Маленькая любовь древнего вампира

Санкт-Петербург. Город, окутанный влажными туманами Невы, дышал ароматом цветущей сирени и неясным предчувствием грядущих перемен. Под покровом этой таинственной атмосферы, в самом сердце империи, хранилась одна древняя и мрачная тайна. Александр Христофорович Бенкендорф, глава Третьего отделения, чье имя вызывало одновременно трепет и почтение, был не просто человеком власти. Он принадлежал к роду, чьи корни уходили в седую старину, роду, чья сила черпалась не только из государственных рычагов, но и из самой сути бытия. Вампир, чья вечная молодость и острый, как клинок, ум служили на благо империи, он привык получать все, чего желал. Но судьба, как известно, любит испытывать даже самых могущественных. В один из промозглых осенних вечеров, на пышном балу у графа Орлова, его взгляд, привыкший выискивать угрозы и слабости, замер на ней. Ангелина. Юная, хрупкая, словно сотканная из лунного света и утренней росы. Ей было всего шестнадцать, но в ее глазах, цвета летнего неба, таилась мудрость, недоступная многим. Она была дочерью помещика, чье состояние не шло ни в какое сравнение с безграничными богатствами Бенкендорфа, но в ее присутствии он почувствовал себя иначе. Не как владыка, повелевающий судьбами, а как смертный, впервые увидевший истинный свет. Он, привыкший к раболепию и страху, был обезоружен ее искренней, непринужденной вежливостью. Ангелина, несмотря на юный возраст, обладала редким тактом. Она отвечала на его вопросы с учтивостью, но в ее взгляде не было ни тени восхищения, ни намека на влюбленность. Ее сердце, как он вскоре узнал, принадлежало другому. Шум бала стих, уступив место тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине. Бенкендорф, облаченный в строгий мундир, стоял у окна, наблюдая за падающими снежинками. Ангелина, в легком голубом платье, сидела в кресле, перелистывая страницы книги. — Вы так задумчивы, господин Бенкендорф, – произнесла она, не отрывая взгляда от строк. Александр Христофорович обернулся. — Я размышляю, прощу прощения если заставил почувствовать себя одинокой. — со слабой улыбкой извинился мужчина — о чем же вы так задумались ваше сиятельство? — О том, как быстротечна жизнь, и как мало времени у нас есть, чтобы оставить свой след. — спокойно ответит тот хмыкнув. — Я лишь читаю стихи, господин Бенкендорф, – ответила она, и в ее голосе прозвучала легкая грусть. — Стихи человека, чьи слова способны зажечь огонь в душе. — И кто же этот человек?... – спросил вампир, чувствуя, как в нем пробуждается нечто давно забытое – ревность. Бенкендорф замер. Пушкин. Изгнанник. Поэт, чьи слова, как яд, проникали в умы и сердца. Он знал, что Ангелина читает его стихи, но не предполагал, что это так глубоко ее трогает. — Вы восхищаетесь им? – спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Но это получалась к удивлению отвратительно. Он вампир видевший многое не мог сдержать эмоций. — Я восхищаюсь его гением, – ответила Ангелина, и в ее глазах зажегся огонек. — Его смелостью говорить правду, даже когда это опасно. Его умением видеть красоту в самых обыденных вещах. Его страстью к жизни, несмотря на все ее невзгоды. — Страстью к жизни, которая привела его в ссылку, – холодно заметил Бенкендорф. — Но разве ссылка может погасить истинный огонь? – возразила Ангелина, ее голос стал тверже. — Разве не вдали от суеты, в тишине, рождаются самые пронзительные строки? Он пишет о свободе, о любви — о чем вы говорите, ma chère? – голос Бенкендорфа стал ниже, в нем прозвучала сталь. – Свобода? Любовь? Это лишь иллюзии, которые разрушают порядок. Порядок, который я призван хранить. Ангелина отложила книгу, ее взгляд стал серьезным, но не испуганным. — А разве порядок, построенный на страхе и молчании, может называться порядком, Ваше Сиятельство? Пушкин пишет о том, что волнует каждого человека, о том, что делает нас живыми. Он не боится говорить о том, что чувствует, даже если это идет вразрез с общепринятым. — Чувства, ma chère, – усмехнулся Бенкендорф, – это слабость. А слабость – это угроза. Я вижу угрозы, которые вы, юная девушка, еще не способны осознать. Слова этого поэта, как вы их называете, могут посеять смуту, разжечь бунт. Бенкендорф подошел к ней вплотную. Его взгляд, обычно холодный и проницательный, теперь был полон странного, неведомого ему прежде смятения. Он видел перед собой не просто юную девушку, а воплощение той самой жизни, той самой страсти, которую он, будучи бессмертным, давно утратил. — Вы наивны, Ангелина, – прошептал он, его голос был почти ласков, рука облаченная в белую перчатку коснулась девичьей щёки — Мир не так прост, как вам кажется. Идеалы, о которых вы говорите, часто оборачиваются кровью и слезами. А надежда… надежда – это самое опасное заблуждение. — Но без надежды нет смысла жить, – ответила она, не отводя взгляда. Тут же убрав руку вампира со своей щёки — Без веры в лучшее, без стремления к свету, мы становимся лишь тенями. А Пушкин… он дарит свет. Он заставляет верить. Граф устало вздохнул убрав покорно руку после нагнувшись по ближе блиснул своими красными очами слабая улыбка появилась на его лице — вы маленькая бунтарка mon petit coeur.