Tears

Проснулись они оттого, что за окном было неестественно светло. Ваня приоткрыл один глаз, потом второй и сел на диване, щурясь. Снег валил стеной, залепив окно почти до половины, и комната купалась в белом, рассеянном свете. — Метель, — пробормотал он хрипло. — Сереж, смотри, метель. Сережа пошевелился рядом, зарылся носом в подушку и недовольно замычал. — Я хочу спать, — сказал он в подушку. — И вообще, сегодня праздник. Можно поспать подольше. Ваня замер. Сердце сделало кульбит. Праздник. Двадцать восьмое января. День рождения Сережи. — Ой, — выдохнул Ваня. — Я совсем забыл! — Я знаю, — Сережа приподнял голову и посмотрел на него с хитрой улыбкой. — Ты не умеешь врать. Я видел, что ты ничего не готовил. — Но я... — Ваня растерялся. — Я хотел! Я думал! — Да ладно, — Сережа притянул его к себе и поцеловал в висок. — Мне не нужны подарки. Мне нужен ты. Ваня почувствовал, как уши заливаются краской. Ему стало стыдно. Почти неделю они жили вместе, а он даже не подумал о дне рождения. Как так можно? Он резко встал с дивана, натянул джинсы и направился к выходу. — Ты куда? — удивился Сережа. — Я сейчас, — сказал Ваня и скрылся в прихожей. Он натянул куртку и выбежал в подъезд. Снег на улице был по колено, ветер завывал, но Ваня упрямо побрёл к магазину. Он знал, что у него есть немного денег — мама оставила на обеды. Он купит торт. Самый красивый, какой найдёт. И, может быть, свечи. И ещё... он не знал. Всё, что можно. В магазине он метался между рядами. Торт был только один — шоколадный, с кремовыми розами. Ваня схватил его, прихватил упаковку маленьких свечей и коробку сока. А потом его взгляд упал на стенд с открытками. Он долго выбирал. Перебрал десяток, пока не нашёл ту, где был нарисован белый медведь на льдине и подпись: «С днём рождения! Ты — мой свет». Ваня улыбнулся и взял её. Домой он вернулся продрогший, с мокрыми волосами и красным носом. Торт он держал в руках, как самую большую ценность в мире. — Я вернулся! — крикнул он с порога. Из кухни донеслось шипение. Ваня заглянул туда и увидел Сережу, стоящего у плиты в одних джинсах и фартуке. На плите кипела кастрюля. — Ты тоже готовишь, — выдохнул Ваня, растерянно глядя на торт в своих руках. — Ты же убежал, — Сережа пожал плечами и усмехнулся. — Я решил, что ты принесёшь сладкое, а я сделаю что-то горячее. Картошка с грибами. Будешь? Ваня поставил торт на стол и обнял Сережу — прямо в фартуке, прямо на кухне, где пахло грибами и теплом. — Я люблю тебя, — сказал он в плечо. — Ты же знаешь? — Знаю, — Сережа обнял его в ответ и поцеловал в мокрую макушку. — Ты мокрый. Иди переоденься. Ваня пошёл в комнату и переоделся в сухое. Когда он вернулся, Сережа уже накрывал на стол — две тарелки, вилки, две чашки для чая, торт посередине. Он поставил свечи — ровно двадцать одну — и зажёг их. — Загадывай желание, — сказал Ваня, глядя на огоньки. Сережа посмотрел на него через пламя свечей, и в его глазах было что-то бесконечно нежное. — Я уже его загадал, — тихо сказал он. — Всё сбылось. Он задул свечи. Они поцеловались — легко, прерывисто, будто первый раз. Потом ели картошку, торт, пили чай и говорили о чём-то простом — о том, как за окном метель, как скоро Сереже уезжать, как Ваня будет к нему приезжать, как они будут жить. — Смотри, — Ваня вдруг поднял руку, которая несколько дней назад была в бинтах. Он размотал их утром, когда проснулся, и под ними была ровная, бледно-розовая кожа. Рваные края затянулись, почти сравнялись с остальной кожей, только тонкие белые линии напоминали о том, что было. — Почти зажили. Смотри. Сережа взял его руку и провёл по ней пальцами. Легко, почти невесомо. — Хорошо, — сказал он. — Теперь ничего не напоминает? — Только ты, — ответил Ваня. — Ты напоминаешь, что я живой. Они сидели и смотрели друг на друга. Метель за окном всё не унималась, но в комнате было тепло и уютно. День рождения Сережи прошёл тихо — без шумных гостей, без салютов. Только вдвоём. И это было лучшее, что могло случиться. --- К ночи метель стихла. Снег перестал валить, и за окном повисла холодная, ясная тишина. Луна светила в окно, серебрила комнату, и в этом свете всё казалось каким-то волшебным, чужим. Они лежали на диване, укрытые пледом, и смотрели в потолок. — Сереж, — тихо сказал Ваня. — М? — Я боюсь, что ты уедешь. Сережа повернулся на бок и положил руку на живот Вани, поверх одеяла. — Не бойся, — сказал он. — Я же сказал: я вернусь. Я всегда буду возвращаться. Ваня посмотрел на него. Луна светила на лицо Сережи, делая его черты резче, глаза — тёмными, губы — чёткими. — Я хочу, чтобы ты остался. — Ваня сел и скинул одеяло. — Сейчас. Навсегда. Сережа тоже сел. Он смотрел на Ваню, и в его глазах была какая-то тень, вопрос. Он не знал, правильно ли то, что он хочет сделать. Он не хотел спешить, не хотел нарушать что-то хрупкое, что они построили. — Вань, — мягко начал он. — Ты уверен? Ваня кивнул. Его лицо было бледным в лунном свете, но глаза горели. В них не было страха — только решимость, только желание быть ближе, стать единым целым. Ваня подошёл к нему, и Сережа осторожно взял его за руки. Он смотрел на него, как на что-то невероятно ценное — как будто боялся сломать одним движением. — Ты уверен? — ещё раз спросил он, хотя уже знал ответ. — Да, — выдохнул Ваня. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Не хочу ждать. Сережа притянул его к себе за талию, и их поцелуй начался медленно — будто они пробовали друг друга заново, будто в первый раз. Губы Сережи были мягкими, тёплыми, и он целовал Ванины губы так, словно читал по ним что-то важное. Ваня ответил, сначала робко, а потом всё смелее, запуская пальцы в волосы Сережи, притягивая его ближе. Сережа провёл ладонью по спине Вани, по рёбрам, чувствуя, как тот дрожит — от холода, от волнения, от желания. Пальцы Сережи скользнули под край футболки Вани, коснулись горячей кожи, и Ваня выдохнул ему в губы: — Холодно... — Я согрею, — прошептал Сережа. Он медленно стянул с Вани футболку, оголяя его плечи, грудь, живот. Луна светила в окно, и в её свете кожа Вани казалась бледной, почти фарфоровой. На запястьях виднелись тонкие белые линии — шрамы, которые почти зажили. Сережа поцеловал их, легко провёл губами по каждому следу, и Ваня вздрогнул — не от боли, а от нежности, от того, как бережно к нему прикасались. — Ты красивый, — сказал Сережа, глядя на него снизу вверх. — Ты знаешь? Ваня помотал головой, но не мог отвести взгляд от Сережиных глаз — тёмных, глубоких, в которых горело что-то первобытное и в то же время бесконечно нежное. Сережа уложил его на диван. Плед сполз на пол. Ваня лежал на спине, и в лунном свете его тело казалось уязвимым и открытым. Сережа навис над ним, опираясь на руки, и смотрел на него долго, изучающе, будто запоминал каждую черточку. — Я тебя не сломаю, — сказал он тихо. — Я буду очень аккуратным. Обещаешь говорить мне, если что-то не так? Ваня кивнул. Горло перехватило, и он не мог вымолвить ни слова. Только смотрел на Сережу снизу вверх, доверяя ему всего себя. Сережа наклонился и поцеловал его в шею. Медленно, почти лениво, чувствуя, как бьётся пульс под его губами. Он целовал кожу, чуть покусывал, оставляя влажные следы. Ваня выгнулся, приоткрыл рот, и из его горла вырвался тихий, сдавленный стон. — Сереж... — выдохнул он. — Я здесь, — шепнул Сережа, не останавливаясь. — Я рядом. Чувствуешь? Он спустился ниже — к ключицам, к груди. Кончиками пальцев провёл по соску, и Ваня дёрнулся, словно от электрического разряда. Сережа усмехнулся, повторил движение уже языком, и Ваня выгнулся дугой, вцепившись в плечи Сережи. — Тише, тише, — Сережа поцеловал его в живот, в то место, где мышцы напрягались от каждого прикосновения. — Мы не торопимся. Он расстегнул джинсы Вани — медленно, пуговица за пуговицей, и Ваня смотрел на его руки, заворожённый этой неторопливостью. Когда Сережа стянул с него джинсы и бельё, Ваня почувствовал, как воздух комнаты коснулся его кожи, и задрожал — не от холода, а от осознания, что сейчас произойдёт что-то важное. — Ты дрожишь, — сказал Сережа. — Я не боюсь, — выдохнул Ваня. — Я просто... я хочу этого. Очень. Сережа улыбнулся, наклонился и поцеловал его в губы. Глубоко, влажно, с языком, и Ваня ответил ему, забыв о том, как дышать. А руки Сережи тем временем скользнули по его бёдрам, потом ниже, и когда пальцы коснулись самого чувствительного места, Ваня всхлипнул прямо в поцелуй. — Хорошо? — спросил Сережа, отрываясь от губ. — Да... — выдохнул Ваня. — Да, не останавливайся, пожалуйста. Сережа прикусил губу, глядя на то, как Ваня реагирует на его прикосновения. Он видел, как краснеет его кожа, как учащается дыхание, как сжимаются и разжимаются пальцы на простыне. Он двигался медленно, плавно, изучая каждую реакцию Вани, запоминая, где тот выгибается сильнее, где задерживает дыхание, где шепчет его имя. Ваня не мог сдержать стонов. Они вырывались из него, тихие, рваные, когда Сережа ускорял темп, когда его пальцы находили самые чувствительные точки. Он вцепился в плечи Сережи, впился ногтями в кожу, оставляя красные полосы, и Сережа, кажется, был рад каждому следу. — Я тебя хочу, — прошептал Сережа, наклоняясь к его уху. — Ты представляешь, как я тебя хочу? Я все эти дни думал только о тебе. О том, как ты лежишь рядом, как пахнет твоя кожа, как ты улыбаешься во сне. Ваня всхлипнул, прижимаясь к нему всем телом. — Тогда возьми меня, — сказал он, глядя в глаза Сереже. — Пожалуйста. Сережа кивнул. Он потянулся к тумбочке, взял тюбик с кремом — они купили его для рук, но сейчас он пригодился для другого. Он нанёс немного на пальцы и снова коснулся Вани, но теперь уже иначе, медленно вводя палец внутрь. Ваня дёрнулся, зажмурился, но не сказал ни слова — только сжал зубы и выдохнул. Сережа замер. — Больно? — Немного, — честно сказал Ваня. — Но продолжай. Я хочу. Только… медленно. Сережа двигался осторожно, привыкая к телу Вани, давая ему время адаптироваться. Он целовал его плечи, шею, грудь, шептал что-то успокаивающее, пока Ваня не расслабился, пока его дыхание не стало ровнее, а тело — податливее. Когда Сережа вошёл в него полностью, они оба замерли на мгновение. Ваня смотрел на него широко открытыми глазами, и в них были и боль, и удивление, и счастье. Сережа замер, давая ему привыкнуть, и ждал, пока Ваня сам не кивнул: — Можно. И тогда Сережа начал двигаться. Плавно, глубоко, ритмично. Он видел каждую эмоцию на лице Вани, слышал каждый его вздох, чувствовал, как тот сжимается вокруг него, и это было больше, чем просто физическое наслаждение — это было единение двух людей, которые нашли друг друга и не хотели отпускать. Ваня вскоре перестал сдерживаться. Он кричал, почти плакал, сжимая плечи Сережи, выгибаясь ему навстречу, ловя каждое движение. Ему казалось, что он растворяется — в тепле, в свете, в Сереже. Внутри него нарастало что-то огромное, неизбежное, и когда пик настиг их одновременно, Ваня закричал — громко, отчаянно, счастливо, — а Сережа сжал его в объятиях и прошептал в самое ухо: — Я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя, Ваня. Навсегда. Они лежали, обессиленные, переплетённые, мокрые от пота и слёз. Ваня дрожал мелкой дрожью, и Сережа укрыл его пледом, прижал к себе так крепко, как только мог. — Ты как? — спросил он, целуя его в макушку. — Я… — Ваня запнулся, потому что слова застревали в горле. Он чувствовал боль, но знал, что она пройдёт. А то, что останется — это то, как Сережа смотрел на него, как прикасался к нему, как шептал его имя. — Я счастлив, — выдохнул он наконец. — Я никогда не был так счастлив. Сережа улыбнулся, уткнувшись носом в его волосы. — Я тоже, — сказал он. — С днём рождения меня. Ваня тихо рассмеялся, уткнувшись лицом в грудь Сережи. Луна светила в окно, и снег за окном искрился под её светом. Всё было тихо, спокойно, правильно. Они лежали, обнявшись, слушая, как стучат их сердца, и никуда не торопились. У них было ещё два дня до тридцатого января. И они собирались прожить их так же — вместе, тепло, нежно и бесконечно сильно.