Джули тихо выдохнула.
— Ладно, — сказала. — Моя порция человечности на сегодня, кажется, исчерпана. — Она поднялась с лавки, бросив короткий взгляд на него сверху вниз. — Не вздумай тут в одиночестве растаять от милоты. Это моя роль.
Он поднял глаза, на мгновение встретившись с её взглядом.
— Я, если что, — тихо сказал, — здесь.
Она кивнула — коротко, но очень осознанно.
— Я знаю, — ответила. — И это тоже иногда пугает.
Улыбнулась — уже в своей фирменной, дерзкой манере — и пошла навстречу Айви и её плюшевому монстру. А он остался на лавке, чувствуя на щеке пока ещё тепло её поцелуя, и впервые за долгое время позволил себе думать не только о том, кого нужно убить, но и о том, кто только что сказал ему: «Для меня ты всё ещё человек». И, чёрт побери, это было страшнее всех клоунов на свете.
К концу дня парк аттракционов превратился для Джули в концентрированный ад. Все звуки, что поначалу казались просто громкими, к вечеру слиплись в один непрекращающийся, мутный, липкий шум, который не давал ни секунды покоя: ребёнок орёт справа, другой рыдает слева, динамик над головой трещит дешёвой музыкой, кто‑то ржёт, кто‑то ругается, кто‑то ест с открытым ртом прямо у неё под носом. Сладость в воздухе стала почти тошнотворной. Солнце спустилось чуть ниже, но асфальт всё ещё отдавал дневным жаром. Голова у неё снова ныла, но теперь это была не только вчерашняя головная боль, а тугой, навязчивый спазм от переизбытка сенсорного говна вокруг. Айви по‑прежнему скакала, как разогнанный до предела шарик: уже без медведя, тот был сдан в камеру хранения, но с новой порцией кофе в руке. Её глаза блестели, щеки горели, голос стал на полтона выше привычного.
— Смотри, смотри! — кричала она, хватая Джули за рукав. — Вот это, вот это, обязательно надо попробовать! Там тебя подбрасывает, как…
— …как пациента психушки, которого забыли привязать, — пробормотала Джули.
Она буквально чувствовала, как тело начинает «отключаться» от всех этих впечатлений: движения стали чуть вязкими, внимание плавало, мысль «лягу на землю и буду лежать, пока меня не увезут» казалась всё более заманчивой. Когда Айви в очередной раз рванула вперёд, к новому аттракциону — какой‑то адской центрифуге с мигающими огнями, — Джули поймала её за локоть.
— Стой, — сказала негромко, но так, что в голосе прозвучало «я не шучу».
Айви обернулась. Улыбка на её лице чуть дрогнула, увидев, как бледнее обычного выглядит Джули и как та прищуривает глаза, словно от яркого света.
— Ты очень обидишься, — начала Джули, делая вдох, — если я поеду домой?
Айви моргнула.
— В смысле — сейчас? — уточнила. — У нас же ещё…
— Мне что‑то не очень хорошо, — честно сказала Джули.
Без театра, без сарказма. Голова правда ныла так, будто внутри кто‑то натягивал струну, а все эти крики вокруг резали по нервам. Плечи устали от напряжения, ноги — от постоянного хождения по кругу. Айви моментально перестала прыгать. С лица как будто сняли невидимую маску. Взгляд стал серьёзнее. Она сделала шаг к ней, приблизилась почти вплотную, руки сами собой легли Джули на плечи.
— Эй, — мягко сказала она. — Слушай, если тебе плохо…
Она обняла её. Не с разгона, не весело, а крепко и аккуратно, прижимая к себе, как будто пыталась физически закрыть её от всего шума вокруг.
— Может, тогда домой поедем вместе? — тихо предложила. — Мне тут, конечно, нравится, но не хочу, чтобы ты страдала.
В слове «страдала» не было иронии. Была забота. Та самая, человеческая, от которой у Джули иногда внутри начинало неловко чесаться. Она усмехнулась, но обняла в ответ — быстро, на секунду, уткнувшись лбом в её плечо.
— Не делай из меня жертву войны, — хрипло ответила. — Я не умираю, просто перегорела. — Выдохнула. — Доберусь сама. — Отстранилась чуть, глядя ей в лицо. — Правда. Не хочу тебе портить кайф. Ты так горишь всем этим… — Кивнула на очередную горку. — Иди, прыгай дальше.
Айви прикусила губу.
— Ты уверена? — спросила.
— Уверена, что если ещё полчаса буду слышать «мама, хочу на лошадку», — отвечала Джули, — то кого‑нибудь утоплю. — Смягчила тон. — Я нормально доберусь, мне просто нужен… режим тишины.
Айви вздохнула.
— Хорошо, — сдалась наконец. — Но тогда, — подняла палец, — ты обязана мне отписаться, когда приедешь домой. — Сужая глаза: — Если не напишешь — я сама приеду и устрою тебе ещё один парк аттракционов, прямо в твоей комнате.
Уголок губ у Джули дрогнул.
— Обещаю, мадам, — кивнула. — Напишу. — Наклонила голову. — Не переживай. И… отдыхай. За двоих.
Айви хмыкнула.
— Не умею иначе, — признала, чуть снова приобняв её, на этот раз кратко. Потом чмокнула её в щёку — быстро, привычно, но с оттенком того самого «нового уровня дружбы», который они сегодня уже пересекли. — Береги себя, ладно?
— Попробую, — отозвалась Джули.
Они обменялись короткой, но насыщенной информацией улыбкой: «я тебя люблю, иди уже, пока я не передумала, а ты не начала плакать на публику». Айви развернулась и побежала обратно вглубь парка — туда, где музыка, огни, новые очереди и её кофе. Джули осталась. Она выдохнула — глубоко, почти со стоном. В горле стоял привкус дешёвой воды и чего‑то сладкого из воздуха. В голове немного шумело, но решение идти отсюда уже было окончательным, твёрдым. Она направилась к выходу. Дорога к выходу из парка казалась длиннее, чем утром. Теперь каждый шаг по выложенной плитке был как метр по вязкому песку. Люди расходились, кто‑то уже уходил, кто‑то ещё только заходил. Калитки, турникеты, яркая арка с надписью «СПАСИБО, ЧТО ПОСЕТИЛИ НАС!» — как издёвка. Бутылка с водой в её руке была почти пуста. Она время от времени подносила её к губам, добирая последние тёплые капли. Тело жаждало не столько жидкости, сколько тишины. «Хорошо, что не взяла пива», — подумала она, мрачно удовлетворённо. — «Сдохла бы тут же, среди гремлинов. Мэтт бы потом на похоронах лекцию устроил». На выходе людей было меньше, чем внутри. Солнце клонилось ближе к закату, тени становились длиннее, свет — мягче, менее выжигавшим глаза. И почти у самой арки — в тени столба, чуть в стороне от потока — стоял он. Фрэнк. Облокотившись плечом о металлический столб ограждения, руки в карманах куртки, взгляд — в сторону ворот. Выглядел так, будто ему здесь самое место: тёмное, массивное, чужеродное среди всей этой пёстрой яркости. Он явно ждал кого‑то.
И когда её глаза выцепили его фигуру из окружающего шума, мозг на долю секунды отказался верить. «Каратель. У выхода из парка аттракционов. Охуенно». Она на секунду замедлила шаг, приглядываясь. Он не выглядел так, будто собирается устраивать здесь бойню. Не было того напряжённого, хищного состояния, когда он вот‑вот врежется в чей‑то мир с оружием. Скорее — задумчивый, усталый, но… живой. Когда он заметил её, брови чуть дёрнулись, но он не оторвался от места, не помахал, не крикнул. Просто выпрямился. И она — вместо того, чтобы закатить глаза и пройти мимо, — сама пошла к нему. Её тело уже устало сопротивляться людям, и, как ни странно, видеть его у выхода ощущалось безопаснее, чем не видеть никого. Подойдя почти вплотную, она вскинула руку к нему — театрально, как героиня дешёвой драмы, вытянувшись и наигранно закатив глаза.
— Прошу, — хрипло, но с интонацией театра смерти прошептала она, — брось меня в багажник и сбрось куда‑нибудь с обрыва. Я этого больше не вынесу.
Пальцы её почти безжизненно повисли в воздухе между ними, словно она сдаётся. Он усмехнулся. И — поймал её руку. Пальцы его сомкнулись на её запястье — тёплые, твёрдые, уверенные. Большой палец лег с внутренней стороны, на пульс, как будто проверял — жива ли. Она на самом деле не рассчитывала, что он это сделает. Сценка была, по её ощущению, больше для самой себя — чтобы как‑то разрядить напряжение изнутри. Но то, что он ответил на этот жест, сделав его реальным, а не шуточным, на секунду обожгло внутри. Она чуть ухмыльнулась, уже более искренне.
— Тащи, Касл, — мрачно добавила. — Пока не передумала.
Он не стал подыгрывать до конца образу маньяка‑похитителя. Просто сжал её запястье покрепче, развернул слегка, чтобы они пошли рядом.
— Пошли, — коротко сказал. — До машины дойдёшь, а там посмотрим, сбрасывать ли тебя с обрыва.
Они двинулись к парковке. Толпа у ворот осталась позади — очереди, сотрудники, проверка билетов. Дальше — широкая асфальтовая площадка с рядами машин. В воздухе тут пахло уже не сладким, а бензином, пылью, резиной. Шум парка стал глуше, будто спрятали динамики под одеяло. Солнце длило тени автомобилей, окрашивая всё в золотисто‑тёплые оттенки. Его внедорожник стоял чуть в стороне от основной массы — с краю, ближе к выезду. Джули, не отнимая руки, но уже более бодро, дошла до него, бросила взгляд на тёмную громадную машину. Потом резко развернулась в сторону багажника и пошла туда.
— Куда понесло? — хмыкнул он.
— Я серьёзно, — отозвалась. — Багажник — моё место. Кидаешь туда, закрываешь, и мир исчезает. — Она добавила почти мечтательно: — Темно, тихо, никакого цирка. Идеальный вариант.
Он дернул её руку обратно к себе. Не жёстко — но достаточно, чтобы она развернулась.
— Ты правда думаешь, — спросил он, глядя на неё сверху вниз, — что я могу засунуть тебя в багажник?
В его голосе звучала ирония, но под ней была серьёзность: ты правда так видишь меня? Она вскинула на него взгляд, уголки губ дёрнулись.
— Я на это рассчитывала, — честно призналась, но с ухмылкой. — Хоть кто‑то в этом мире будет выполнять мои просьбы.
Он качнул головой, почти незаметно, и губы дрогнули.
— Садись спереди, — сказал. — Не в багажник.
Она вместо ответа обошла машину по кругу и распахнула переднюю дверь, села на пассажирское, откинувшись на спинку с облегчением, как будто это был не простой кожаный салон, а спасительный остров. Он сел за руль, завёл двигатель. Машина загудела, ровно, уверенно. Шум парка остался позади. Они выехали с парковки. Трасса на обратном пути была менее загруженной: часть народа ещё каталась, другая только ехала. Солнце склонялось к горизонту, небо заливалось мягкими оранжевыми оттенками. За окном проплывали поля, редкие леса, рекламные щиты. В салоне было тихо. Только шум дороги, урчание двигателя и их дыхания. Некоторое время они молчали. Ей было достаточно того, что окружающий мир перестал орать ей в ухо. Ему — того, что рядом, на расстоянии вытянутой руки, сидит человек, который сегодня сказал ему, что он «всё ещё человек». Потом она, разглядывая дорогу впереди, вдруг выдала:
— Спасибо, что не бросил меня с обрыва.
— Не за что, — отозвался он. — Слишком много бумажной волокиты.
Она хмыкнула.
— Итак, — протянула. — Что Каратель делает в парке аттракционов? — Прищурилась. — Ты же не собирался устраивать там кровавую вечеринку?
Он покосился на неё, уголок губ чуть приподнялся.
— Сегодня нет, — ответил. — Сегодня я… проверял, как живут обычные люди.
Она кивнула, поджав губы.
— Ну, — задумчиво сказала, — ответ: очень громко, липко и с избытком кофеина.
— Ты там выглядела как человек, который оказался не на той войне, — продолжил он. — Все бегут к горкам, а ты — к выходу.
Она фыркнула.
— Это не моя война, — согласилась. — Я люблю другие конфликты. — Задумалась. — Там, где есть враг, которого можно назвать по имени. Где можно отследить мотивы, выстроить цепочку. — Горько усмехнулась. — Здесь из опасностей только пара клоунов, и то — я их реально боюсь до усрачки.
Он снова коротко рассмеялся.
— Ты до сих пор считаешь, что тебя убьёт клоун, а не кто‑то… посерьёзнее? — спросил.
— Клоун — это серьёзно, — огрызнулась она. — Ты не видел этих ебучих ряженых, которые лезут к детям. — Съёжилась. — Морда рисованная, глаз не видно. Маска. Я и так ненавижу маски, а тут… ещё и красный нос.
Между ними повисло что‑то, что они оба чувствовали, но старательно не трогали. Их словесная перепалка была той формой близости, которая казалась безопасной: можно поддеть, уколоть, подразнить — и спрятать за этим всё лишнее. И всё же, под этим слоем шуточек и подколов медленно, упрямо росло что‑то более вязкое. Каждый из них это знал. Каждый из них это чувствовал. И каждый — боялся себе в этом признаться. Джули не хотелось развития того, что у них пока было. Не потому, что ей было плохо с ним. Наоборот. Ей хватало разговоров, коротких, осторожных объятий, поцелуя в щёку, который она дала ему на лавке. Всё это уже было на грани того, что её жизнь могла вынести без полного обрушения. Перед ней в первую очередь стоял Каратель. Фигура, имя, приговор. За которой, тем не менее, она видела Фрэнка Касла. Мужчину. Смеющегося над её страхом клоунов, но — не осуждающего. Она не боялась разговаривать с ним так, как разговаривала: дерзко, с остротой, с матом, без фильтра. Потому что где‑то глубоко внутри уже записала в аксиомы: Не может. Никогда не ударит. Он мог убивать других. Тех, кто, по его мнению, этого «заслуживал». Но её — нет. И не из разряда «женщин не бью». А потому что — это она. Он тоже не хотел развития. По крайней мере, думать об этом. Для него любое «развитие» в плане чувств было слабостью. Рычагом, за который мир может его дёрнуть. Новым местом, куда может прилететь пуля. Он уже потерял одну семью. Вторая — даже в зародыше — пугала до онемения. Поэтому он держался за этот особый баланс: её смех, её язвительность, её «брось меня в багажник», её поцелуй в щёку, где слова «ты человек» застряли в щетине. И ему хватало этого. Пока что. Машина мягко вписывалась в повороты. Солнце медленно садилось, оклеивая горизонт оранжево‑розовыми полосами.
— Тебя куда отвезти? — спросил он, нарушая комфортное молчание. — К Мёрдоку? Или тебе по пути куда‑то ещё?
— Домой, — ответила она. — К Святому Мэттью. — Вздохнула. — Айви попросила отписаться, что я жива. Если не отзовусь, приедет с вилами.
— Это страшнее клоунов? — приподнял бровь он.
— На одном уровне, — фыркнула.
Он кивнул.
— Тогда довезу до самого подъезда, — сказал. — Не хочу, чтобы тебя порезал клоун по дороге.
Она закатила глаза, но улыбка выдала: она благодарна. И за подвезти. И за смех. И за то, что Каратель внезапно оказался для неё не чудовищем из ночных историй, а человеком, с которым можно: пошутить про багажник, обняться на лавке, и поехать домой не одной — а с ощущением, что кто‑то, тоже не до конца целый, сидит за рулём и ведёт её сквозь закат в привычный, пусть и далеко не безопасный, город. И пока каждый из них упрямо держался за свою линию — «мне этого достаточно», — между ними уже росло то, что в какой‑то момент — рано или поздно — придётся назвать вслух. Но не сегодня. Сегодня — багажник остался пустым, а переднее сиденье — заполненным ровно настолько, насколько они оба могли выдержать.
Салон внедорожника был полутёмным и тихим. Снаружи тянулась дорога — серо‑синяя полоса трассы, освещённая редкими фонарями и остатками заката. Небо на горизонте ещё горело оранжево‑розовым, но сверху уже темнело, проступали первые тусклые звёзды. Фары выхватывали из темноты куски обочины: дорожные знаки, редкие кусты, заброшенные щиты рекламы. Внутри — глухое урчание двигателя, ровный шум шин по асфальту и лёгкое потрескивание пластика от перепада температуры. Запах — табак, кожа, его одеколон, чуть бензина. Чужой, но уже странно знакомый для неё. Джули почти утонула в сиденье, откинувшись назад, подперев лоб костяшками пальцев. Голова стучала, но уже не взрывалась — больше глухо ныла. Парк, дети, музыка и клоуны остались за спиной. Она вытянула ноги, чуть расстегнула куртку и на секунду прикрыла глаза. Не заснуть — просто дать мозгу перезагрузиться. Фрэнк вёл машину привычно и уверенно. Обе руки на руле, пальцы иногда постукивали по ободу в такт каким‑то своим мыслям. Плечи расслаблены, но мышцы на шее выдавали лёгкое напряжение. Он не смотрел на неё прямо — только изредка отмечал краем зрения её силуэт, её дыхание, как она крутит пустую бутылку в пальцах.
Молчание держалось дольше, чем в прошлый раз. Оно было не тяжёлым — скорей плотным, как тёплое одеяло. После парка, где каждый сантиметр пространства кто‑то заполнял своими звуками, эта тишина была почти роскошью. Но внутри у него всё равно зудел один вопрос. Он отложил его. Потом ещё раз. Ещё. И всё равно — вернулся. Лицо Джули, прижатое к Айви, их поцелуй на фоне карусели… Коротко, но по‑настоящему. Не как шутка. Не как «ошибка траектории». Он ловил себя на том, что картинка всплывает снова и снова. Не с желчью, не с ревностью, а с тем странным ощущением, когда в пазл, и так состоящий из тысячи деталей, внезапно добавляют ещё одну — и картинка опять меняется. Он вздохнул. «Ладно, Касл, — отрезал сам себе. — Ты можешь либо продолжать играть в молчаливый грузовик, либо задать вопрос нормально. Как взрослый человек. А не как подросток у школьного забора». Он чуть прочистил горло.
— Ты с ней… — начал, сам удивившись, как голос прозвучал немного глуше обычного, — давно так?
Джули приоткрыла один глаз, посмотрела в его сторону.
— В смысле? — протянула. — «Так» — это как? Ору в парке, пью кофе и целуюсь на карусели?
Уголок его губ дёрнулся.
— Про последнее, — уточнил он. — Про поцелуй.
В салон на секунду заглянула тишина. Она окончательно открыла глаза, медленно повернула голову к нему целиком, приподняв бровь.
— Ты это видел, — не спросила, а констатировала.
— Я много чего увидел, — отозвался он. — Там, — кивнул чуть назад, — людей было много, но ты всё равно выделяешься.
Она чуть усмехнулась.
— Полезное качество, — заметила. — Можно в цирке подрабатывать. — Посмотрела в лобовое. — И что, ревнуешь?
Фраза прозвучала вроде легко, но под ней он услышал ту самую пробную интонацию — как щупальце, нащупывающее грань. Он хмыкнул.
— К клоунам не ревную, — отозвался. — К аттракционам тоже. — Сделал паузу. — Но да, меня… заинтересовало.
— Мой любовный фронт? — уточнила она. — Интересуешься, свободна ли я по вечерам, когда не обсуждаю с тобой кровавые убийства?
— Интересуюсь, — согласился он, даже не пытаясь уйти. — В том числе — кого ты целуешь в парках аттракционов. — Щёлкнул языком. — Она твоя… кто? Подруга, любовница, эксперимент, «я просто так, ради прикола»?
Джули фыркнула.
— Какой богатый выбор, — заметила. — Может, ещё варианты: «подсадной крот ФБР», «кузен Бэтмена» и «любимый персонаж из моего фанфика»?
Он не отреагировал на юмор. Просто ждал. И она всё‑таки сдалась, явно решив, что прямой ответ проще, чем двадцать кругов вокруг.
— Это был дружеский поцелуй, Касл, — произнесла она наконец. — Всего лишь. — Приподняла плечо. — Мы можем обниматься, сегодня случилось вот это. Это не «отношения» в классическом смысле, не драма, не «ой, мы теперь пара, давай заводить кота». — Уголок губ дёрнулся. — Это просто… мы.
Он перевёл взгляд на неё, прищурившись.
— Дружеский, — повторил. — Тебя много друзей так целуют?
Она поджала губы, на секунду задумалась.
— Нет, — честно сказала. — Но и друзей у меня, откровенно говоря, не так уж и много. — Джули начала загибать пальцы. — Айви. Пара странных людей из сети. Один адский адвокат. Ещё один ходячий военный трибунал.
Фрэнк хмыкнул.
— Меня ты не целуешь, — заметил. — Даже дружески.
Джули скосила на него взгляд.
— А ты хочешь? — подняла бровь.
— Я сейчас задаю вопросы, — парировал он. — Не переводи стрелки.
— Никто не запрещал спрашивать встречным, — заметила она. — И вообще, ты сам начал с поцелуев. — Сделала вид, что задумывается. — Хочешь, я тоже буду целовать тебя по‑дружески? Как Айви.
Он на секунду представил: её губы на своих, посреди парка или — хуже — сейчас, в машине, где пространство и так слишком тесное. Где‑то внутри в животе коротко дёрнуло. Он сжал пальцы на руле крепче.
— Думаю, мы пока обойдёмся без этого аттракциона, — глухо ответил. — Тут ремни безопасности не предусмотрены.
Она усмехнулась, довольная маленьким эффектом.
— Вот видишь, — размяла она ситуацию. — Даже ты понимаешь, что это скорее… такая наша внутренняя хрень. — Повернула лицо к окну. — Я люблю её. По‑своему. Она любит меня. Но это не то, о чём ты думаешь. — Фыркнула. — И я надеюсь, что такого больше никогда не повторится.
Он не отпускал тему.
— Ты вообще была в… — он чуть замялся, подбирая слово, — нормальных отношениях?
Она закатила глаза.
— Нормальных? — переспросила. — Что ты подразумеваешь под «нормальными»? — Сделала голосом диктора: — «Встречаемся два года, по субботам ужинаем в одном и том же ресторане, по воскресеньям трахаемся в одной и той же позе, по средам ссоримся из‑за носков?».
— Ну, — пожал плечами, — примерно так. Без носков.
Она задумалась на секунду, потом пожала плечами.
— Нет, — сказала. — Ни разу. В основном всё заканчивалось на этапе общения и тем, что я понимаю: мне с человеком скучно. — Скривилась. — Я не очень умею быть в этих… правильных, стабильных штуках. У меня мозг и жизнь заточены под «сегодня склад, завтра похищение, послезавтра бар, в перерывах — психи». — Смотрела вперёд. — Никому особо не хочется вписываться в это.
— Зато хватает тех, кто хочет вписаться в тебя, — не удержался он.
Она глухо хохотнула.
— О, с этим проблем никогда не было, — согласилась. — Мой набор: острый язык, травмирующая история и обострённое чувство юмора. Многие мудаки на это клюют. — Приподняла уголок губ. — Только я не обязана клевать в ответ.
Он скосил на неё взгляд.
— Ты привыкла держать дистанцию, — сказал. — Даже когда флиртуешь на полную.
Она немного фыркнула.
— Я профессионал, — объявила. — Система эффективной обороны: тонна пошлых шуток, тонна порнушных историй, тонна изображаемого цинизма — и вуаля, никто не додумывается, что за всем этим может быть что‑то ещё.
— Например? — мягко спросил он.
Она хмыкнула.
— Например, — отрезала, — что я всё ещё нормальный, живой человек, а не ходячий порнхаб в кедах. — Секунду подумала. — Или, скажем, то, что я до сих пор никого не подпускала настолько близко, как эти мои шуточки намекают. Но это не для тебя, Касл. Не сейчас.
— Ты слишком громко кричишь о своём опыте, — заметил он. — Для человека, который так старательно прячется.
Она ухмыльнулась.
— В этом и фокус, — сказала. — Люди слышат «я пишу фанфики, где всех трахают на столе, в спортзале, на крыше и в подсобке», и мозг такой: «о, она, наверное, всё это уже попробовала, опытная, ха-ха». — Пожала плечами. — А значит, никто не полезет копаться глубже. — Она чуть повернулась к нему. — Чем меньше знают — тем крепче спят. Клише, но работает.
Он какое‑то время молчал, переваривая. Его военный, прямой мозг не особо любил сложности, но в ней их было столько, что игнорировать уже не получалось.
— То есть, — сказал он медленно, — ты специально строишь из себя… такую… — Он пошарил по полкам словарного запаса и остановился на честном: — разпиздяйку, которой на всё плевать, чтобы никто не догадался, что тебе не плевать?
Она расхохоталась.
— Ты сейчас описал половину современного поколения, — заявила. — Но да, примерно так. — Кивнула. — Только я делаю это чуть умнее.
Он чуть приподнял бровь.
— Я бы не сказал, что это умно, — покачал головой. — Это… — Вздохнул. — Чёрт, Джули, ты и так живёшь как на минном поле. Зачем ещё и внутри себя его устраивать?
Она дёрнула плечом.
— Потому что если ты живёшь на минном поле, — отозвалась, — легче иметь дело с внешними минами, чем с внутренними. — Уголки губ дрогнули. — Внешние хотя бы взрываются честно.
Он замолчал, чувствуя знакомый зуд: хочется сказать «ты ошибаешься», «так нельзя», «это опасно» — но одновременно зная, что она прожила достаточно, чтобы любой его морализаторский спич вызвал у неё только раздражение. Он сменил линию атаки.
— Ты думаешь, я купился на эту твою порнографическую броню? — спросил, чуть усмехаясь. — Что я считаю тебя такой уж прожжённой и неуязвимой?
Она фыркнула.
— О, Каратель думает, — протянула. — Чудеса. — Повернула голову. — Ну и что же ты думаешь?
Он секунду подумал, а потом решил не смягчать.
— Думаю, что ты — чёртова беда, — сказал.
Она моргнула.
— В смысле, — уточнила. — Для тебя? Для всех? Для системы уголовного права США?
— Для всех, кто к тебе приближается, — сухо ответил он. — Включая меня.
Она усмехнулась, но внутри что‑то коротко дёрнулось — от того, как легко он это сказал. Не как обвинение, а как констатацию факта.
— Обоснуй, Касл, — попросила. — Чем я так опасна? У меня нет автоматов, ножи я оставила дома, максимум — острый язык.
Он чуть сжал руль.
— Ты делаешь так, — начал, подбирая слова, — что люди… забывают, что ты — не их. — Глазами по прежнему — на дорогу. — Ты разговариваешь, как будто давно внутри их головы. Шутишь, будто знаешь, где больнее. Обнимаешь, как будто это само собой разумеется. — Сделал вдох. — И при этом сама ставишь границы так, что никто не понимает, где они. — Криво улыбнулся. — А потом, когда кто‑то уже живёт с ощущением, что без тебя хреново, ты говоришь: «Мы просто друзья. Просто флирт. Просто поцелуй. Просто». — Пожал плечами. — Для их жизни это — беда.
Она несколько секунд молчала, спиной чувствуя, как в его голосе нет ни капли пафоса. Потом медленно, почти лениво выдала:
— Это ты сейчас о себе говоришь или в целом о «людях»?
Он не сразу ответил. В машине на пару мгновений вообще всё, кроме двигателя, стихло.
— В целом, — всё‑таки произнёс он. — Но я не исключение. — Он выдохнул, уголок губ дрогнул. — Я тоже думал, что ты для меня — просто сестра Мёрдока, которую надо пару раз вытащить из дерьма и дальше жить своей войной. — Горько усмехнулся. — А сейчас сижу, везу тебя домой, вспоминаю, как ты вытаскивала из меня пулю, как ты мне говорила про клоунов, как целовала свою подругу, как целовала меня в щёку… и прекрасно понимаю, что ты — не «просто».
Она повернула голову, разглядывая его профиль. Скулы, сжатые губы, напряжённая линия шеи.
— Ну, прости, что я не вписываюсь в твою идеально расписанную войну, — тихо сказала она, но без настоящего сарказма. Скорее — с усталым принятием.
Он хмыкнул.
— Война у меня давно не идеальная, — отозвался. — Там и без тебя бардак. — Секунду помедлил. — Просто… раньше в этом бардаке не было тебя.
Она усмехнулась.
— Ладно, хватит меня демонизировать, — сменила тон на более лёгкий. — Ты говоришь так, будто я хожу по городу, раздаю бесплатное эмоциональное заражение, и все вокруг становятся зависимыми.
— Так и есть, — уверенно сказал он.
Она фыркнула.
— Знаешь, — продолжила, — если бы я реально хотела всех подмять под себя, я бы давно уже устроила себе гарем. — Загнула пальцы. — Один адвокат, один военный, одна психованная подруга, несколько случайных мудаков из бара… — Задумалась. — И вишенка на торте — какой‑нибудь клоун‑убийца.
Он покачал головой.
— Гаремы — не твоё, — заметил. — Ты не умеешь делить себя равномерно.
Она невольно напряглась. Фраза ударила слишком близко. Он не знал, насколько был прав. Но попасть — попал. Она перевела это в шутку.
— Звучишь так, будто видел моё техзадание от Бога, — произнесла. — «Мёрдок, установка: любить полубольных людей на полную катушку. Остальных — нахуй».
Он приподнял уголок губ.
— Я видел, — сказал. — По тому, как ты смотришь на брата. — Пауза. — И по тому, как ты сегодня смотришь на меня.
У неё внутри коротко ёкнуло, но она не дала этому выйти наружу.
— Не льсти себе, Касл, — отозвалась. — Я смотрю на всех мужчин одинаково: как на потенциальные источники проблем и вдохновение для фанфиков.
Он ухмыльнулся чуть шире.
— Ага, — протянул. — Вдохновение, которое ты потом распишешь страниц на двадцать с рейтингом «НЦ‑17» и позами, которые нормальный человек физически не повторит.
— Вот поэтому я и люблю фикрайтерство, — заявила она. — Никаких ограничений. — Она чуть развернулась, локтем опершись о дверцу. — Ты бы, кстати, отлично вписался в мои тексты. — Поглядела оценивающе. — Мрачный, злобный, с траурной историей, скрывающий под бронёй невероятную нежность. Типичный герой женской дрочки.
Он чуть поперхнулся воздухом.
— Это комплимент? — уточнил.
— Это маркетинговый анализ, — отрезала она. — Девочки обожают таких, как ты. — Драматическая пауза. — И вот тут мы подходим к пункту, почему я так дружу с порно и шутками.
Он нахмурился, но молчал, позволяя ей развернуть мысль.
— Потому что, — продолжила она, — это лучший фильтр. — Подняла палец. — Те, кто ждут от меня «бедную, ранимую девочку, которую надо спасать», — услышав, как я обсуждаю хардкорные сцены, в 90% случаев сами сливаются. — Скривила губы. — Те, кто воспринимают меня только как «грязную шутницу», тоже отваливаются со временем — потому что им становится скучно, когда секс не льётся из каждого реального угла. — Она развела руками. — В итоге остаются единицы. Те, кто выдерживают и мой язык, и мои мозги, и мою тьму.
— И эти единицы, — тихо добавил он, — потенциально получают доступ к тому, что ты прячешь.
Она сжала губы.
— Не называй это так, — попросила. — Звучит, будто я сейф с кодом. — Поправилась. — Хотя, если честно, я им и являюсь.
Он кивнул.
— Хороший сейф, — сказал. — Взломать сложно.
Она фыркнула.
— А ты пытался? — спросила, в голосе уже откровенная издёвка. — Ты что, специалист по моей психике?
— Нет, — честно ответил он. — Но ты меня… цепляешь. — Он выдохнул, не ускоряясь и не сбавляя скорость. — И не только тем, что язвишь и пишешь про то, как всех трахают на столах.
Она чуть улыбнулась.
— Я тебе нравлюсь? — не спросила, а вывела, безжалостно.
Он на секунду сжал сильнее руль.
— Ты опасна, — повторил он, тихо. — Мне нормальные люди не должны нравиться.
— Ну, слава богу, — облегчённо выдохнула она. — Я к нормальным не отношусь.
Он хмыкнул. Повисла ещё одна пауза. За окном промелькнул указатель на въезд в город, дальше — знакомые тени многоэтажек, редкие фонари, светофоры. Нью‑Йорк, как всегда, встречал смесью мусора, огней и вечного, никуда не девающегося гула.
— Ладно, — она чуть поправила ворот куртки, — а теперь твоя очередь отвечать на неловкий вопрос. — Прищурилась. — Что ты почувствовал, когда увидел, как меня целует Айви?
Он даже не попытался сказать «ничего».
— Сначала — удивление, — честно сказал. — Потом — какая‑то… — Он поискал слово и выбрал грубую правду: — зависть.
Она вздернула бровь.
— К ней или ко мне? — уточнила.
— К ней, — ответил он без паузы. — Что у неё есть право так к тебе подойти. Легко. Посреди детского парка. — Глаза на дорогу, голос ровный. — Что она может обнять тебя, поцеловать, и мир не рухнет, и никто не умрёт, и ей не придётся считать трупы после.
Она посмотрела на него внимательно. Под ухмылкой, которая уже поднималась к губам, мелькнуло что‑то тихое, тёплое.
— Ты тоже можешь, — спокойно сказала она. — Подойти, обнять. — Пожала плечами. — Никакой кармы тебе за это не будет. Я не взорвусь. Ты не потеряешь голову. Мэтт не выйдет из канализации с дубинкой.
Он усмехнулся уголком губ.
— Не всё так просто, — покачал головой. — У меня прикосновения — как выстрелы. Каждый я считаю.
Она чуть наклонила голову.
— А тот, что был на лавке, ты уже посчитал? — спросила. — Какой он по счёту?
Он чуть повысил уголок губ, но ответил:
— Особенный.
Она на секунду замолчала, а потом, уже ровнее, произнесла:
— Для меня тоже.
Этого было достаточно. Она не собиралась сейчас, в машине, среди запаха бензина и сигарет, выворачивать наизнанку свои тайны: что за всем этим флиртом, за шутками про секс, за сценами с клоунами, за поцелуями с подругой и почти‑поцелуем с братом стоит человек, который никогда не дошёл до конца, который держит свою «невинность» не как драгоценность, а как последний рубеж, который она пока никому не доверила перейти. Она знала: скажи она ему это сейчас — его мозг сделает скачок, которого она не хотела. Он начнёт смотреть на неё иначе, как на что‑то более хрупкое. А она ненавидела быть хрупкой в чужих глазах. Поэтому — порнушка, грязные шутки, бесконечный сарказм. Поэтому — «я всё знаю, всё видела, всё пробовала». Поэтому — маска. Он не знал. И это было к лучшему. Он видел перед собой женщину, которая опасна именно тем, что ломает его, а не тем, что может сломаться сама. И в этом их ироничном, мрачном балансе они сейчас и ехали — по ночному городу, к её дому, к его одиночеству, к их общему молчаливому вопросу: «а что дальше?». Тишина снова вернулась в салон. Но теперь она была не пустой. Она была наполненной: его завистью к Айви, её игривому «а ты хочешь?», его «ты — чёртова беда», её признанием, что она строит броню из порнографических шуток, его желанием не признавать, что она уже не просто сестра Мэтта. Город вполз в окна плотнее. Первые знакомые перекрёстки, мусорные баки, граффити на стенах, вдалеке — огни её района. Фрэнк сбросил скорость.
— Скажи Красному, — пробормотал, — что я вёл себя прилично.
Она фыркнула.
— Я скажу, что ты заехал в парк аттракционов без оружия, — ответила. — Этого хватит, чтобы он решил, что ты или подменён, или у тебя инсульт.
Машина плавно притормозила у знакомого дома с облезлыми стенами, кривыми ступеньками и светом из нескольких окон. Она отстегнула ремень, но не торопилась выходить. Повернулась к нему, задержав на секунду взгляд.
— Касл, — сказала, чуть тише, чем обычно. — На будущее. — Прищурилась. — Если хочешь задать мне вопрос — задавай сразу. Не жди, пока он сожжёт тебе мозг.
Он хмыкнул.
— Некоторые вопросы сгорают в любом случае, — отозвался. — Даже если их задать.
Она подумала пару секунд. Потом, совершенно спокойно, без шутки, наклонилась к нему вперёд. Не так близко, чтобы перейти границу, но достаточно, чтобы запах его кожи и дыма стал отчётливее. И, не касаясь губами, почти шепнула:
— Спокойной ночи, Фрэнк.
С этими словами она выпрямилась, взяла свою куртку и бутылку, открыла дверцу. Перед тем, как выйти, обернулась ещё раз и добавила:
— И да. Ты прав. — Глаза блеснули в полумраке. — Я действительно беда. — Улыбнулась — дымно‑устало, но искренне. — И ты сам в неё вляпался.
Дверь хлопнула, впустив внутрь ночной воздух. Она побежала к подъезду лёгкой, усталой походкой — плечи чуть вперёд, руки в карманах, хвост качается за спиной. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё больше и больше закрепляется одна простая мысль: Она давно перестала быть просто сестрой Мэтта Мёрдока. Она стала его личной, живой, ходячей проблемой. Его чёртовой бедой. От которой он, как ни странно, не хотел спасаться.
Дверь подъезда хлопнула так, что вибрация по стенам докатилась до третьего этажа. Мэтт уловил это раньше, чем щёлкнул замок их входной двери. Шаги — знакомые: лёгкие, чуть шаркающие от усталости, тяжесть переносится с пятки на носок, дыхание — неравномерное, смесь усталости и раздражения. Джули. И ещё одно: глухое урчание мотора внедорожника, остановившегося минутой раньше у дома, как будто тяжелый зверь подкатил к бордюру и затих. Ровный, почти всегда чуть приглушённый ритм сердца. Фрэнк. Мэтт уже знал, что Джули вернётся не с Айви. Знал ещё тогда, когда мотор чужой машины подкатился к их дому, а не привычный, чуть хрипящий двигатель тачки Айви. Знал по тому, как глуше хлюпнули её кеды по лестничной площадке — медленнее, чем обычно после «весёлого» дня. Он не стоял прямо у двери. Нет. Он был в гостиной, в полушаге от дивана, облокотившись рукой о спинку, боком к коридору. Слухом «смотрел» на происходящее с другой стороны стены. Ключи лязгнули о замок, тихий скрип двери — и влажный воздух снаружи хлынул в квартиру.
Джули прошла внутрь, не сразу прикрывая дверь, как будто собиралась тут же уходить — но всё‑таки захлопнула. Мэтт уловил знакомый запах с порога: её шампунь, прихваченный запахами парка — сладкая вата, попкорн, пыль, кофе — и ещё еле ощутимый след табачного дыма и металла. Он отметил это без вспышки агрессии. Скорее — как факт, который ляжет в общую картину. Не двинулся навстречу сразу. Подождал, пока она сама дойдёт до него по коридору, стягивая кеды, куртку, возясь с молнией. Её сердце приближалось. Шаги — чуть вразвалку, как у человека, который весь день провёл на ногах, а потом ещё ехал в машине, где наконец позволил себе немного расслабиться. Она появилась в проёме — растрёпанная, уставшая, но с живыми, цепкими глазами. Он улыбнулся краем губ.
— Ты дома, — сказал он, как будто это было что‑то, что надо проговорить вслух, чтобы это стало реальностью.
Она фыркнула.
— Кажется, да, — ответила. — Парк аттракционов меня не сожрал, клоуны не зарезали, дети не растерзали. — Сбросила куртку на ближайший стул. — Но я определённо ненавижу человечество сильнее.
Он шагнул ближе, инстинктивно протянул руку — нащупал её рукав, помог снять рубашку, повесил на спинку стула аккуратнее, чем она сама бы это сделала. Пальцами коснулся её плеча, чуть задержался, ощущая под ладонью напряжённую мышцу.
— Голова? — мягко спросил.
— Голова, ноги, душа, вера в будущее, — буркнула она. — Всё болит.
Но он слышал: жива, цела, дышит, шутит. Этого было достаточно, чтобы не начинать с вопросов. Он скользнул рукой к её затылку, слегка притянул к себе, обняв. Не крепко — мягко, но с тем внутренним посылом «я здесь, тебя никто не трогает». Она сама уткнулась носом ему в грудь на секунду, выдохнула — и на вдохе уже отступила, будто боялась задержаться и утонуть.
— Я на кухню, — бросила. — Если ты не против, я сегодня буду лечиться мартини и тоником.
Он вскинул бровь.
— Не помню, чтобы ты записывалась в алкоголички, — отметил, следуя за ней.
Кухня была наполовину в темноте — только небольшой свет от лампы над плитой. Холодильник жужжал басом, посуда в сушилке дышала остатками влаги. Из окна тянуло лёгкой прохладой ночного города. Она открыла холодильник, нащупала бутылку мартини, банку тоника, поставила всё на стол. Достала бокал, рухнула на табурет прямо перед ним, и начала наливать.
— У меня был тяжёлый день, — сказала, не оборачиваясь. — Меня чуть не убили клоуны и дети. — Прикусила губу. — Причём, возможно, одновременно.
Он качнул головой, невольно улыбнувшись.
— Ты сама выбрала этот ад, — напомнил. — Тебя никто не тащил.
— Я выбрала подругу, — поправила она. — Ад шёл в комплекте.
Она поднесла бокал к губам, сделала первый глоток — большой, почти половину сразу. Он услышал, как жидкость перекатывается в стекле, как мышцы её горла работают, как она выдыхает алкоголь. Сделал пару шагов ближе — теперь стоял почти за её спиной, чуть сбоку. Слышал каждый её микродвижение. Слышал ещё кое‑что. Его не отпускала картинка, застрявшая в памяти с утра — недопоцелуй перед дверью, как её губы почти наехали на его, как она не отшатнулась. И ещё сегодня — низкий голос Фрэнка, её лёгкий смешок. Он не был идиотом. Он замечал. И умел складывать. Когда она подняла бокал во второй раз и сделала ещё глоток, он наконец произнёс:
— Не хочешь поговорить, почему ты приехала обратно с Фрэнком, а не с Айви?
Вопрос прозвучал спокойно. Без ноток «где была», «что делала», «почему с ним». Скорее — как осторожное касание к чему‑то, что всё равно уже было в комнате. Она чуть застыла. Потом медленно развернулась к нему на табурете, подняв глаза и сложив на лице самое невинное выражение, на какое была способна. Она наклонилась вперёд, сократила расстояние между ними до опасно малого и прошептала прямо ему в ухо:
— Нет, не хочу.
Тёплое дыхание коснулось его кожи, звук её голоса вибрацией прошёл по слуховому нерву и дальше — в позвоночник. По шее у него пробежала волна мурашек, как от лёгкого электрического тока. Она играла. Он знал это. Она обожала подталкивать его к границе, проверять, насколько крепка его мораль, насколько далеко он готов зайти, чтобы не выглядеть тем самым «правильным скучным братом». И всё же — тело отреагировало быстрее мозга. Пальцы чуть судорожно сжались о край столешницы. Он выдохнул через нос, чуть наклонился вперёд, опираясь обеими руками о столешницу по бокам от неё, как будто огораживал их двоих этим прямоугольным островком от всего остального мира. Он перекрыл ей оба очевидных пути отхода. Не агрессивно. Но ясно обозначив: я здесь, напротив тебя. Я не отступлю от вопроса так просто. Голос у него был всё ещё ровный, но уже с чуть более глубоким оттенком:
— Тогда, может, ответишь на другой? — спросил он. — Что сегодня было, когда ты уходила с Айви?
Конечно, он не мог не спросить. Этот недопоцелуй сидел у него в голове весь день, как зыбкий, но очень яркий кусок плёнки: её губы, его движение вперёд, секунда, когда мир как будто схлопнулся до этого касания. Она глубоко вздохнула, отклоняясь назад вместе с табуретом, позволяя голове запрокинуться. Шея вытянулась, обнажая тонкую линию, пульс под кожей, лёгкий блеск ключиц. Она знала, что он чувствует это всё — даже если не видит глазами. Знала — и использовала.
— М… — протянула она, как будто смаковала ответ, — родственный поцелуй?
Он вскинул бровь.
— Это так теперь называется? — уточнил. — Я пропустил обновление словаря.
Уголок её рта дёрнулся.
— Мэтт, — она опустила взгляд на него, всё ещё откинувшись назад, — что ты хочешь от меня услышать? — Подняла бокал, покрутила в пальцах. Лёд внутри звякнул о стекло. — Это был даже не поцелуй. Это было касание. — Вздохнула. — Да, было приятно. Да, ты мой брат. Да, мне плевать.
Она произнесла это без вызова. Без попытки оправдаться. Просто — как факт: её чувства не укладывались в строгие семейные рамки, и она не собиралась за это извиняться. Он задержал дыхание на полсекунды. «Мне плевать». Он слишком хорошо знал, что значит такое «плевать» в её устах: не отрицание морали, а признание того, что она живёт по другим категориям. Что для неё близость — не «правильно или неправильно», а «истинно и ложно, больно и заживляет». Правда была в том, что ему тоже было плевать. Плевать на чужие определения. Плевать на то, что «так нельзя». Плевать на то, что мир назвал бы это грехом, отклонением, табу. Ему было не плевать только на две вещи: что это она; и что это наконец‑то. Он медленно, чтобы не расплескать её бокал, осторожно вытянул руку и перехватил из её пальцев бокал, поставив его на стол рядом. Свободной рукой поднялся выше — к её подбородку. Пальцы поддели его снизу, мягко, но с ясным намерением: смотри на меня. Он чуть наклонился вперёд, сокращая расстояние между их лицами. Так близко, что он чувствовал её дыхание на своей коже. Слышал, как сердце у неё подскочило на пол‑удара. Он привлёк её к себе ровно настолько, чтобы между ними остался только вопрос. Она сглотнула. Рефлекторно подняла ладони и упёрлась ими ему в грудь — не чтобы оттолкнуть, а чтобы нащупать опору. Ткань его домашней футболки была мягкой, под ней — знакомая, твёрдая мускулатура. Кожа под пальцами была горячей.
— Кто сейчас из нас пьяный? — прошептала она.
Голос едва слышно дрогнул — не от страха, от предвкушения и… да, лёгкой паники. Он улыбнулся. Не «по‑братски». Не своей адвокатской, притворной улыбкой. А по‑настоящему. Тёплой, хищной, уязвимой.
— Видимо, я, — тихо ответил. — Если ты против — просто скажи. И я уйду в свою комнату.
Он сделал паузу, как давая ей реальную возможность отступить. Потом, понижая голос, почти до шёпота:
— Ты нужна мне.
Его пальцы на её подбородке чуть дрогнули.
— Твои объятия. Твои прикосновения. Твой смех. Твои слёзы. — Он сделал вдох. — Твои губы.
Слова вырывались не из головы, а из того самого тёмного места под рёбрами, где у других — страх, а у него — вина и любовь.
— Дай мне, — попросил он негромко, но отчётливо, — хотя бы на секунду забыть, что я Сорвиголова.
Фраза упала между ними тяжёлым, но странно освобождающим грузом. Его лицо оказалось совсем рядом с её. Он двигался медленно, с тем редким для него сочетанием решимости и осторожности, как будто подходил не к женщине, а к алтарю, который сам по себе был запретным, но единственно настоящим. Губы коснулись её губ. Сначала — совсем легко, будто проверяя: выдержит ли она, выдержит ли он. Тёплые, мягкие, чуть шершавые от сухости. Мир на секунду сузился до одной точки соприкосновения. Потом — ещё чуть глубже. Он не бросался, не жадничал. Поцелуй был осторожным, но не холодным. Во всём его теле чувствовался контроль, но контроль человека, который боится не «перейти границы приличий», а сломать что‑то важное. Её мозг на первые секунды просто отключился. «Я целуюсь с братом». Молния. «Это неправильно». Вторая молния. «Это… охуенно приятно». И тут вместо молний вспыхнуло что‑то тёплое, обволакивающее, разом вытесняющее всё остальное. Его запах: кофе, мыло, чуть металла, немного ночного города, который пропитал его кожу навсегда. Его руки — одна всё ещё у неё на подбородке, другая опирается о стол, создавая вокруг неё ощущение кокона. Его дыхание — ровное, но чуть учащённое. Она на секунду закрыла глаза. Позволила себе почувствовать, а не анализировать. Кровь прилила к лицу, к губам. В животе что‑то опрокинулось, как вагон на повороте.
Она ответила — не насыщенно, не отталкивая, а мягко; позволила ему на секунду вести. Её ладони на его груди перестали быть просто опорой и превратились в точку контакта: пальцы легли шире, прижимаясь к ткани. Пятнадцать секунд. Они могли быть как вечность, так и миг. Потом она сама оторвалась. Не рывком, а аккуратно, чуть откинувшись назад, чтобы воздух снова вошёл в лёгкие. Голова чуть закружилась — то ли от алкоголя, то ли от недостатка кислорода, то ли от всего этого нового. Тепло его тела рядом обжигало — не больно, а сладко. Она глубоко вдохнула и выдохнула, прикасаясь взглядом к его лицу — к чуть приоткрытым губам, к чёткой линии скул, к парадоксально мягкому выражению глаз.
— Это было… — начала она, с трудом подбирая слова, — очень странно. — Уголок его губ дёрнулся. — Очень приятно, — продолжила, чуть поднимая подбородок, как будто вызывая кого‑то на спор. — И очень необычно. — Коротко усмехнулась. — Знаешь, я не каждый день целуюсь с братом, как будто он и не брат мне вовсе.
В этом «как будто» прозвучало куда больше, чем она, возможно, хотела выдать. Она отвела взгляд на стол, на свой бокал, на капельку мартини, стекающую по стеклу.
— Теперь, — добавила она, уже с привычной ехидцей, — оба будем в церковь ещё месяц каждый день ходить. Отмаливать грехи.
Он неожиданно рассмеялся — по‑настоящему, тёплым, свободным смехом, которого она не слышала от него… слишком давно. Этот смех звенел как разрушение оков.
— Думаешь, у нас только этот пункт в списке грехов? — чуть хрипло ответил он. — Мы там на полжизни вперёд висим.
— Ну, хотя бы будет чем заняться на исповеди, — отозвалась она. — А то всё одно и то же: «отец, я снова обозвала кого‑то мудаком».
Смех разрядил плотное напряжение в воздухе, но не стёр того, что только что произошло. Он отпустил её подбородок, чуть отступил на шаг, давая ей физическое пространство. Не потому, что передумал или испугался — а чтобы не захватить больше, чем она готова отдать в этот момент. Она на автомате потянулась к бокалу, обхватила его пальцами, сделала глоток. Алкоголь пошёл по горлу теплом, накладываясь на уже имевшееся тепло от поцелуя.
— Так, — выдохнула она. — Это точно не вписывается ни в один мой предыдущий жизненный сценарий.
— Уверена? — мягко спросил он. — С твоим набором сценариев я бы не был так категоричен.
Она фыркнула.
— Ни в одном из моих фанфиков, — уточнила, — не было главы, где «героиня сосётся со своим братом». — Сделала паузу. — Хотя, учитывая, что я читала на этом свете, — уверена, есть такие разделы и жанры.
Он усмехнулся.
— Мы можем обойтись без тегов, — сказал. — Это не история для чужих глаз.
Она на секунду задержала на нём взгляд.
— Не боишься? — спросила вдруг. — Не того, что мы сделали. А того, что я… принимаю это так спокойно?
Он выдохнул.
— Боюсь, — честно ответил. — Всего боюсь. — Сжал пальцы в кулак на столешнице. — Но больше боюсь, что однажды ты уйдёшь и ничего этого не будет. Ни поцелуев. Ни объятий. Ни твоего голоса в этой квартире.
Она замолчала. Где‑то в глубине глаз блеснуло что‑то влажное, но она не дала этому подняться выше. Она только кивнула — коротко, резко, будто утверждала что‑то внутреннее.
— Я не уйду, — тихо сказала она. — Не так. Не просто. — Уголок губ дрогнул. — Я слишком люблю тебя.
Он усмехнулся — с благодарностью и облегчением, которое не скрывал. Она, уже чуть мягче, встала с табурета, взяла бокал и прошла в гостиную, оставив его на секунду одного на кухне — с его мыслями, его дыханием, его работающим в полную мощность слухом, который зафиксировал каждое её слово, как запись на плёнку. Гостиная встретила её полутёмной тишиной. Лишь слабый свет уличных фонарей пробивался через щели жалюзи, рисуя полосы на полу и мебели. Диван — их вечный остров спасения — манил. Она плюхнулась на него, поджав ноги, поставила бокал на низкий столик перед собой. Спина утонула в подушках, голова чуть завалилась назад. В тишине слышался приглушённый шум с улицы: проехала машина, где‑то вдалеке лаяла собака, какой‑то сосед включил телевизор слишком громко на пару секунд, потом убавил. Мэтт вошёл в гостиную следом за ней — шаги мягкие, уверенные. Он остановился возле дивана, слегка наклонив голову.
— Теперь готова поговорить? — спросил.
В голосе было меньше допроса, чем простого: «я здесь, если ты хочешь».
Она усмехнулась, подтянув одно колено ближе к груди, обняв его рукой.
— Так вот в чём дело, — произнесла. — Ты сделал это, чтобы разговорить меня? — Косо посмотрела. — Решил: «поцелую сестру, и она расколется»?
Он покачал головой.
— Нет, — сказал спокойно. — Я сделал это, потому что давно хотел. — Потом, слегка криво улыбнувшись: — А если это ещё и заставит тебя быть честнее со мной — я не против бонуса.
Она чуть шире улыбнулась.
— Ладно, — признала. — Засчитано. В твою пользу.
Он опустился на диван рядом — не вплотную, оставив между ними символические пару десятков сантиметров. Но атмосфера уже не позволяла считать эту дистанцию настоящей. Он распластал руку по спинке дивана — так, что если бы она чуть откинулась в сторону, то оказалась бы у него под локтем. Не обнимал. Просто… был рядом.
— Расскажешь? — мягко повторил он. — Почему Фрэнк? Почему ты так устала? Как прошёл этот день?
Она вздохнула.
— Парк был как всегда, — сказала. — Сладко, громко, мерзко. Айви в восторге, дети в экстазе, я — на нервах. — Сделала глоток мартини. — Клоунов, кстати, было меньше, чем я предполагала, но всё равно появились. — Фыркнула. — Фрэнк, конечно, ржал, когда я про это рассказывала.
— Он был там всё время? — уточнил Мэтт.
Она задумалась на секунду.
— Думаю, да, — ответила. — Или почти. Я его заметила не сразу. Сначала — просто толпа, лица, дети, чертовы аттракционы. Потом — в каком‑то углу зрения — его. — Опустила глаза на бокал. — Стоит себе, смотрит. Как будто пришёл посмотреть, как живут нормальные люди.
— Для него это тоже редкость, — заметил Мэтт.
— Ага, — кивнула. — Для нас обоих.
Она ещё чуть отпила, покатав на языке вкус алкоголя.
— Он подошёл ко мне, когда я уже еле ногами шевелила, — продолжила. — Сел на лавку. Почти вплотную. — Усмехнулась. — Я бы в другой ситуации отодвинулась. Но после детей и криков — это было самое безвредное, что со мной произошло за день.
Мэтт слушал внимательно. Не только ушами. Он слышал, как меняется её дыхание, когда она говорит о Фрэнке. Как в голосе появляется странное, мягкое напряжение. Не такое, как при упоминании случайных парней, баров, даже не такое, как когда она говорила о Карателе абстрактно. Там было больше.
— Мы просто… сидели, — сказала она. — Он смеялся над моими страхами. Я злилась. Обняла его. — Пальцем провела по краю бокала. — Поцеловала в щёку. Сказала, что для меня он всё ещё человек.
Она произнесла это чуть тише. Мэтт внутренне дёрнулся. Не от ревности, не от злости. От того, насколько щедро она раздаёт людям то, чего так мало у него самого: принятие.
— И? — мягко подтолкнул.
— И всё, — пожала плечами. — Потом я начала умирать от головной боли. Айви не вытащишь из парка, пока она все карусели не перепробует. — Криво улыбнулась. — Я попросила её остаться. А сама пошла на выход. — Подняла глаза. — Там меня уже встретил Фрэнк. Довёз домой. Просто… подвёз.
Он кивнул. Где‑то в глубине у него кольнуло старое, знакомое чувство небезопасности: «она проводит слишком много времени с мужчиной, который привык решать проблемы через убийства», но одновременно — тёплая, странная благодарность за то, что этот мужчина сегодня был рядом, когда он сам не мог.
— Ты ему доверяешь, — сказал Мэтт, не как вопрос, а как отражение.
— Я не умею до конца доверять людям, которые стреляют в головы, — честно ответила она. — Но… — Сделала паузу. — Я доверяю Фрэнку ровно настолько, насколько он даёт мне это сделать. — Улыбнулась уголком губ. — И ровно настолько, насколько я доверяю тебе. — Быстро добавила, чтобы разрядить: — То есть где‑то на уровне «если я вляпаюсь в очередное дерьмо, вы оба приедете и будете орать, а потом вытаскивать». Он выдохнул, позволив себе лёгкую улыбку.
— Звучит как здравая система безопасности, — сказал. — Один орёт про закон, другой — стреляет.
— А я посередине, — хмыкнула она. — Пишу фанфик по этой сцене.
Он чуть склонил голову.
— О чём будет фанфик? — спросил, подыгрывая.
Она покосилась, усмехнувшись шире.
— Один слепой адвокат, который слишком сильно любит свою сестру, — начала, загибая пальцы. — Второй — бывший морпех, который думает, что стал чудовищем. — Волосы чуть упали ей на лицо, она заправила прядь за ухо. — И между ними — она. — Пожала плечами. — Которая любит обоих. Каждого по‑своему. И целует тоже каждого по‑своему.
Он молчал. Слова «слишком сильно любит свою сестру» повисли между ними аккурат там, где всё ещё стоял привкус недавнего поцелуя. Она посмотрела ему прямо в лицо.
— Ты ведь сделал это не случайно, — тихо сказала. — Не потому, что «так вышло», не потому, что «траектория не туда пошла». — Наклонила голову. — Ты знал, что делаешь.
Он не отводил взгляда. Внутри у него было странно спокойно. Он принял это решение задолго до этого вечера.
— Да, — ответил он. — Я знал. — Голос стал более низким. — Я не хочу больше притворяться, что люблю тебя только как… «правильно». Она не шевельнулась. Только пальцы на стекле бокала чуть сильнее сжались.
— И меня это, — спокойно сказала она, — нисколько не пугает. — Сделала паузу. — Потому что я чувствую то же самое.
Он вдохнул. И выдохнул. Он протянул руку — не к бокалу, не к её плечу. А просто положил ладонь напротив, на спинку дивана чуть ближе. Жест: «если хочешь — придвинься». Она сделала глоток, поставила бокал, взяла подушку, подложила под бок и, не делая из этого театра, чуть сдвинулась в его сторону, позволив своему плечу коснуться его груди. Он обнял её. Просто. Спокойно. Не как ребёнка, не как «просто» сестру — как женщину, которую держишь рядом так, будто это — твой единственный способ сказать всё сразу. Она позволила себе расслабиться. Опёрлась затылком ему о плечо, вдохнула его запах. Внутри боль от шума дня, от клоунов, от парка, от Фрэнка, от целого мира чуть отступила.
— Знаешь, что самое интересное? — пробормотала она, уже чуть в сторону шутки, но с правдой в глубине.
— Что? — отозвался он, поглаживая большим пальцем её плечо, вычерчивая незаметные, маленькие круги по ткани её футболки.
— Что сколько бы я ни врала миру про себя — про свой опыт, про то, с кем и как я была, — ты всё равно всегда видишь больше, чем я сказала, — медленно произнесла. — И всё равно хочешь быть ближе.
Он усмехнулся себе под нос.
— А ты думаешь, я лучше? — возразил. — Считаешь, я не вижу, как ты тонешь под своей работой, под своими делами, под Сорвиголовой, а всё равно приходишь и обнимаешь?
Она тихо засмеялась.
— Ага, — сказала. — И всё это — без права на мораль. — Выдохнула. — Добро пожаловать в грех, Мэтт.
Он чуть крепче сжал её.
— Спасибо, что ты в нём со мной, — ответил.
И в этот момент ни Мэтта, ни Джули не пугала ни церковь, ни чужие взгляды, ни чужие определения. Они сидели в полутьме своей гостиной — адвокат и его сестра, Сорвиголова и та, кто держит его за руку, когда маска снята, — и впервые за долгое время честно признавались хотя бы себе: что их связь давно переросла слово «семья» в бытовом смысле, что она стала чем‑то глубже, темнее, опаснее, но и — единственным местом, где они оба чувствовали себя целыми. За окном гудел город, где‑то внизу проехала машина, вдалеке закричали подростки, кто‑то хлопнул дверью. Жизнь продолжала свою бесконечную карусель. А здесь, на их диване, время на секунду застыло. И, как ни парадоксально, именно в этой тёмной, странной, запретной близости им обоим было легче дышать, чем где‑либо ещё.
