Его ужасные трусы

      Общий выходной в их графиках выглядел как ошибка системы.       Сакура раза три проверила настенный календарь в кухне, потом расписание дежурств, потом свой почерк в блокноте. Настоящий выходной. Без совещаний, без «срочно нужно подписать», без пациентов, которые «я только спросить».       И, главное, у него тоже.       — Сакура, — пробормотала она себе под нос, перекладывая подушки на диване уже в третий раз, — ты ведёшь себя как идиотка. Как будто к тебе придет не Хокаге, а… ну да, мужчина, который тебе нравится. Очень нравится. Сильно. Слишком.       Подушка встала на место, она отошла на шаг, прищурилась. Нормально. Почти. Можно ещё расправить плед… Она дёрнула его, расправила уголки и тут же сама фыркнула:       Да кому вообще есть дело до угла пледа, Сакура? Успокойся. Он придет сюда есть и смотреть кино, а не угол пледа оценивать.       В голове сразу всплыла картинка: Какаши в своей мантии Хокаге, со скучающим выражением лица, каким он слушает доклады. Она в строгом халате докладывает ему цифры по вакцинации, по диспансеризации, по чему угодно. Каменное лицо, короткое «понятно, продолжайте», а под мантией та самая футболка с надписью «Girl Power» и розовый котик.       Она бы никогда не поверила, если бы не видела своими глазами.       Тогда, несколько недель назад, он пришёл к ней «по-человечески», с пакетом продуктов и пивом. В пакете оказались паста, помидоры, сыр… и футболка цвета радиоактивного лайма с надписью «I paused my game to be here». Хокаге. На его уровне лица это не читалось вообще никак. На уровне футболки было слишком громко.       И, всё равно, она умудрилась ему признаться.       — Ты мне нравишься, вот я и... вот...       Прямо так, на её кухне, когда он зашёл без АНБУ, просто посмотреть фильм. Она выдала признание и потом трое суток ходила с ощущением, что её язык — это отдельное от неё существо, которое нужно лишить лицензии.       Он тогда чуть задержал на ней спокойный взгляд. Только в уголке губ что-то едва заметно дёрнулось.       — Я заметил. Это трудно не заметить.       С тех пор началась одна суета. Встречи, проверки, совещания, в которых он опять становился недосягаемым. Увидеть его получалось либо в Резиденции, либо в коридоре, где он шёл быстро, с папкой под мышкой. Никаких тебе «встретимся вечером», никаких «давай погуляем или потренируемся». Они будто договорились проживать эту странную зарождающуюся близость в осколках времени.       И вот, наконец, один общий выходной. Официально согласованный с Шикамару, между прочим.       Сакура стояла в середине комнаты с кружкой чая и улыбалась в пустоту, как последняя идиотка.       Так. План действий. Первое: не уронить на него еду. Второе: не сказать ничего про его футболки. Третье… не смотреть на него, как на объект клинического исследования. Всё. Минимум.       Звонок в дверь прозвучал слишком громко, или это у неё сердце шарахнулось в горло. Сакура поставила кружку, что она чуть не опрокинулась, выдохнула и пошла открывать.       На площадке стоял Какаши. Без мантии, в штанах и жилете, с холщовой сумкой в руке. С тем самым сдержанным и скучающим лицом, будто он только что вышел с совещания. Только волосы чуть растрёпаны ветром, но глаза мягче, чем в кабинете.       — Привет, — сказал он.       — Привет, — отозвалась Сакура, и голос у неё предательски пискнул на последнем слоге. — Проходи.       Он вошёл, привычно аккуратно поставил обувь к стене, повесил жилет. Сумку просто поставил у дивана.       Сакура глазом зацепилась за край знакомой ткани, торчащей из сумки.       Футболка. Конечно.       Не смотри. Не смотри. Тебе же всё равно, в чём он будет сидеть. Тебе всё равно, да? Конечно. Конечно, Сакура, ты же взрослый человек, главный врач, ты не…       — Я прихватил кое-что, — спокойно сказал Какаши, вытаскивая из сумки упаковку пасты и банку томатов. И, да, футболку. На этот раз чёрную. НОРМАЛЬНУЮ. Сакура почти вздохнула с облегчением, пока не увидела принт.       На груди у футболки белыми буквами красовалось: «Trust me, I’m a professional» и внизу маленький мультяшный стетоскоп.       Сакура мысленно повалилась на пол.       Конечно. Конечно. Почему бы нет. Почему бы Хокаге не ходить с надписью «Доверься мне, я профессионал», когда он приходит к своей девушке. Господи, Сакура, сделай вид, что тебе всё равно. Тебе всё равно. Нет, тебе не всё равно, но сделай вид.       — Символично, — вырвалось у неё вслух.       Он посмотрел на надпись, потом на неё.       — Подумал, тебе понравится, — сказал он без намёка на усмешку.       В груди стало тепло. Конечно, понравится. И футболка, и то, что он вообще подбирал её с мыслью о ней.       — Понравится, — кивнула Сакура, отводя взгляд. — Давай я… пасту поставлю, а ты можешь переодеться. Футболка вон там, — она махнула рукой в сторону комнаты, — где ты… ну… в прошлый раз оставлял вещи.       Он кивнул, забрал футболку и сумку и ушёл в спальню. За ним мягко закрылась дверь. Сакура осталась на кухне с пачкой спагетти в руках и ощущением, что её внутренний монолог сейчас расплавит мозг.       Так. Он здесь. Он переодевается в моей спальне. Спокойно, Сакура. Ты взрослая женщина. Он же твой сенсей! Ты видела его любым. При смерти на больничном палате, при его инаугурации, когда он выступал с речью, ты видела его… стоп. Ты не видела его в футболке после душа. И не увидишь. Сегодня. Наверное. Надеюсь. Ой, нет, не надеюсь. Господи, заткнись.       Она сунула пасту в кастрюлю, включила плиту, где-то между делом дважды пересолила воду и один раз чуть не уронила крышку. К моменту, когда она услышала его шаги, Сакура поспешно приняла вид человека, который полностью контролировал ситуацию и не разговаривал сам с собой.       Какаши вошёл на кухню уже в той самой футболке и мягких тёмных домашних штанах. Смена образа была почти комичная: Хокаге превратился в просто высокого мужчину с хорошими руками и нелепой фразой на груди.       — Пахнет многообещающе, — сказал он, глядя на кастрюлю.       — Это просто паста, — поспешно отмахнулась Сакура. — Любой сможет.       — Могу устроить контроль качества. У меня, кажется, достаточно компетенций.       Она закатила глаза, не удержавшись от улыбки.       — Ты сейчас этим стетоскопом на футболке мне махать начнёшь?       — Он сам говорит за себя, — парировал Какаши.       И почему-то от этих совершенно простых, сухих фраз у неё внутри всё сжималось и разворачивалось одновременно.       Они ели на кухне, разговаривая о чём-то забавно обыденном: о смешном случае с АНБУ, которые потерялись в поликлинике; о пациенте, который уверял, что у него аллергия на все лекарства, кроме тех, которые рекламировали по телевизору. Между историями всплывали тёплые паузы, насколько тёплыми вообще могут быть паузы с человеком, у которого лицо самого красивого мужчины на свете.       Когда тарелки опустели, Сакура с демонстративным энтузиазмом занялась мойкой.       — Какой план на вечер, доктор? — спросил он, опираясь на дверной косяк. Руки скрестил на груди, футболка с надписью пялилась на неё, как отдельный персонаж.       — Фильм, — сразу ответила она. — Я… скачала несколько. Ну… не скачала. Нашла. Легально, разумеется.       Заткнись, Сакура, он не спецпрокурор, ему всё равно, как ты нашла фильм.       — Несколько? — уточнил Какаши.       — Ну… вдруг тебе не понравится первый. Или второй. Или ты уснёшь.       — Маловероятно. Особенно если ты опять будешь выбирать фильмы, на которых орут, убивают и все страдают.       Она фыркнула.       — Это качественная драматургия.       — Это два часа коллективной истерики.       — Ты сам как коллективная истерика, — сорвалось у неё и только потом дошло, что она сказала. Сакура замерла, обернулась.       Он, кажется, впервые за вечер реально улыбнулся.       — Это комплимент? — уточнил он.       — Я… не… — начала она, почувствовав, как к щекам приливала кровь. — Забудь, я просто… шучу. Иногда. Очень плохо.       — Я заметил, — сказал он. — Мне нравится.       И всё, что она могла сделать, это развернуться обратно к раковине и сделать вид, что вытирает уже сухую тарелку. Если она ещё секунду будет смотреть ему в глаза, то точно что-нибудь выкрикнет из серии «женись на мне немедленно» и сразу же выбросится в окно.       Через полчаса они уже сидели на диване. Свет приглушили, плед аккуратно расправили (гордость хозяйки), на столике стояли чашки с чаем. На экране медленно шёл какой-то фильм про сложных людей, которые делали вид, что у них всё под контролем. Сакура в какой-то момент перестала следить за сюжетом. Всё внимание было в стороне, там, где было плечо Какаши, тепло под его футболкой, размеренное дыхание.       Он сидел близко, достаточно близко, чтобы рука, лежащая между ними, казалась почти общей территорией.       Она чуть сдвинулась, устроившись удобнее, и ощущение его присутствия стало почти физическим. Как стенка, к которой можно прислониться после тяжёлой смены.       Не прислоняйся. Не прислоняйся, ты же опять начнёшь вести себя как идиотка. Просто сиди. Спокойно. Смотри фильм. Там вон люди страдают, будь как они, а не как ты.       Поначалу Сакура честно пыталась смотреть фильм. Минуты три. На четвёртой она уже не помнила ни имени героя, ни вообще, о чём эта сцена. В кадре кто-то кому-то что-то объяснял про судьбу и выбор, а всё, на чём она была способна концентрироваться, это расстояние в два сантиметра между их плечами.       Ну просто… можно же было… не фильм. Можно было просто сидеть и целоваться. Это же нормально, да? Для людей, которым нравится быть друг с другом. Они же… так делают. Иногда. Часто. Всегда. О боже, Сакура, заткнись.       Она осторожно скосила взгляд. Какаши сидел чуть вперёд, локти на коленях, взгляд прикован к экрану. Абсолютная скучающая сосредоточенность. Как на совещании, только без протокола.       Конечно, он смотрит фильм. Конечно. Он, может, специально делает вид, что ему интересно, ведь ты сама выбирала. А ты тут такая: «давай сразу к поцелуям». Молодец. Очень профессионально. Хокаге, который организовывает всю жизнь деревни, и ты, которая не может организовать собственный рот.       Она на секунду представила, как это могло бы выглядеть: просто повернуться, положить ладонь ему на плечо, сказать что-нибудь очень простое и честное. «Можно я тебя поцелую?» Или вообще ничего не говорить.       Представила, и внутри всё сжалось от стыда.       Нет. Нет. Ты потом всю жизнь не сможешь на него смотреть. Вдруг он скажет: «нет». Или, хуже, «позже». Или вообще ничего не скажет, просто посмотрит. Ты умрёшь на месте. Прямо на этом диване. В акте отчаяния.       Сакура нервно сглотнула, вцепившись пальцами в край пледа. Какаши чуть пошевелился, устраиваясь удобнее, и она тут же закаменела, будто её застукали за преступлением, которого она даже не совершила.       На экране кто-то наконец-то кого-то поцеловал. Мягко, красиво, как в кино. Сакура машинально отвернулась от телевизора, чтобы не видеть, потому что одно дело смотреть на чужие поцелуи, другое — ощущать. Мозг шептал в панике: «а ты вообще когда-нибудь решишься?»       Вместо поцелуев у неё получился глубокий вдох, ещё один, а потом она решилась только на максимально безопасное действие: чуть-чуть придвинуться ближе, будто так удобнее сидеть. Плечи перестали быть параллельными линиями и случайно соприкоснулись.       Мир не взорвался. Какаши не отодвинулся. Ничего не сказал, просто чуть расслабился, как будто так и должно быть.       Вот. Вот и достаточно. Сегодня. Маленький шаг. Без идиотских предложений. Без «давай целоваться вместо фильма». Спокойно. Ты же вообще-то умеешь быть спокойной. Иногда. Когда спишь.       Через десять минут голова как-то сама собой нашла место у него на плече. Он не шелохнулся, только дыхание стало ещё ровнее, если это вообще возможно.       Фильм шёл своим ходом. За окном темнело. Сакура боролась со сном, проигрывала и снова боролась. Последняя мысль, которая промелькнула в её голове перед тем, как всё провалилось в тёплую, вязкую темноту, была:       Только бы не храпеть. Только. Бы. Не. Хра…       Она не услышала, как он чуть наклонил голову, чтобы ей было удобнее. Не увидела, как его губы еле заметно дрогнули, когда она во сне тихо фыркнула носом. Не заметила, как он аккуратно перетащил плед повыше, прикрывая их обоих.

***

      Сакура проснулась от какой-то странной тишины.       Сначала она не поняла, где находится. Мягкое, тёплое, плечо под щекой… подушка что ли стала твёрже? Она пошевелилась, и «подушка» вдохнула.       Мозг щёлкнул.       Нет. Нет. Это не подушка. Это Какаши.       Она аккуратно отлепилась от его плеча, и где-то в районе шеи хрустнуло всё, что могло хрустнуть. Тело протестовало против сна в одной позе, но внутренняя истеричка уже полностью проснулась.       Так. Спокойно. Ты просто мирно уснула на человеке. Ничего страшного. Бывает. Люди спят на людях. На миссиях. В дороге. В кино. Почему не на сенсее, правда?       Она осторожно приподнялась на локте.       Плед был где-то далеко, скомканный у неё на талии. Похоже, ночью она честно, как истинный хомяк, выгребла всё тёплое себе, а Какаши остался на милость центрального отопления.       Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая где-то под пледом. Футболка «Trust me, I’m a professional» задралась почти до середины живота, обнажая полоску кожи и сухой, безжалостно аккуратный пресс.       Сакура на секунду зависла.       Так. Вот сейчас, главное, не пялиться. Не пялиться. Ты врач. Ты видела торсы всех форм и размеров. Это просто мышцы. Обычные мышцы. Спокойно… Ого. Ладно, не очень обычные. Но всё равно. Прекрати.       Она попыталась перевести взгляд выше, на лицо, и это была еще более худшая идея. Его красивое лицо было абсолютно спокойным, почти умиротворенным. Шрам, родинка, прямой нос. Все было идеальным.       Пока Сакура, стараясь не шевелиться, попыталась вернуть плед на место, ткань его штанов предательски скатилась ещё на пару сантиметров вниз вместе с её движением. Совсем немного, просто млечная доля сантиметра.       Но этого хватило.       Из-под пояса штанов показалась ярко-жёлтая резинка с настолько вызывающим жёлтым, что он мог конкурировать с аварийными жилетами. На резинке по кругу шли маленькие, аккуратные уточки. Синие клювы, круглые глаза, веселые пузики. И, как будто этого было мало, Сакура видела край ткани ниже, и там те же самые уточки повторялись уже в полноразмерной версии.       Трусы. С уточками. На Хокаге.       На секунду мир перестал существовать.       Нет. Нет. Этого не может быть. Это галлюцинация. Постдежурный синдром. Меня переклинило, и я вижу уточек. На нём. На его… там.       Она зажмурилась, досчитала до трёх и снова открыла глаза.       Уточки никуда не делись. Более того, одна из них, прямо посредине резинки, смотрела на неё с каким-то мерзко-весёлым выражением, как будто знала что-то, чего не знала Сакура.       Ками. Они улыбаются. Почему у уточек выражение «ну привет, девочка»? Кто вообще это придумал? Кто-то реально сидел и рисовал уточек для мужских трусов… Сакура, перестань всматриваться в уточек на его белье. Это уже клинический диагноз.       Сердце бухало где-то в горле. Она начала бледнеть, потом стремительно краснеть. Щёки загорелись так, будто кто-то включил внутри режим «гриль».       Так. Рационально. Это просто домашние трусы. Домашние, понятно? Он же не ходит в них на работу. Надеюсь. Нет, конечно, не ходит. Хотя… штаны сверху, мантия… Стоп. Стоп! Не думай об этом. Не представляй выступления на совещаниях и… уточек под столом. Ками...       Она машинально подтянула плед повыше, сначала на себя, потому что рефлекс, а потом попыталась аккуратно накрыть и его, чтобы спрятать этот жёлтый кошмар от собственной психики.       Плед сдвинулся на пару сантиметров, прикрыв уточек наполовину. Теперь на неё снизу, из-под края ткани, выглядывали не полностью поющие своё безумное уточье «кря», а только их маленькие головы.       Стало хуже.       Замечательно. Теперь они ещё и как будто подсматривают. Великолепно. Просто идеальный утренний квест: спрячь от себя трусы Какаши. Сакура, ты хотела романтики? Получай. Утиная версия.       Она рискнула бросить быстрый взгляд на лицо Какаши. Тот даже бровью не повёл. Спокойное ровное дыхание, никаких признаков того, что он вот-вот проснётся и поймает её с поличным. И она с рукой на пледе, взглядом, застывшим в районе его талии и выражением лица, достойным учебника по истерическим реакциям.       А если он проснётся? Откроет глаза, увидит, что ты тут ползаешь над ним, красная, в цвет своего ципао, и судорожно пытаешься накрыть ему пояс одеялом. Объяснишь потом? «Извините, ваш личный доктор осматривал ваши уточки в профилактических целях»?       Она так резко отдёрнула руку от пледа, будто тот обжёг, и села ровнее, уставившись в противоположную стену.       Дышим. Просто дышим. Сейчас ты спокойно встаёшь, идёшь в ванную, приводишь себя в порядок, делаешь вид, что ничего не видела. Никаких уточек. Уточек не существует. Это выдумка. Миф. Урбанистическая легенда.       Она медленно спустила ноги на пол, стараясь не потревожить диван. Пружины предательски скрипнули. Какаши слегка повёл плечом, вздохнул глубже, но не проснулся. Футболка при этом чуть дёрнулась, ещё сильнее обнажив пресс и резинку.       Жёлтый блеснул, как маяк. Сакура чуть не застонала вслух.       Всё. Всё. Стоп. Я ухожу. Я временно выхожу из комнаты и из собственной жизни.       Она на цыпочках поднялась и почти выскользнула в коридор, по дороге бросив на диван последний взгляд.       Какаши лежал у неё в гостиной, в футболке с надписью «Доверься мне, я профессионал» и трусах с уточками. Сакура приложила ладонь ко лбу.       — Ками, — прошептала она себе под нос, — он серьёзно ожидает, что я буду жить с этим человеком. С уточками. Каждый день. Сакура, ты точно всё ещё уверена, что он тебе нравится?       Ответ был очевиден и отвратительно честен.       Да. Чёрт возьми, да.       От этого и становилось особенно страшно.

***

      Завтрак пошёл под откос в тот момент, когда Сакура попыталась сделать вид, что она нормальный человек. Она стояла у плиты, мешала овсянку и уговаривала себя:       Ты взрослая женщина. У тебя вся больница на подчинении. Ты умеешь спасать людей, организовывать приём, ругаться с поставщиками. Ты можешь прожить один завтрак с человеком в трусах с уточками, не сойдя с ума. Просто забудь. Забудь. Забудь. Уточек. Нет. Нету уточек!       Она налила кашу по тарелкам, поставила на стол, достала сахарницу, соль, чайник. На автомате, почти не глядя. Потому что, если смотреть, взгляд сам собой тянулся в сторону его пояса.       Какаши уже сидел за столом. В той же футболке, но теперь в нормальном положении, а домашние штаны подняты до безопасного уровня. Никаких жёлтых катастроф. Он спокойно читал какой-то свиток, которые успел выудить из сумки, и пил чай, как будто каждое утро завтракал только у неё на кухне.       Уточки, к сожалению, никуда не делись. Они были у неё в голове. В воображении вокруг его головы по орбите кружили маленькие мультяшные уточки, подпрыгивая на резинках, распевая что-то типа: «кря-кря, мы видели, что ты видела». Одна особенно наглая плавала прямо над его ухом.       Прекрати это немедленно! Ты не можешь галлюцинировать уточек вокруг начальства. Это… это диагноз. Тебя саму потом на консилиум отправят. С формулировкой «перенесённый уточечный стрес.       — Сакура? — голос Какаши вернул её в реальность. — Ты в порядке?       Она вздрогнула так, что едва не выронила чайник.       — Да! Да-да, в полном, максимальном, стопроцентном, — выпалила она, и в голосе получилось столько лишнего энтузиазма, что этим можно было зарядить небольшую деревню. — Просто… утро. Рано. Встала.       Молодец. Великолепно. Очень убедительно.       Она налила ему и себе чай и потянулась к сахарнице. Руки делали привычное движение: чайная ложка, зачерпнуть, пересыпать. Только вот чашка, в которую она пересыпала, оказалась его. А то, что она держала в руке, была… солонка.       Соль с коротким шипением ушла в кипяток.       Какаши молча посмотрел сначала на чашку, потом на солонку, потом на Сакуру.       Сакура посмотрела на чашку, на солонку, на свои руки и услышала, как где-то в глубине души что-то хрустнуло.       — Это новая… — она захлебнулась словом. — Диета. Солёный чай. Для… сердечно-сосудистой… э-э-э…       Заткнись. Заткнись. Просто брось эту солонку в окно и ложись умирать.       Он тихо хмыкнул, почти незаметно. Никакой открытой улыбки, просто едва уловимое смягчение черт.       — Предлагаю всё же вернуться к классическому варианту, — сказал он. — Сахар в сахарнице. Соль где-нибудь подальше.       — Да, — простонала Сакура, так и не решив, смеяться ей или рыдать. — Отличная идея. Замечательная. Гениальная.       Она поспешно отставила солонку, взяла сахарницу, уже убедившись, что там действительно сахар, и торопливо зачерпнула. Рука дрогнула, и сахар ушёл не в её кружку, а в его тарелку с овсянкой.       Секунда тишины.       На овсянке белела кучка сахара, как маленький сугроб. Уточки в её голове дружно уселись на его голову и сделали вид, что скользили на коньках.       — Теперь это… — Какаши чуть наклонил голову, рассматривая тарелку. — Десерт?       — Это… — Сакура закрыла лицо ладонью. — Это саботаж. Я официально больше не допускаюсь к кухне. Прости.       Он не торопился её спасать, просто спокойно и внимательно наблюдал. И почему-то от этого становилось ещё хуже.       Он всё видит. Он всё понимает. Он думает, что я полностью потеряла ориентацию в пространстве. Он прав. Ты реально потеряла. Потому что у тебя в голове, вместо мозга, уточки. На резинке. Везде резинка.       — Тяжёлая неделя? — мягко спросил он.       — Ага, — кивнула Сакура, цепляясь за эту соломинку. — Очень. Пациенты, отчёты, вот это всё… Ну и… — она кивнула куда-то в сторону окна, лишь бы не на него, — не каждый день увидишь Хокаге у себя на диване.       Последняя фраза вылетела сама. Она поняла это только после того, как сказала. В воздухе повисли слова: «Хокаге у себя на диване».       Прекрасно. Просто прекрасно. Ты молодец, Сакура. Дальше можешь сразу добавить: «ещё и в трусах». Чтобы совсем не было шансов.       Он никак не отреагировал, никакого удивления или смущения. Только лёгкий наклон головы, будто принял к сведению.       — Согласен, явление Хокаге утром на диване может дезориентировать, — спокойно произнёс он. — В следующий раз попробую предупреждать.       В следующий раз. Он сказал «в следующий раз». Ками. Это значит, что он допускает следующий раз?       Уточки стали весело танцевать кругами, взрывая хлопушки с конфетти.       Завтрак прошёл как в тумане. Она ела свою овсянку, которая, к счастью, оказалась без соли и сахара, делала вид, что интересовалась его делами, слушала какие-то слова про совещания, старейшин, новые постановления. Внутренний ученик Академии в это время сидел в дальнем углу её сознания, обнимая колени, и тихо визжал:       Он сидел здесь. Он спал здесь. Он дышал рядом. У него на трусах уточки. Ты видела. Ты это знаешь. Ты не должна это знать. Но знаешь. А-а-а-а-а!!!       Со стороны окна мелькнула тень, как будто кто-то задел ветку. Какаши бросил короткий взгляд в сторону, взгляд сразу стал собранным, острым. Он натянул маску на место.       — Извини, — тихо сказал он, поднявшись из-за стола. — Это срочно.       Сердце сжалось от глупого, очень детского разочарования. Только-только утро начало превращаться во что-то… домашнее. В их утро. И вот она, реальность, что-то случилось.       Ну конечно. Он же не может весь день сидеть и терпеть твой цирк с солонкой.       — Мне нужно в Резиденцию, — спокойно сообщил он. — Там наклёвывается… — он чуть поморщился, подбирая слово, — очень живой вопрос.       — Конечно, — быстро кивнула Сакура, запрыгивая из роли «влюблённая идиотка» обратно в роль «ответственный взрослый человек». — Работа. Я понимаю.       Он подошёл ближе к столу, задержался на секунду, как будто что-то взвешивая, потом сказал:       — Вечером я зайду. Мы не посмотрели вторую часть фильма.       У неё в голове дружно заорали все сирены.       — Что? — выдохнула Сакура. — Ну… то есть… да. Конечно. Обязательно. Нужно… досмотреть.       Нужно досмотреть? Серьёзно? Как будто это служебная необходимость. Хотя… для него, может, и так.       Она стояла, держа в руках кружку, как щит. Какаши на мгновение приблизился. Близко, слишком близко, по её меркам. Сердце ухнуло куда-то в пятки.       Спокойно. Сейчас он просто уйдёт. Скажет «до вечера» своим голосом, и ты спокойно…       Он наклонился и коротко, совершенно спокойно, без лишних движений, поцеловал её в губы.       Тепло его губ мягко коснулось кожи, уверенно, без суеты. Ничего грандиозного, никаких кинокадров, замедленных съёмок, оркестров. Просто факт: он наклонился и поцеловал её.       Сакура окаменела.       Мозг на секунду выбросило из тела, оставив одну оболочку, держащую кружку.       Это… что. Это был… поцелуй? Настоящий за все дни разлуки? Это считается? Это же считается, да? Да? Ками, что делать. Что делать. Что делать — поздно, уже ничего не сделать, всё произошло.       — До вечера, — сказал Какаши тем самым ровным тоном, будто только что поставил подпись под документом, и отступил на шаг.       Она очень часто закивала, как игрушка с пружинкой вместо шеи.       — До… да… до вечера, — смогла выдавить Сакура.       Он надел жилет, привычно аккуратно застегнул молнию. На выходе обернулся, коротко взглянул на неё ещё раз, что уточки в её голове на секунду замолчали.       Дверь закрылась. Тишина хлопнула, как вакуум.       Сакура постояла ещё пару секунд посреди кухни, всё ещё стискивая кружку. Потом очень медленно поставила её на стол, ушла в коридор, прислонилась спиной к двери и сползла вниз, садясь на пол.       — Поцелуй, — прошептала она. — Он меня поцеловал. В губы. В мои губы. Какаши. Сенсей. В моей кухне. В моём доме. В трусах с уточками. О Ками.       Она закрыла лицо ладонями и тихо, беззвучно завизжала, так, чтобы не услышали даже соседи. Уточки в её голове, оправившись от шока, тоже начали хоровод. На этот раз они почему-то держали в клювах маленькие сердечки.

***

      Весь день Сакура ходила по квартире, как человек, который пытался не наступить на невидимые мины. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за диван, в голове возникала утренняя картинка: футболка, пресс, резинка… уточки. И поцелуй. Да, маленький, да, через ткань маски, но в губы, и это был поцелуй.       Она несколько раз подходила к зеркалу в коридоре, смотрела на своё отражение и шипела:       — Успокойся. Просто успокойся. Он придёт, вы будете смотреть фильм. Не визжать, не падать в обморок, не кидаться на него с криками «повтори поцелуй». Просто фильм. Как взрослые.       К вечеру она даже переоделась три раза. Сначала в платье, потом решила, что это «слишком много», переоделась в штаны и свитер. Потом свитер показался ей слишком «рабочим», и она, в итоге, остановилась на домашней, но приличной комбинации: мягкие шорты и светлая футболка. Нейтрально и не вызывающе. Не «я готова к поцелуям», а «я готова к комфортному просмотру кино». Примерно.       Звонок в дверь, как всегда, выстрелил по нервам.       Она открыла. Какаши стоял на пороге с двумя пакетами: в одном явно что-то едообразное, во втором звякнули стеклянные бутылки.       — Привет. Решил через дверь, как нормальный человек.       — Привет, — ответила она, и голос снова предательски ушёл на полтона выше. — Это что?       Он поднял пакет чуть выше.       — Пища, не требующая особых усилий, — коротко пояснил он. — И… немного помощи для нервной системы.       В пакете обнаружились готовый рамен, чипсы, какие-то милые тарталетки и несколько бутылок светлого пива.       — Это… для меня? — вырвалось у неё.       — Для нас, — уточнил он. — Ты слишком нервничаешь, когда я рядом. Думал, стоит попробовать облегчить задачу.       Её уши вспыхнули.       — Я не нервничаю, — тут же соврала Сакура, и сама же закатила глаза. — Ладно. Нервничаю. Немного. Совсем чуть-чуть. Процентов на сто.       — Примерно такое впечатление и создаётся, — подтвердил он.       Они разложили закуски на столике, разлили пиво по высоким стаканам.       — За что пьём? — спросила она, пытаясь шуткой прикрыть дрожь в пальцах.       — За вторую часть фильма, — без пафоса ответил Какаши. — Было бы странно бросить историю на середине.       «Было бы странно бросить на середине нас, а не фильм», — немедленно поправил её внутренний романтик, но вслух она, к счастью, это не произнесла.       — Ладно, за фильм, — кивнула Сакура и чокнулась с ним стаканами.       Первые глотки пошли как лекарство. Холод растёкся по груди, чуть смягчая углы дня. Плечи понемногу перестали быть поднятыми до ушей.       Они уселись на диван. На этот раз он сел чуть ближе, чем вчера. Её рука могла случайно задеть его руку, если она потянется за закуской. Включился фильм, заговорили какие-то новые персонажи, а в комнате стало уютно-тихо, как под мягким одеялом. Пиво делало своё дело: мысли замедлялись, внутренний подросток в её голове переставал бегать по кругу, а просто сидел в углу и жевал чипсы.       — Ты сегодня… меньше путаешь соль с сахаром, — заметил Какаши, когда она в очередной раз потянулась к столу.       — Дай бог, — буркнула Сакура. — Я всё ещё не уверена, что ты после того завтрака не подал заявление на мою профессиональную непригодность.       Он повернул голову, посмотрел на неё чуть внимательнее.       — Это против моего личного кодекса.       — У тебя есть личный кодекс? — приподняла брови Сакура.       — Есть. — Он сделал глоток пива. — Там мало пунктов, но они строгие.       — И я уже нарушила половину? — она попыталась улыбнуться.       — Пока что ты в зоне допустимого риска. Хотя твой режим паники утром мог бы занять отдельный раздел.       Она застонала, уткнувшись лбом в ладонь.       — Ты видел, да?       — Что? — невозмутимо спросил он.       — Как я… — она замахала руками. — Как я ходила вокруг стола, путала всё, кашляла от воздуха и вообще вела себя как… я не знаю. Как я.       Он ничего не сказал, только слегка повёл плечом. Фильм освещал его лицо мягким светом, делая черты чуть мягче, менее «каменными».       — Я видел, — наконец произнёс он. — Это было… забавно.       — Отлично, — Сакура драматично откинулась на спинку дивана. — Я живу, чтобы развлекать тебя в перерывах между совещаниями.       — Это неплохая миссия, — парировал он.       Пиво закончило своё круговое путешествие по сосудам и добралось до центра смелости. Внутри поднималась тихая волна, тёплая, не такая паническая, как обычно.       Она рискнула.       — Ты… — она чуть повернулась к нему. — Ты всегда такой спокойный? Или только рядом со мной? Потому что я рядом с тобой как… — она поискала слова, помахала свободной рукой, — как пачка взрывных печатей.       — Ты похожа на человека, у которого очень много энергии и мало места, чтобы её складывать, — отозвался он. — А спокойным я был задолго до тебя.       — Это в целом нечестно, — пробормотала Сакура. — Я тут сгораю, а ты… сидишь и пьёшь пиво, как будто ничего необычного не происходит.       Он задумчиво посмотрел на неё.       — А что, по-твоему, происходит?       Она замерла.       То, что мы смотрим не только фильм. То, что я думаю о твоих губах, о том утреннем поцелуе. То, что мне хочется повторить. То, что я дотронусь до тебя сейчас и, возможно, умру от стыда, но хотя бы умру по делу…       — Фильм идёт, — пробормотала Сакура. — Закуска вкусная. Пиво неплохое.       Он чуть наклонился к ней ближе.       — Сакура.       Она подняла взгляд. Его серые глаза были совсем рядом. Никуда не спешащие, внимательные, не оценивающие и не требовательные. Просто на ней.       — Да? — выдохнула она.       — Ты весь день думаешь об одном маленьком поцелуе, — спокойно констатировал он. — Верно?       Уши снова запылали.       — Я не… — начала она привычное «не», потом сдалась и плюхнулась обратно в правду: — Да. Думаю. Это… было… важнее, чем ты, возможно, планировал. Для меня.       Фильм продолжал фонить где-то на заднем плане, но сюжет сейчас был единственный и очень локальный. Он не стал ничего говорить в ответ. Просто поднял руку и медленно убрал у неё с лица прядь волос, которая упала на щёку. Пальцы легко коснулись кожи. А потом он так же спокойно наклонился ближе и поцеловал её.       Поцелуй был аккуратным, без напора. Как будто он пробовал воду, достаточно ли комфортная температура. Тёплые губы, чуть задержанный вдох, пальцы на её щеке. В голове Сакуры что-то взорвалось фейерверком, разлетелось искрами и упало обратно.       Поцелуй. ПОЦЕЛУЙ. Это настоящий поцелуй. Настоящий. Настоя… перестань повторять слово «поцелуй», просто живи момент, идиотка.       Она сначала растерялась, потом мягко ответила, не слишком уверенно, но честно. Пиво сглаживало края стеснения, оставляя только дрожь внутри. Сердце стучало так громко, что казалось, он должен был его услышать.       Какаши отстранился первым, совсем чуть-чуть. Настолько, чтобы они могли видеть глаза друг друга.       — Лучше? — тихо спросил он.       — Это зависит, — хрипловато отозвалась Сакура. — От того, планируешь ли ты это повторить.       Он посмотрел на неё так, будто записывал эту реплику к себе в какую-то внутреннюю папку.       — Планирую. При условии, что ты перестанешь вести себя так, будто это что-то недопустимое.       — Я вообще-то врач, — выдохнула она. — Для меня половина допустимых вещей — недопустима по должности.       — Хорошо. Тогда просто считай это частью реабилитации.       Она засмеялась, нервы дрожали, но смех был настоящий. Три раза, по чуть-чуть, пока не стало легче. Его рука оказалась у неё на талии, её на его груди, чуть ниже солнечного сплетения. Поцелуи становились реже, но увереннее. Один в уголок губ, один в висок, один, брошенный между фразами, когда она что-то рассказывала, и сбивший её с ритма.       Это происходит. Реально происходит. Мы сидим, целуемся, и никто не умер. Пока.       В какой-то момент он чуть подался вперёд, будто собирался встать за очередной бутылкой или выключить уже этот фильм, который давно стал просто фоном. Сакура, воодушевлённая пивом и своим внезапным героизмом, действовала быстрее мозга.       Она просто инстинктивно схватила его за пояс штанов, чтобы… ну… оставить на месте. Чуть-чуть. Буквально жест «останься ещё на секунду и никуда не уходи».       Штаны послушно остановились. И немного съехали вниз. Совсем немного.       Но достаточно.       Её взгляд, который был где-то на уровне его груди, автоматически скользнул ниже, на долю секунды. Вообще не планируя. Просто по траектории руки.       Из-под пояса тёмных домашних штанов выглядывала резинка новых трусов. На этот раз светло-зелёная. По ней, бодрой вереницей, шли маленькие авокадо. Каждое с мордочкой. Некоторые держались за ручки. Два самых наглых были прорисованы половинками, у которых косточки в серединке выглядели как маленькие сердечки.       Не хватало только надписи «we’re perfect match».       Мир снова остановился.       Нет. Нет. Нет. Нет. Это не уточки. Это уже хуже. Это… авокадо. С мордочками. На нём. На его… там. Почему они держатся за руки? Почему у них сердечки? Кто это придумал? Почему эти люди не в тюрьме?       Её рука всё ещё держала его за пояс, пальцы онемели, горло пересохло. В ушах зашумело так, будто её бросили в море.       — Сакура? — услышала она где-то сверху его голос.       Она попыталась поднять взгляд, но мозг сказал: «ошибка 404, ресурс не найден». На внутреннем экране всплыло огромное зелёное авокадо с пиксельным лицом и надписью «привет».       Дыши. Просто дыши. Это же всего лишь… трусы. Всего лишь ещё одни идиотские трусы. Ты знала, что это его тема. Ты видела уточек. Ты знала, на что идёшь. Почему ведёшь себя так, будто впервые…       Авокадо на резинке как будто подмигнуло.       Мир качнулся.       Сакура почувствовала, как волна тепла из поцелуев, пива, близости, его руки на её талии, её руки на его поясе, эти грёбаные фруктово-овощные морды, накрыли её разом. Как будто кто-то взял все эмоции за последние сутки, сложил в один ком и швырнул прямо в центр её нервной системы.       — Сакура, — повторил он. — Ты в порядке?       «Нет», — подумала она, но сказать не успела.       Звук в комнате внезапно стал глухим, где-то на периферии. Экран поплыл. Его лицо стало чуть дальше. Авокадо всё ещё сияло из-под пояса, как зелёный маяк апокалипсиса.       «Я отключаюсь, — спокойно сообщила себе она. — Мой мозг официально выдернули из розетки. Извините. Возвращайтесь позже».       Последнее ощущение — его пальцы, чуть крепче сжавшие её талию, и его голос, неожиданно тревожный:       — Сакура?..       Мир погас.

***

      Сакура всплыла к поверхности из темноты по частям.       Сначала звук: ровная струя воды за стеной, душ в ванной. Потом ощущение: мягкая подушка под головой, одеяло, плотно подоткнутое под бок. И что-то прохладное на лбу, чуть влажное.       Она моргнула. Потолок. Полумрак. Её спальня.       Рука дернулась вверх, нащупала на лбу сложенное полотенце.       Компресс. Вырубило настолько, что он устроил тебе интенсивную терапию? Обморок от трусов. Новый позорный уровень пройден. Молодец, Сакура, аплодисменты стоя.       Шум воды в ванной подтвердил: Какаши всё ещё здесь. Где-то за дверью ходил по её квартире человек, от одного вида которого она падала в отключку, как неудачный романтический прибор.       Спокойно. Возможно, это всё был сон. Коллекция. Уточки, авокадо. Это же слишком. Даже для него. Футболки да, ладно, смирилась. Но трусы… Это уже подсознание вышло на сцену и устроило сольный концерт.       В голове нарисовалась картинка: огромный логотип «Уточка & Авокадо. Нижнее бельё для тех, кто ненавидит достоинство». Под логотипом мелким шрифтом: «Бренд. БРЕД».       Она тихо фыркнула.       Вот. Видишь. Это просто бред. Ты переутомилась, переиграла ситуацию, вообразила. На самом деле у него обычные, серьёзные, скучные трусы. Чёрные. Серые. Ну максимум тёмно-синие. Без лиц. Без овощей. Без птиц.       Шум воды выключился. Наступила короткая тишина, наполненная только её собственным сердцебиением.       Он мужчина. Обычный, строгий, серьёзный. Да, у него отвратительный вкус на футболки. Но он взрослый. Нормальный. Он тебя поцеловал. Вы уже сидели, обнимались, целовались. Это… вообще-то куда более серьёзно, чем любые принты.       И тут же мозг подкинул ей следующую мысль.       Они целовались. Значит, когда-нибудь…       Картинка нарисовалась моментально. Она и он. Без фильмов и без пива. Очень близко. Одежда летит куда-то на пол. Вопрос «когда-нибудь переспят» не прозвучал, но вспыхнул красными буквами у неё в голове.       Щёки загорелись, уши тоже. Где-то даже шея.       Стоп. Стоп. Стоп! Ты не можешь думать о сексе и авокадо одновременно, это незаконно. И вообще, ты…       Она сжала простыню в пальцах.       Сакура девственно хранила не только отчёты, но и собственный опыт. Не по принципу «никогда ни за что», а как-то так вышло: тренировки, миссии, война, дежурства, неудачные ухажёры и ощущение, что ни один человек рядом не был «настолько свой», чтобы захотелось дойти до конца. А тут он. Большой, серьёзный, с идиотскими футболками и невероятно терпеливым взглядом, от которого у неё проваливался пол под ногами.       С ним всё вдруг стало очень реальным. От этого и было так страшно, потому что «наконец-то можно, но что, если я всё испорчу».       Он, наверное, вообще не понимает, что делает. Целуется, приносит еду, остаётся ночевать… А ты падаешь в обморок от того, что дотронулась до пояса. Какой секс, Сакура? Ты пока даже его трусы пережить не можешь. В буквальном смысле.       За дверью тихо щёлкнул замок. Скрип пола, мягкие шаги по коридору. Свет из щели под дверью на секунду стал ярче, потом приглушился. Сакура рефлекторно зажмурилась и тут же снова приоткрыла глаза. Она не была готова видеть, но и не видеть тоже не могла.       В комнату вполз полоской жёлтый свет из коридора, за ним — пар и запах его геля для душа, знакомый уже после нескольких общих вечеров. Какаши вошёл тихо, как будто боялся разбудить её.       И всё. Мозг выдал синий экран.       Какаши вытирал волосы полотенцем. Свет из коридора подсвечивал его силуэт: мокрые волосы, чуть растрёпанные; скатывались капли воды по шее, по груди, дальше, туда, куда она, как врач, смотрела тысячу раз на чужих людях… и ни разу так не волновалась.       Футболки на нём не было. Только он. И трусы.       В цветочек.       Полноценный мелкий рисунок по всей ткани: ровные ряды крошечных розовых цветков, как будто кто-то перепутал его с фарфоровой чашкой. Нежные, аккуратные, и от этого ещё более несвоевременные.       Сакура застыла, перестав делать вид, что спала. Глаза смотрели прямо на него. Точнее, чуть ниже пояса. Точнее, на цветочки. Точнее… Капля воды скатилась с ключицы вниз. Сакура проводила её взглядом, и в животе что-то тяжело перевернулось.       Нет. Всё. Я отказываюсь. Это слишком. Уточки, авокадо и теперь флористика. Это не мужчина, это ходячий стенд «выберите свой принт».       Она рывком подняла взгляд выше, на лицо. Лицо было всё тем же, спокойным, чуть усталым после дня, собранным. Только в глазах мелькнуло что-то вроде: «угу, заметила».       Он остановился в проеме, промолчал пару секунд, а потом, к её ужасу, уголок его рта дрогнул в улыбке.       — Понял. Оставим на потом.       Он спокойно развернулся и ушёл обратно в ванную. Сакура уткнулась лицом в подушку и тихо застонала. Дверь снова открылась уже через минуту. На этот раз Какаши был одет в майку и те самые домашние штаны. Цветочный карательный отряд исчез под хлопком. Он подошёл к кровати и, устроившись на краю, сказал совершенно буднично:       — Вообще-то я обычно сплю без штанов. Так удобнее.       Сакура захрипела.       — Зачем ты мне это говоришь, — простонала она. — Я и так на грани клинической смерти.       — Затем, — невозмутимо продолжил он, — чтобы ты знала: наличие штанов — это компромисс. До тех пор, пока ты не привыкнешь к бренду.       Она уткнулась в подушку и нервно засмеялась, тихо, но смех сам пошёл волнами, снимая напряжение.       — «Привыкнешь к бренду», — передразнила она. — Ты понимаешь, что, если бы ты ходил в обычных чёрных, мы бы уже давно… — она запнулась, почувствовав, как щеки вспыхнули. — Ну… я бы меньше падала в обморок, точно.       — Не уверен, — честно сказал он. — Похоже, дело не только в белье.       Он лёг рядом, на свою половину. Оставил между ними приличную полоску простыни, будто речь шла о демилитаризованной зоне. Некоторое время они лежали молча. Потолок тихо смотрел на них в ответ. Внутри нее всё крутилось. Факт, что он только что безо всякой драмы вернулся в ванную, надел штаны ради её хрупкой психики, объявил это «компромиссом» и лёг рядом, ничего не требуя… от этого хотелось одновременно рыдать и залезть к нему под руку.       Она шевельнулась. Чуть ближе к его стороне. Одеяло зашуршало.       — Какаши?       — Да, — тут же откликнулся он.       — Можно… я… — она запнулась, пытаясь подобрать формулировку, которая не звучала бы как «возьми меня прямо сейчас» и не как «давайте обсудим строительство нового крыла больницы».       — Попробуй, — помог он.       — Можно… ближе? — выдохнула Сакура.       Он медленно, очень очевидно для неё, протянул руку и чуть приподнял край одеяла, приглашая. Движение было спокойным, уверенным, без намёка на поспешность.       Она осторожно придвинулась, сначала плечом, потом почти всем корпусом, и устроилась рядом. Его рука легла ей на плечи, подтянула ближе, так, что она оказалась у него под подбородком, щекой на его груди. Его сердце билось ровно, в меру быстро. Не как у человека, который всё это делал из вежливости, а как у того, кому просто хорошо.       Вот. Так. Это не страшно. Нормально. Ты точно этого хотела. Уже давно. Перестань думать и просто дыши.       Она вдохнула его чистый запах, после душа, с ноткой его привычного геля и чем-то, что уже ассоциировалось с «домом». Её домом.       — Какаши? — снова позвала она, уже почти засыпая от усталости и тепла.       — М-м? — отозвался он, подбородком чуть касаясь её волос.       — Можно… — она сглотнула, чувствуя, как опять краснела, хотя он этого в темноте не видел. — Поцелуй. На ночь. Один. Обещаю… не падать.       Пауза была короткой, но она успела за это время состариться лет на десять.       — Научно обоснованный запрос, — тихо сказал он. — Не вижу противопоказаний.       Он чуть отстранился, чтобы увидеть её лицо, и она послушно задрала подбородок. Поцелуй был мягким, тёплым, медленнее, чем раньше. Ничего требовательного, но достаточно глубокий, чтобы у неё снова поехал пол под ногами, хотя она и лежала.       Рука на её спине стала чуть увереннее. Его дыхание смешалось с её. В голове зашумело, как от слишком горячего чая.       Она тут же поняла, что не рассчитала силы.       Так. Всё. Перегрев. Перегруз. Отбой. Я сейчас опять ухожу в астрал, если мы продолжим.       Он первым отстранился, будто почувствовал это раньше неё. Лёг обратно, не отпуская её, просто вернувшись в более спокойное положение.       — Достаточно? — спросил он почти шёпотом.       — Да, — так же шёпотом ответила Сакура. — Если будет ещё… я… мне придётся вызывать себе бригаду медиков.       — Договорились. На сегодня лимит.       Где-то на дальнем плане уточки и авокадо попытались высунуться, посмотреть, как там цветочки, но их быстро смыло общей волной усталости и спокойствия.       — Какаши? — прошептала она в последний раз, уже на грани сна.       — Да.       — Спасибо, что… в штанах, — чуть слышно хихикнула.       Его грудная клетка под её щекой едва заметно дрогнула.       — Пожалуйста, — ответил он. — Завтра обсудим следующую модель.       Она уснула, наконец-то, не думая ни о том, что делала «правильно» или «неправильно», ни о своих нулях в опыте, ни даже о том, какие именно цветы сейчас нарисованы у него под тканью. Просто рядом, в обнимку. С человеком, который готов остаться в штанах, пока её сердце не перестанет падать в обморок от каждого его поцелуя и каждого нового идиотского принта.

***

      Сакура открыла глаза от мягкого света из окна и первой мысли: «Он всё ещё здесь». Рядом, под одним одеялом, в её кровати, ровно и спокойно дышал тот самый «большой начальник с идиотскими трусами».       Она чуть повернула голову. Какаши лежал на спине, лицо расслабленное, ресницы отбрасывали тень. Никакого «каменного» выражения, просто спокойный мужчина, который спал рядом с ней, как будто это давняя норма.       В груди что-то расправилось.       Она осторожно приподнялась, опираясь на локоть, наклонилась и очень аккуратно чмокнула его в губы. Совсем коротко, но по-настоящему. Губы у него оказались тёплыми и мягкими. Он шевельнулся, чуть приоткрыл глаза.       — Доброе утро, — тихо сказала Сакура, удивляясь собственной смелости.       — Доброе, — отозвался он хрипловато, голос ещё не проснулся. В глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты уже на ногах.       — Я вообще всегда на ногах, — буркнула она. — У меня организм не знает, что такое «ещё пять минут».       Она коснулась пальцами его плеча.       — Иди в душ. Я… тоже сейчас сбегаю и сделаю нам что-нибудь на завтрак. Нам сегодня на работу, между прочим.       — Принято, — сказал он, но его рука успела задержаться у неё на талии, притягивая ближе, чтобы украсть у неё ещё один, более осознанный поцелуй. Короткий, но с достаточным намёком, чтобы у неё подкосились внутренние коленки.       Так. Всё. Встаём. Пока ты не решила, что работа не существует.       Она буквально вырвала себя из этих объятий, сползла с кровати и убежала в ванную до того, как мозг успеет предложить альтернативный план.       Душ привёл мысли в порядок только наполовину.       Она вытерлась, на автомате достала из ящика любимый комплект из чёрного удобного белья. То самое, в котором она всегда и без проблем могла отработать целые сутки и ни одна косточка не впивалась ей в грудь, а резинка трусов не сдавливала бедра.       Когда бельё легло по своим местам, она на секунду задержала взгляд в зеркале.       Ты вела ночной обход. Он спал рядом. Ты его обняла. Ты не умерла. Прогресс. Главное не думать, что он когда-нибудь увидит это недоразумение без футболки сверху. Всё, хватит. Одевайся.       Она схватила первую попавшуюся черную футболку, натянула, даже не глядя на нее, и выскочила из ванной. В голове был план из лёгкого завтрака, кофе, не сойти с ума, уйти на работу. Футболка была заметно шире её плеч, закрывала почти до середины бедра, и на ней сидела совершенно как платье, чуть свисающее, мягко обнимающее талию.       На кухне стало сразу спокойно. Знакомые шкафчики, сковородка, хлеб, яйца. Она поставила воду на кофе, достала хлеб, задумалась, что успеет: тосты, омлет, или хотя бы йогурт с чем-нибудь. Она потянулась на цыпочках к верхней полке за банкой кофе. Футболка задралась, оголив полоску кожи и чуть больше. Краем мелькнуло бельё, как чёрная тень.       — Я, конечно, знал, что у меня хорошее воображение, но реальность слегка перегнала план.       Сакура дёрнулась, что чуть не опрокинула банку.       — Ты чего тут… — начала она и повернулась.       Какаши стоял в дверях кухни. Уже помытый, в своих домашних штанах, с полотенцем, перекинутым через плечо. Волосы всё ещё немного влажные, отдельные светлые пряди прилипали к вискам. На нём была… футболка.       Еще одна. Кошмарная.       Тот самый чёрный хлопок с белой надписью «ЩЕНОК ХОЗЯЙКИ» через всю грудь.       — Ты… — он медленно провёл взгляд сверху вниз. Внимательно, что у неё под кожей всё встрепенулось. — В моей подарке. В целом, я согласен с формулировкой.       Сакура опустила взгляд на свою грудь, где белым шрифтом значилось: «ХОЗЯЙКА». Сначала она увидела просто буквы, потом прочитала слово. Потом мозг отказался обрабатывать информацию. Кровь мгновенно бросилась в лицо.       — О боже… — выдохнула она. — Я думала, это просто чёрная…       Она судорожно дёрнула подол вниз, будто он мог спрятать и надпись, и её, и вообще всю эту реальность.       — Я не смотрела… я просто схватила… я не знала, что там… ТАКОЕ…       Он подошёл ближе, чтобы она попала в орбиту его тепла.       — Ты выбрала максимально точную из всех возможных, — заметил он. — Даже не глядя.       — Я не выбирала, — простонала Сакура. — Я вслепую надела твою непонятную футболку… А что она вообще здесь делает?!       Он чуть усмехнулся, глядя на то, как она пыталась одновременно прикрыть и надпись, и ноги, и факт существования утреннего мира. Его пальцы зацепили край подола футболки, чуть опуская, помогая ей прикрыться. Вблизи надпись «Хозяйка» выглядела ещё вызывающе.       — Ждала подходящего момента, — честно сказал он. — Хотел подарить тебе как-нибудь… чуть позже. Когда ты привыкнешь к моему… специфическому чувству юмора.       Ты в его футболке. В его. В его. А под ней… только бельё. Господи. Сними её. Нет, не снимай. Вообще не двигайся. Просто превратись в мебель.       — Я… верну… — пробормотала она, дёрнув подол вверх.       — Даже не думай, — остановил он её. Взгляд чуть потемнел. — Вид очень убедительный. У нас, кстати, ещё один фактор риска. Я люблю, когда мои вещи на ком-то, кто мне нравится.       Слово «нравится» попало куда-то глубоко.       — А… — Сакура сглотнула. — И что… для этого нужно сделать? Чтобы ты… ну… пережил всё это?       Чтобы он не начал… того… чего ты, кажется, одновременно и хочешь, и боишься.       Он посмотрел на её руки. Одна всё ещё держала банку с кофе, другая судорожно цепляла край футболки.       — Для начала можно перестать тянуться к верхней полке, — невозмутимо предложил он. — Ты и так сегодня вручила мне слишком много испытаний.       — Каких ещё испытаний? — автоматически спросила Сакура, а потом заметила, куда он смотрит. — О Ками… Ты… видел.       — Я не слепой. И не святой.       Его рука легла ей на спину, сквозь ткань футболки, чуть ниже лопаток. Вторая, свободная, перехватила банку кофе у неё из пальцев и без лишних слов поставила на стол.       — Какаши… — голос у неё слегка дрогнул.       — Да, — ответил он, глядя ей прямо в глаза.       Он так смотрит, как будто уже решил, что делать. А ты… ты вообще что-то решаешь? Или просто плавишься?       Он чуть наклонился, коснулся губами её щеки, потом медленно сдвинулся ближе к уголку губ. Пауза была настолько короткой, что она успела только вдохнуть.       Поцелуй случился сам. С легким, но очень понятным подтекстом: «да, я вижу, что на тебе написано, Сакура. И мне это чертовски нравится». Его рот накрыл её мягко, глубже, чем ночью. Её пальцы сами собой вцепились в его футболку, его парную футболку, которая идеально подходила к её. Это почему-то взорвалось внутри отдельным салютом.       Его ладонь на спине чуть сильнее прижала её к себе. Вторая рука скользнула к её талии, задержалась там, и от простого контакта внутри стало горячо и странно приятно.       Мы на кухне. Утро. Работа. Футболка. Кофе закипит. Нет, ещё не закипит. Ты закипишь раньше. Остановись. Нет, не останавливайся.       Она сама поднялась на носки, отвечая на поцелуй увереннее, чем вчера. Пиво из вечера выветрилось, и его место заняло что-то другое, очень трезвое и очень живое.       Он отстранился первым. Их лбы почти соприкасались.       — Мне нужно быть на работе в девять, — напомнил он себе вслух, как будто это была внешняя сила, удерживающая его.       — Мне в восемь тридцать, — выдохнула Сакура, совершенно не понимая, какой сейчас час и существует ли вообще время.       Он опустил взгляд снова.       Её голые ноги, край его футболки. Где-то под ней чёрное бельё, чуть выглядывающее, когда она неосмотрительно двигалась. Это легко дорисовывалось в его голове, и она это видела по тому, как чуть напряглась линия челюсти.       — Дресс-код кухни требует отдельного обсуждения, — сказал он, но голос стал ниже. — Особенно, когда человек в моей одежде.       — Это… — она с трудом поймала слова. — Это просто… футболка. Мне было… удобно.       — Мне тоже, — честно признался он. — Очень. Слишком.       Он медленно поцеловал её ещё раз. Коротко, как печать поверх предыдущего. Потом отпустил, хотя пальцы явно не были в восторге от этого решения.       — Если я сейчас не остановлюсь, — сообщил он деловым тоном, как будто делал доклад, — мы оба точно опоздаем. В лучшем случае.       — А в худшем? — глупо спросила Сакура.       Он посмотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание.       — В худшем, — сказал он, — ты решишь, что я тороплю события, а этого я не хочу.       Она сглотнула. Внутри всё зачесалось, от нежности, смущения и чего-то похожего на благодарность.       Он может. Он реально может. Но не делает. Потому что считает твои ритмы важнее своих желаний. Кто этот человек и чем ты его заслужила? Кроме того, что упала в обморок от авокадо.       — Тогда… — она откашлялась, пытаясь вернуть себе голос. — Давай… завтрак. Быстро. Без соли в чай, по возможности.       — Амбициозная задача, — кивнул он. — Но я верю в тебя.       Он отпустил её талию, сделал шаг назад… и, уже разворачиваясь к столу, всё же бросил через плечо:       — И, Сакура?       — М-м? — она всё ещё стояла, прижав ладони к ещё горячим губам.       — Футболку можешь не возвращать. Пока.       — Это… значит… что? — от неожиданности она снова чуть не уронила банку.       — Что я рассчитываю увидеть её на тебе ещё ни один раз, — ответил он так, будто озвучивал рабочий план. — Вид, как ты уже, возможно, заметила, стимулирует воображение.       Она тихо взвыла внутрь.       Конечно. Конечно. Ты-то думала, что ты одна тут плавишься. А он просто… говорит об этом ровным голосом. «Стимулирует воображение». Божечки.       Она всё-таки взяла себя в руки, повернулась к плите, к кофе, к яйцам. Спина чувствовала на себе его взгляд, даже когда он вроде бы занимался тостами. Футболка периодически норовила задраться. Сакура дёргала её вниз, мысленно читая лекции себе и всем законам гравитации.       Где-то между яичницей и тостами, кипящим чайником и глотками кофе она поняла, что, несмотря на нулевой опыт, несмотря на обмороки от трусов, несмотря на все свои кринжи, сейчас она не боялась. Смущалась, краснела до корней волос, хотела провалиться под пол — да. Но не боялась. Потому что рядом стоял он, строгий, спокойный, с идиотскими футболками и не менее идиотскими трусами, который смотрел на её бельё под своей футболкой так, как будто это самое красивое, что он видел утром. И при этом сам делал шаг назад.       Мужское терпение, конечно, не бесконечно, но, похоже, у Какаши оно необычайно длинной серии. И это, в каком-то странном, нелепом их мире, делало его в её глазах ещё желаннее.

***

      В больнице Сакура была собрана. Почти.       Она ходила по коридорам в своём обычном режиме: халат, уверенная походка, «давление, язык, дыхание, на кого сегодня ругаться». Сотрудники видели классическую версию главврача с чёткими распоряжениями, никакого сюсюканья, только факты.       Вот только в те редкие минуты, когда она оставалась наедине с собой, всё летело к чертям.       Она подписывала историю болезни и вдруг вместо фамилии пациента писала на полях: «футболка», «чёрная футболка», «утренний поцелуй». Один раз вообще написала в углу листа «Trust me, I'm a professional» и вовремя зачеркнула.       На обходе, когда медсестра что-то уточняла, Сакура на секунду потеряла нить разговора, потому что мозг вдруг подкинул картинку: она в его футболке, тянется за кофе, а его ладонь ложится ей на талию. Внутри вспыхнуло, снаружи она только моргнула.       Соберись. Ты на работе. Пациенту вообще всё равно, кто тебя сегодня утром целовал. И уж тем более не интересуется моделью его трусов,       Среди пациентов, как назло, попалась бабушка в кофте с цветочным рисунком. Малюсеньких, розовых, по краю рукава. Сакура уставилась на них на секунду дольше, чем следовало, и бабушка подозрительно прищурилась.       — Что, Харуно-сан, тоже цветы любите?       Сакура нервно хихикнула:       — Вы не представляете, насколько.       К обеду она поняла очень простую вещь, что если всё пойдёт так, как намекает их с Какаши динамика, то каждый вечер будет заканчиваться на поцелуях на диване и баиньки.       В целом, неплохой план, ей нравилось с ним целоваться, что аж по спине пробегали мурашки. Пугала другая картина: они целуются, раздеваются, всё красивое, романтичное, и вдруг — снова уточки, авокадо, цветочки, весь этот карнавал, который её нервная система уже не выдерживала.       Ты не можешь войти в свою первую ночь, как женщина, с человеком, у которого на белье овощи. Это звучит как диагноз: дебют на фоне агрессивного принта.       Ближе к концу смены она уже искренне злилась не на него, а на себя.       Подружки всегда рассказывали, как покупали мужьям бельё пачками. «Я сама выбираю, чтобы красиво, удобно», говорила Ино. «Я ему такие прикольные боксеры взяла, он потом неделю ходил и хвастался», делилась Темари. Хината, обычно, молчала и стеснялась, и теперь Сакура ох как ее понимала. Наверняка Наруто тоже любитель чего-то странного.       А я что, хуже? — мысленно возмутилась Сакура, забивая в компьютер коды диагнозов. Почему другие могут просто пойти в магазин, взять нормальные трусы и подарить, а я нет?       Идея сформировалась быстро и до боли логично. Купить ему нормальные. Чистые, спокойные, без принтов. Красивые, ладно сидящие. Пара приятных комплектов вместо уточек «на выход». Это же милый, очень интимный, но при этом абсолютно легальный подарок. Близкий человек, мужчина, которого она любит, живёт у неё дома, спит в её постели. Подарить ему бельё не преступление.       Да, это трусы. Да, это между ног. Но это не договор о продаже почки. Успокойся, Сакура.       К концу дня она так накрутила эту мысль, что к моменту, когда выскользнула из больницы, решение уже было окончательным. Домой, конечно, можно было сразу... но рядом был торговый центр.       Она остановилась на тротуаре, посмотрела на вывеску магазинов, и ладони покрылись потом.       Это просто магазин. Там просто вещи. Ты же заходишь в женский отдел спокойно. Мужской такой же, только вывески без кружева.       Шаг. Ещё шаг. Вздох.       Через пять минут она стояла у входа в отдел мужского белья. Ряды стендов, аккуратные коробки, манекены в футболках и трусах. Большие плакаты с загорелыми парнями, которые выглядели так, будто у них нет ни одной проблемы в жизни, включая принты.       Сакура застыла на границе зоны.       Развернуться. Сейчас. Развернуться, пойти домой, притвориться, что ты вообще не знаешь, что такое нижнее бельё. Скажешь Какаши, что это его карма, пусть живёт с авокадо до пенсии.       В этот момент из отдела вышла девушка с пакетиком и ухмылкой. За ней парень, который шутя бубнил: «Да нормально же было, мои старые привычные». Девушка махнула рукой: «Твои старые привычные я видела. Они должны быть уничтожены как факт».       Сакура вдохнула.       Ладно. Если другие девушки спасают мир от мужских ужасов, значит могу и я.       Она сделала шаг внутрь. Запах нового хлопка, мягкий свет, чуть громковатая музыка. Полки с аккуратно развешанными боксерами и трусами. На отдельных стойках висели как раз те самые кошмары её сознания: надписи типа «100% мужчина», огненные языки, красные сердечки в самых неподходящих местах. Сакура поймала взглядом трусы с надписью «Место для поцелуев» и чуть не выпала обратно за пределы отдела.       Не смотри туда. Это вражеская территория. Тебе в другую сторону, к нормальным.       — Добрый день, вам помочь? — Рядом слишком быстро возник бодрый голос продавщицы. Симпатичная девушка, с бейджиком и профессиональной улыбкой.       Сакура дёрнулась, как под током.       — Я... да... то есть нет. То есть... — начала она и тут же ненавидела себя за эту кашу. — Я просто смотрю.       Продавщица улыбнулась чуть шире.       — Для себя или в подарок?       Для себя. Конечно. Я, Сакура, сорок второго размера, пришла за мужскими трусами. Молодец, честно.       Она сглотнула.       — В подарок. Мужч... ну... не муж... человек. Мужчина. Близкий. Очень.       Закопайся, Сакура. Сейчас же.       — Отлично, — будто ничего странного не услышала девушка. — Тогда давайте попробуем понять, какой размер и какой стиль он любит. Скажите, он больше про классику или любит что-то поярче?       Перед глазами вспыхнули уточки, авокадо и цветочки, как слайд-шоу.       — Он... — Сакура нервно хихикнула. — Он... разнообразный.       — Это хорошо, — серьёзно кивнула консультант. — Значит, можно выбирать смело.       Смело. Конечно. Ты уже валялась без сознания от одного такого выбора, но давай ещё.       — Размер примерно какой, сможете показать по росту, по комплекции? — Консультант жестом обозначила у себя линию талии.       Сакура начала проваливаться внутрь себя сантиметров на десять.       Ей пришлось вспомнить его тело. Не как у пациента, а как у мужчины, который стоял в цветочном белье после душа. Плоский живот, линия талии, как сидели штаны. Она закрыла глаза на секунду, потому что картинка пришла слишком чёткой.       Если ты сейчас покраснеешь, она подумает, что ты маньяк. Хотя ты просто очень внимательный человек. Слишком внимательный, спасибо.       — Примерно вот так, — она всё же подошла к стойке, указала ширину на одной из резинок. — Средний. Не худой, не... ну... нормальный. Высокий.       — Тогда, вероятно, L или XL, — бодро сказала девушка. Консультант, как и положено боевому единичному персоналу мужского бельевого фронта, решила начать с артиллерии. — Давайте покажу что у нас есть. Смотрите, у нас как раз новая коллекция…       Она бодро повела Сакуру не к скромной классике, а прямо к стенду, который, по идее, должен был сопровождаться табличкой «18+ по психической готовности. Сакура послушно пошла за ней, даже не подозревая.       Первая модель, которую консультант сняла с вешалки, была… концепцией. Спереди ещё как-то сохранялся вид «что-то похожее на трусы», а сзади были только две аккуратные полоски. Сакура уставилась.       Это… это же… вентиляция?       — Очень популярная модель, — радостно сообщила девушка. — Открытая спинка, минимум ткани, максимум свободы движения.       Максимум инфаркта. Щеки начали медленно подгорать.       — А… — она кашлянула. — А зад… не… потеряется?       Консультант хихикнула.       — Нет, там всё держится, — заверила она. — Особенно если размер подобрать правильно.       Картинка: Какаши, хладнокровный, собранный, и вот это на нём. Сакура представила ровное лицо, пресс… и две полоски вместо остального. Мозг, не выдержав, просто заявил:       Отказываюсь прорисовывать, извините.       — Д-думаю, это не его, — быстро выдохнула она. — Ему… нужно чуть… больше материи… для… достоинства.       — Понимаю, — с участием кивнула консультант. — Тогда вот, смотрите, сетка.       Она сняла следующую модель. Это было уже не бельё, а чистая концептуальная модернистская инсталляция: вся из тонкой сетки, всё видно, ничего не спрятано.       У Сакуры внутри буквально всё закувыркалось.       Это не бельё. Это презентация. Это атлас по анатомии. Ноль процентов приватности.       — Очень… экологично, — не своим голосом сказала она. — Воздух циркулирует.       — И выглядит эффектно, — одобрительно добавила консультант. — Особенно на спортивной фигуре. Ваш… — она многозначительно улыбнулась, — явно не из тех, кому есть, что прятать.       Сакура чуть не села на пол.       — Мне… наоборот… хотелось бы чуть-чуть больше скрытности, — сквозь зубы прошептала она. — Он… человек серьёзный. Ну… большую часть времени.       — Тогда можем посмотреть стринги, — не сдавалась девушка и ловко вытащила с полки ещё одну жертву: тоненькие, почти символические, с треугольничком спереди и ниточкой сзади.       Сакура просто вытянула руку вперёд.       — Нет, — сказала она очень твёрдо. — Пожалуйста, не надо. Я не выдержу.       — С эстетической точки зрения… — начала было консультант.       — С… сердечно-сосудистой, — перебила её Сакура. — Моей. Я… у меня… противопоказания.       Консультант удивлённо моргнула, но всё равно выглядела заинтересованной.       — Тогда, может, что-то поигривее, но закрытое? — не сдавалась она. — Например, вот джоки.       Она достала очередную модель: спереди вроде бы норм, сзади опять какие-то полоски, эластичные ленты, соединяющиеся где-то на поясе.       Сакура уставилась.       — Это… — осторожно начала она. — Это… спортивное снаряжение или… часть архитектуры?       — Это джок-strap, — профессионально объяснила консультант. — Держит, фиксирует, при этом сзади открыто. Мужчины очень любят, особенно под штаны или костюм, ничего не топорщится…       Там не только ткань топорщиться будет, остановитесь.       — Я… — она глубоко вдохнула. — Мне, пожалуйста, нужно… вот вообще другое. Закрытое. Спокойное. Чтобы… ну… просто… трусы. Не… вау, не... шоу, не «сюрприз, я - композиция из резинок»...       Она уже чувствовала, как превращалась в лужицу.       Ты ведь хотела купить ему нормальные трусы, чтобы самой не падать в обморок. А сейчас от одного вида образцов каталога уже готова вызвать себе реанимацию. Совершенно неправильная терапия.       Консультант, наконец, сдалась и слегка улыбнулась:       — Понимаю, — сказала она с тем тоном, в котором читалось: «Окей, вам не экстремальный режим». — Тогда идём в классику.       И только тут она повела Сакуру к стене с нормальными, человеческими моделями, без дырок и сеток, где не просматривалась судьба на ближайшие пять лет с любого ракурса. Сакура почти физически почувствовала облегчение, когда увидела обычные боксеры: ткань, резинка, никакой архитектуры и инженерных конструкций.       Вот. Вот эти. Твои. В смысле, его. В смысле, наши. Ками, Сакура, хотя бы в магазине не говори «наши».       Она вцепилась в первую чёрную и серую упаковку, как в спасательный круг.       — Эти, например, очень популярны, — сказала консультант, показывая аккуратные тёмно-серые. — Хлопок, удобно, красиво. Можно взять набор из трёх цветов.       — Угу, — выдавила Сакура, беря упаковку. — Набор. Звучит... надёжно.       Она взяла ещё одни, чёрные, с еле заметной тонкой полосой по канту, при мысли о которых в груди стало тепло и тревожно одновременно.       Если он наденет такие, ты, возможно, упадешь в обморок не от шока, а от того, что это вдруг слишком сильно напоминает, что всё по-настоящему.       Когда с мужскими трусами наконец-то определились, Сакура уже чувствовала себя выжатым лимоном. В руках два набора нормальных боксеров, сердце более-менее стабилизировалось. И тут консультант перешла к финальному уровню продаж.       — Кстати, — почти небрежно сказала она, — обычно к такому подарку берут ещё комплект для неё. Чтобы всё… гармонировало.       Сакура в этот момент уже была в состоянии «дайте подписать что угодно, только отпустите». Она кивнула автоматически:       — Упаковывайте… в смысле… да, что-нибудь. Любое.       Консультант засияла, как человек, который услышал священное «беру». Из-под прилавка извлеклось не «что-нибудь».       — Это один из наших лучших комплектов, — с профессиональной гордостью сказала консультант. — Очень эффектный. Вашему мужчине… точно понравится.       Сакура почувствовала, как мозг просто сдался.       — Упаковывайте, — услышала она свой голос со стороны.       — К нему можно ещё вот эти, более повседневные, — легко добавила консультант и к набору докинула ещё один комплект, скромнее, но всё равно слишком игривый. — И вот эти трусики, они отлично дополнят…       — Упаковывайте, — повторила Сакура, уже даже не фокусируясь взглядом. Главное выбраться отсюда живой.       Пальцы автоматически потянулись к кошельку. Перед ней появилась внушительная коробка, плотная, солидная, с логотипом. Внутри лежали нормальные мужские трусы, её секси-гардероб и доказательство того, что консультант — гений впаривания.       Она вышла из магазина с одним-единственным осознанным желанием:       Не открывать эту коробку до самого вечера. И, если возможно, вообще никогда не вспоминать, что именно там лежит. До того момента, пока не окажется, что поздно отыгрывать назад.       Сакура вышла из отдела с пакетом в руках и ощущением, что только что совершила стратегически важное действие. Пакет казался тяжёлым, хотя по факту там были всего несколько граммов хлопка и резинок. На душе было странно: и стыдно, и весело, и волнительно.       Вот что ты творишь, Сакура, Ты вышла после смены не домой, а покупать мужчине бельё. Для того самого, который спит у тебя, держит тебя, целует так, что у тебя вырубается система. Это уже официально. Ты в игре. Без возврата.       Оставался один маленький вопрос, от которого в животе начинали летать стаи паникующих бабочек.       Как, чёрт возьми, вручить ему этот пакет так, чтобы не умереть от стыда на месте?

***

      Сакура открыла дверь, заранее настроившись на пустую квартиру, и застыла.       На кухне горел свет, изнутри тянуло чем-то вкусным. Жареный лук, специи, говядина, домашнее тепло, тихий перестук посуды. Совершенно не тот звук, который издавал холодильник и мрачное одиночество.       Какаши был дома.       Он стоял у плиты, в закатанной по локоть кофте, помешивал что-то в сковороде. На столе уже лежали нарезанные овощи, две тарелки с рисом, аккуратно поставленные друг напротив друга. Никакого пафоса. Просто мужчина, который готовил ужин.       У неё что-то внутри тихо хрустнуло и сложилось заново.       Вот оно. Это, блин, оно. Не цветы, не рестораны, а когда ты приходишь после смены, как выжатый лимон, а тебя дома кто-то ждёт. И жарит, чёрт возьми, говядину.       — Привет, — сказал он, обернувшись.       — Привет… — отозвалась она и чуть не уронила пакет с бельём. — Ты… уже… здесь.       — У меня совещание закончилось раньше. Решил, что лучше применить это время с пользой, чем смотреть отчёты в пустой квартире.       То есть, он осознанно предпочёл варить тебе ужин вместо того, чтобы мучить кого-то цифрами. Женское счастье, выходи, ты всё простишь. Глаза предательски защипало от усталости и чего-то очень тёплого.       — Поставь пакет, — добавил он, кивнув на стол. — Ты выглядишь так, словно он весит пятьдесят кило.       Он эмоционально столько и весит, — мрачно отметила она, но послушно поставила пакет на стол и, кажется, даже отодвинулась от него, как от бомбы замедленного действия.       Какаши подошёл ближе, и она почувствовала запах еды, его одеколона и чего-то домашнего, уже их общего.       — Тяжёлый день? — спросил он.       — Стандартно: никто не умер, но все постарались, — ответила она, привычно усмехаясь. — Но… — она посмотрела на сковороду, на тарелки, на него, — так намного лучше.       Он чуть наклонил голову.       — Это был комплимент моей кулинарии или факту моего присутствия?       — Пятьдесят на пятьдесят, — призналась Сакура. — Хотя говядина всё же уступает по значимости человеку, который её готовит.       Он коротко, почти незаметно улыбнулся. Потом, как будто между делом, наклонился и нежно чмокнул её в губы. Она тут же потянулась глубже, зацепившись пальцами за его кофту, хотелось ещё, дольше, почувствовать, что он правда здесь, не растворится, не скажет «мне пора».       Но он мягко, без давления, отстранился на полшага.       — Сначала ужин, — тихо сказал он. — Потом всё остальное.       Боже. Это вот оно. Рис, ужин и дисциплинированный мужчина, который останавливается сам. Вот оно, гармония. Теперь ты официально понимаешь всех, кто пищит от слова «домой».       — Ладно, — смирилась Сакура, хотя внутри маленький внутренний хор завыл: «ну ещё чу-у-уточку». — Сначала ужин.       Она пошла мыть руки, по дороге бросив на пакет тяжёлый взгляд. Пакет смотрел в ответ: «Ты хотела спокойствия? Вот, забирай. Внутри — твой план психотерапии по уточкам и авокадо».       За ужином всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Они ели, говорили о работе. Она про пациента, который утверждал, что у него «аллергия на понедельники», он про странный проект, который пытались протолкнуть старейшины. Смех случался сам собой. Несколько раз он тянулся к соли, она к перцу, их руки сталкивались, но на этот раз никто ничего не ронял.       Где-то в середине ужина она смотрела на него с таким выражением, которое сама бы себе выписала как «острая форма влюблённости».       Вот так живут люди у кого всё получилось. Приходят домой, говорят: «как день?», целуются на кухне, ругаются на редиску и по утрам делят одну чашку сахара на двоих. Ты… этого хотела. Всегда. И всё ещё хочешь. С ним.       Пакет, стоявший на шкафчике, притягивал взгляд как магнит.       После ужина он забрал у неё тарелку, поставил в раковину.       — Сиди. Я закончу.       — Я не могу позволить тебе… — возмутилась она.       — Можешь, — перебил он так спокойно, что спорить было бессмысленно.       Она села за стол. Пакет шуршал сознанием.       Сейчас или потом? Если потом, будет хуже. Сейчас ты ещё усталая, можно списать на импульс. Потом — это уже будет выглядеть, как продуманная попытка его соблазнить трусами. Хотя вообще-то это просто реанимация твоего психического здоровья.       Она встала, подошла к шкафчику, взяла пакет. Вернулась к столу и поставила его перед ним.       — Я… — голос неожиданно сел, пришлось откашляться. — Я купила тебе кое-что.       Он вытер руки полотенцем, повернулся к ней.       — Кое-что? — переспросил он, чуть выделив интонацией.       — Не смотри так, — тут же взвилась Сакура. — Это не… ничего… такого. Просто… практично. Полезно. Для жизни. Обычной.       Он перевёл взгляд на пакет. Потом снова на неё.       — Ты врываешься в мою жизнь с практичностью, — заметил он. — Уже страшно.       Она закатила глаза, чувствуя, как поднималась волна смущения.       — Там… — она чуть наклонилась, понизив голос, будто вокруг были скрытые микрофоны. — Там нижнее бельё. Для тебя. Нормальное. Без… хоровода на… — она отчаянно сжала губы, чтобы не закончить фразу словом «паху». — Без этих… выступлений цирка.       Он пару секунд молча смотрел на неё. В эти секунды она успела пожалеть, что вообще родилась, представить, как он открывает пакет, и мысленно написать завещание.       Потом он очень медленно, ничем себя не выдавая, кивнул.       — То есть ты вмешиваешься в мою свободу выбора трусов, — констатировал он. — На правах… кого?       Она сглотнула.       Вот сейчас. Сейчас, если скажешь «ученицы», можно сразу уходить в монастырь. Если скажешь «подруги», будет обидно. Если «женщины, которая любит» — упадёшь под стол.       — На правах человека, — сказала она, — который дважды падал в обморок при виде твоего белья.       — Весомый аргумент.       Он потянулся к пакету, раздвинул края, заглянул внутрь… и на долю секунды задержался. Взгляд чуть прищурился.       — Один комплект? — уточнил он.       На её спине выступил пот.       — Там… — она судорожно почесала щёку. — Несколько. Набор. Ну… чтобы сразу. Чтобы не… возвращаться к цветочкам.       — Радикальный подход, — одобрительно кивнул он. — Ты всегда так работаешь? Сразу весь курс лечения?       — Лучше ударно, чем по таблетке, — буркнула она.       Он снова посмотрел на коробку, потом на неё и неожиданно спросил:       — Ты хочешь, чтобы я открыл сейчас?       Нет. Никогда. Сожги её. Похорони в саду. С другой стороны... да. Конечно. Лучше сейчас. В одежде. При включенном свете. Чтобы, когда он увидит… всё содержимое, можно было хотя бы сделать вид, что ты в курсе, что там лежит.       Она судорожно кивнула, а потом так же судорожно покачала головой.       — Как хочешь, — честно сказала Сакура. — Я… просто хотела, чтобы… у тебя был выбор. Кроме авокадо. Всё.       Она прикусила губу и, чтобы не смотреть, отступила на шаг, обхватив себя руками. Какаши всё-таки спокойно потянул к себе коробку, как будто собирался проверить партию документов, а не вскрыть концентрат её личного ада. Снял крышку, взгляд скользнул по верхнему слою, на аккуратные серые и чёрные боксеры, уложенные рядком. Сакура судорожно втянула воздух, готовая объяснять, почему именно эти фасоны, эти цвета, эти…       Он отодвинул слой в сторону.       И завис.       То, что лежало ниже, вообще не относилось к миру «спокойный хлопок». Чёрное кружево, тонкие ремешки, пояс, который, казалось, был создан, чтобы обнять чьи-то бёдра и лишить кого-то дара речи. Лиф, настолько прозрачный, что ткань там была скорее юридическим фактом, чем реальным предметом.       Он взял комплект в руки, чуть приподнял. Ремешки трусиков звякнули крошечной фурнитурой. Ластовица отсутствовала, только крупная жемчужина, которая ляжет именно в то самое место.       Какаши молчал.       Просто рассматривал. Ленточки, кружево, пояс, этот переизбыток намерений, встроенный прямо в конструкцию. Мужские трусы, выбранные с таким волнением, прямо сейчас могли бы вообще не существовать.       Внутри Сакуры всё сгорало от стыда и шока.       Это не ты, это консультант. Ты просто сказала «упаковывайте», не глядя. Пожалуйста, пусть тебя заберёт Бог Смерти.       Она рванула к коробке, но он чуть отодвинул её от себя на расстояние вытянутых рук, чтобы продолжать рассматривать.       — Это тоже, значит, в рамках программы по моему психическому здоровью, — спокойно уточнил он, задевая одним пальцем бусину.       Голос был ровный, но ниже обычного. Сакура захрипела.       — Это… ошибка системы, — выдала она. — Побочный эффект. Меня… там… уговорили. Я не хотела, то есть я не то, чтобы не хотела, я…       Слова закончились, язык официально сдал полномочия.       Он чуть повернул к ней комплект.       — Уговорили купить тебе бельё, которое ты даже сама не можешь описать, — медленно проговорил он. — Эффективная консультация.       Провёл пальцем по одной из тонких полосок на поясе. Посмотрел так внимательно, что у неё по спине пробежали мурашки, хотя он до неё даже не дотронулся.       — Это не для тебя, — пробормотала Сакура. Горело всё: лицо, уши, шея. — В смысле… не только… для тебя. Я вообще не…       Он поднял глаза.       — Ты купила мне трусы, — напомнил он. — И себе… это. Скажем так, уровень твоего намерения я оценил.       Она застонала.       — Не было никакого уровня. Был уровень «я хочу быстро купить и выйти из отдела».       Он тихо усмехнулся.       — Если бы ты не хотела, ты бы не сказала «упаковывайте», Сакура, — заметил он. — Ты могла уйти с одними боксерами.       — Я не думала, — она закрыла лицо ладонями. — Вообще. Во мне осталось ноль мыслей и тысяча процентов стыда.       Какаши ещё раз посмотрел на кружево, ремешки и этот безумный жемчужный элемент, потом аккуратно сложил комплект обратно в коробку. Мужские боксеры ушли вниз, её набор остался сверху, как самый громкий секрет вечера. Он неспешно закрыл крышку, ладонью ещё пару секунд держал её.       — Значит, так, — подвёл он итог. — Я осваиваю нормальные трусы. Ты… когда-нибудь, если захочешь, осваиваешь это. — Он слегка кивнул на коробку. — Без сроков, без напоминаний, только по твоему решению.       — Звучит честно, — выдохнула Сакура, сама удивившись, как спокойно это прозвучало. Внутри всё дрожало.       Он чуть улыбнулся.       — Тогда считаю договор заключённым, — сказал он. — И хочу выдать благодарность дарителю.       Она не успела понять, что он имел в виду, потому что в следующую секунду он оказался совсем близко. Руки уверенно легли ей на талию. Он потянул её к себе, и она сама врезалась в его грудь, будто всю дорогу шла ровно для этого.       Поцелуй не был «спасибо за трусы». Совсем.       Он накрыл её рот сразу глубоко, жадно, с той сдержанной яростью, которую весь вечер упрятывал под ровными словами. Сакура на секунду потеряла опору, пальцы сами собой вцепились в его кофту.       Вот. Вот это и есть благодарность. Отличный формат, надо запомнить.       Он углубил поцелуй, дыхание стало тяжелее. Одна ладонь сдвинулась выше, на спину, другая осталась на талии, притягивая ближе, как будто ей было мало этих нескольких сантиметров между ними.       — Какаши… — прошептала она в паузе между вдохами.       Он наклонился снова, на этот раз поцеловал медленнее. В животе скручивался тугой горячий клубок. Каждое его движение было слишком осознанным, слишком прицельным: уголок губ, линия челюсти, шея, где дрожал пульс под кожей.       В какой-то момент он легко подхватил её, как коробку с бельём. Она пискнула, рефлекторно обхватывая его за шею.       — Это что сейчас было? — выдохнула она.       — Логистический перенос, — совершенно серьёзно ответил он. — На другую поверхность.       Она даже не успела рассмеяться: коридор, дверной проём, знакомая спальня мелькнули одним кадром. Он осторожно опустил её на кровать, словно боялся бросить, хотя она и не возражала против небольшого хаоса.       Под ними зашуршало одеяло, лампа у кровати давала мягкий свет. Сакура приподнялась на локтях, сердце стучало так громко, что, казалось, Какаши мог его услышать.       Он стоял прямо у края кровати, смотрел на неё сверху вниз тем самым взглядом, в котором уже не было ничего от сенсея или Шестого. Только мужчина, который явно и безоговорочно её хотел.       Это происходит. Это реально происходит. Сейчас. Здесь. Без фильма, без коробки, без оправданий.       Он чуть приподнял её за подбородок пальцами.       — Всё ещё «нормально»? — спросил тихо, но в голосе сквозила серьёзность.       Она сглотнула.       — Уже… давно «слишком». Но… я не хочу, чтобы ты останавливался.       Что-то в его лице на секунду смягчилось. Он кивнул, будто подписывая ещё один внутренний документ.       — Тогда будем продолжать, — сказал он. — До той точки, где ты скажешь «стоп».       Он снова склонился к ней. Поцелуи быстро перестали быть осторожными. В груди расползалось тепло, как каждая его ладонь, каждый сантиметр его кожи против её одежды делал мир менее устойчивым.       Её ципао мешало в прямом смысле слова. Он одной рукой нащупал застежку, вопросительно поднял бровь. Она кивнула, и пальцы привычным точным движением начали его расстёгивать. Пуговица за пуговицей, медленно, но так сосредоточенно, что у неё перехватывало дыхание сильнее, чем от поцелуев.       Ткань сдалась, разъехалась в стороны. Чёрное бельё, которое она считала своим максимумом смелости, выглядело скромно по сравнению с тем, что лежало в коробке.       — Красиво, — сказал он коротко, почти деловым тоном, но по глазам было видно, что речь не про эстетику.       Если тебе сейчас так с обычным бельём… может, не такой уж это безумный набор в коробке?.. Она представила, как роется дрожащими пальцами в коробке, пытается распутать ремешки, застегнуть пояс, потом надеть это всё так, чтобы не сломать и не запутаться. Представила свой пунцовый цвет лица, дрожащие руки, его взгляд, когда он зайдёт…       Нет.       Абсолютно нет.       Позже. Не сегодня. Ты и так уже на границе обморока.       Волосы растрепались, щеки горели. Она выглядела так, будто её достаточно тронуть одним пальцем, чтобы распалась на искры. Его ладони осторожно скользнули по открытой коже, от ребра к талии, по боку, по плечам, спине. Медленно, не спеша, так, что каждое движение отзывалось жидким жаром.       Сакура сама потянулась навстречу, пальцы нашарили его плечи, чувствуя под тканью плотное тепло, скомкала ткань. Поцелуй стал жадным, тёплым, с тем самым нетерпением, которое подливало масла в огонь.       — Если я сейчас не остановлюсь, — хрипло сказал он, — я забуду, что хотел вести себя прилично.       Она царапнула его ногтями через ткань.       — Сними. Пожалуйста.       Он вскинул бровь, взгляд на миг стал ещё темнее.       — Как скажешь.       Он на секунду отстранился, сел ровнее и, не делая из этого театра, очень осознанно, ухватился руками за подол кофты. Движение было простым, почти будничным, но в её глазах как замедленная сцена. Ткань пошла вверх, обнажая живот, грудь, шрам крест-накрест, ключицы. На секунду приподнялись мышцы на животе, тень от лампы легла на его грудную клетку, потом кофта оказалась у него в руках. Он отшвырнул её куда-то в сторону, даже не глядя, снова наклонился к ней.       Он голый сверху. Он голый сверху. Это реально происходит, а не в твоей голове...       И всё. Дальше мысли расплылись.       Она провела ладонью по его плечу, ниже, по спине, чувствуя под пальцами живое, тёплое, сильное тело. Никакой клиники, никакого «пациент, повернитесь». Только он. Её мужчина. Настоящий, близко, в пределах одного дыхания.       Поцелуи сместились ниже, с губ к шее, с шеи к ключицам и груди. Она выгнулась навстречу, пальцы невольно сжались на его лопатках.       Если сейчас кто-то скажет «на сегодня хватит», укуси его за горло.       Его ладонь опустилась к её бедру, легла поверх шорт, потом чуть сдвинула ткань вниз, обнажая пару лишних сантиметров кожи. Большой палец описал короткую дугу по этой полоске, и от этого простого движения у неё побежали мурашки до затылка.       Дышать стало трудно. Говорить — невозможно.       — Сакура… — прошептал он ей в ухо.       — Я… знаю, — выдохнула она. — И всё равно… не хочу, чтобы ты останавливался.       Он замолчал, потом резко подхватил её, передвинул выше по кровати, навис над ней, придавливая весом и окружая со всех сторон. Она ухватилась за его шею, притянула к себе, и поцелуи снова захлестнули обоих. Уже без пауз, без шуток, без договоров. Только жар, дыхание, приглушённые звуки и шорох постельного белья.       Она сама провела ладонью по его боку, задержавшись на резинке штанов. Его вздох сбился. На долю секунды он зажмурился, будто собирал остатки самоконтроля в кучку. Потом очень медленно выдохнул и, не сводя с неё взгляда, ухватился пальцами за пояс штанов…       И очень демонстративно стянул их вниз.       Мир замедлился.       Время остановилось.       На нём не было ничего, кроме боксеров. Чёрная ткань, плотно сидящая на бёдрах, и огромная морда волка спереди, нарисованная так нагло, как будто художник лично ненавидел все романтические сцены в мире.       Волк оскалился, глядя прямо на Сакуру. Ярко-жёлтые глаза, белые зубы, слегка приоткрытая пасть. Огромный широкий нос. И нос этот… аккуратно совпадал с тем местом, где ткань сейчас явно натянулась куда сильнее, чем в спокойном состоянии.       «…»       Мыслей не было.       Вообще.       Просто пустота, в которой один-единственный образ из волчьей морды, смотрящей на неё. Не абстрактно, а совершенно конкретно. В рамках их горячего момента, кровати, её одеяла, его тела.       НЕТ, — наконец-то сформировалось одно слово.       Потом ещё парочка.       НЕТ, ТОЛЬКО НЕ СЕЙЧАС. ТОЛЬКО НЕ ОН. ТОЛЬКО НЕ ЭТОТ ВОЛК.       Она судорожно втянула воздух. Грудь поднялась, опустилась. Глаза расширились до размеров блюдец, лицо стало белым, потом почти сразу ярко-красным.       Молчание растянулось на несколько секунд. Её внутренняя жизнь прошла от рождения до смерти. Она выдохнула что-то нечленораздельное. Что-то вроде:       — …Каши…       И, кажется, на секунду правда потеряла ориентацию в пространстве.       Ткань чуть дёрнулась от его дыхания, морда будто зашевелилась.       Ками, он ДВИГАЕТСЯ. Ты не готова к интерактиву.       Её мозг официально написал заявление на увольнение.       Она зажмурилась на секунду, как будто можно выключить эту реальность. Не помогало. Открыла глаза, волк всё ещё на месте. Нос по-прежнему слишком… выпуклый.       — … чёрт, — Какаши смотрел на неё сверху вниз. Взгляд, в котором одновременно: «да», «я знаю», «ты права» и где-то там глубоко «и всё равно хочу тебя до безумия».       — Вот почему, — простонала она, — нам нужны были нормальные трусы.       — Согласен. Поздно, но согласен.       Он рывком утащил одеяло повыше, прикрывая себя по пояс и волка. Сцена стала менее убийственной, или хотя бы менее визуальной.       Вот. Отлично. Спрятать волка. Закрыть брата нашего меньшего одеялом приличия.       Он аккуратно лёг рядом и близко к ней наклонился.       — Посмотри на меня.       Тёмные глаза, всё то же тепло, всё тот же голод и никакого смеха над её реакцией. Не «ну ты даёшь», не «что ты как девочка». Внимательное, очень живое «я понял, это было слишком». Он положил ладонь ей на щёку, провёл большим пальцем под скулой и поцеловал в лоб, потом чуть ниже, в уголок губ.       — Это не должно быть для тебя пыткой, — сказал он. — Ни принты, ни я.       — Ты не пытка. Ты… наоборот.       — Тогда давай так, — предложил он с улыбкой. — Мы откатим ситуацию на шаг назад. Без финального босса.       Между ними всё еще висело напряжение, но вместе с ним появилось странное, тёплое чувство, что они не «провалились», а «остановились у края». Вместе.       Ты лежишь в постели с мужчиной, которого любишь. Который хотел тебя настолько, что волк ожил. И он остановился. И обнял. И это почему-то ещё сильнее, чем всё остальное.       — Я… — она вжалась носом в его плечо, голос вибрировал. — Я правда хочу тебя. Не думай, что… я из-за волка… не хочу. Я просто… если честно… боюсь, что это всё слишком. Для меня. Для первого раза. Для одного вечера.       Он чуть замер, его ладонь легла ей на спину, спокойно поглаживая, как будто успокаивал и её, и себя.       — Я ни секунды не думал, что ты не хочешь. Я видел. Я… чувствовал.       Она снова покраснела, хоть он этого и не видел. Он чуть повернул голову, касаясь её волос губами.       — И… Сакура.       — М-м? — она лениво приподняла взгляд.       На секунду в его глазах появилась та самая опасная искорка.       — Вариант один, — спокойно сказал он. — Я оставляю волка.       Так. Он про трусы. Опять. Ладно. Ты морально готова… вроде.       — Вариант два, — продолжил он тем же ровным голосом, — я просто снимаю всё это, и мы спим, как есть. Мне так, если честно, даже удобнее.       В её мозг информация провалилась с задержкой. Сначала слова: «снимаю всё». Потом: «спать голым ему удобнее». Потом картинка: он. Рядом. Никаких штанов. Никаких волков. Никаких преград. Под одеялом только кожа к коже.       Дальше организм сработал по старой схеме. Сердце остановилось, а потом чуть не выскочило из груди. Цвет лица совпал с цветом волос. Собственное сознание махало ручкой и улетало в космос. Она захватила воздух ртом, уставившись на него так, будто он только что предложил не «спать голым», а «перенести Землю на другую орбиту».       — Т… ты… — голос предательски задрожал. — Голым?       Началась вторая волна понимания: он и так почти был голым. Ещё шаг и да, всё. Но одно дело думать «там под тканью» и совсем другое официально обсуждать её отсутствие.       Он смотрел на неё с очень спокойным лицом.       Это вообще-то подло.       Внутри уже не бабочки, а целая толпа фейерверков, оркестр и паническая тревога в хоре.       — Это… — она сглотнула, — слишком.       Пациент Сакура Харуно, диагноз: «голый Какаши рядом» в тяжёлой форме.       — То есть, — медленно подвел он итог, — на текущий момент волк безопаснее, чем я без него.       — Конечно! — вырвалось у неё слишком громко. — В смысле… да. Я же… уже с ума схожу от мысли, что ты здесь, со мной, в постели. А если ты будешь тут ещё и голый, я просто… потеряю остатки мозга. Я не хочу сделать вид, что готова, а потом… сломаться в самый важный момент.       — Значит, волк остаётся как компромиссный охранник.       — Да! — облегчённо бросила она, а потом осознала, что сказала, и начала хохотать где-то внутри. — Чудесно. Охранник девственности. Великолепный титул для трусов.       Он тихо, низко засмеялся настоящим, коротким смехом. Редкий звук, который она уже почти начала собирать в коллекцию.       Сакура несколько секунд просто слушала его сердце под щекой. Ровный стук. Тепло. Его рука, уверенно лежащая на её талии. Потом она не выдержала и очень тихо добавила:       — Но на всякий случай знай, что где-то совсем рядом под этим одеялом я тоже могу быть голой.       Он чуть напрягся и с шумом втянул воздух. Картинка чётко ударила по его воображению.       — Приму к сведению, — прошептал он ей в волосы. Голос стал хриплым.       Она уже почти задремала у него на плече, когда мозг, видимо, решил, что без последнего удара по её нервам они сегодня не лягут. Какаши чуть шевельнулся, устраиваясь удобнее, и лениво сказал в темноту:       — Предупрежу сразу… Утром Волк снова может ожить.       До неё дошло не сразу, секунды через три. Щёки вспыхнули, как будто кто-то щёлкнул выключателем.       — Какаши!!! — Сакура ткнула его пальцем в бок. — Спи, ужасный ты человек, пока я не сожгла все твои трусы.       Он коротко хмыкнул и чуть крепче прижал к себе.       — Если Волк оживёт… ты хотя бы сначала поздоровайся.       Она тихо рассмеялась.       — Обязательно. Сначала «доброе утро», потом всё остальное.       И на этой мысли, тёплой, как одеяло, Сакура наконец-то провалилась в сон.

***

(через несколько недель)

      Корзину с бельём Сакура ненавидела из принципа, ведь корзина теперь означала не только её собственная форма и медицинские халаты. Теперь там жили ещё и его вещи.       И, как оказалось, его вещи обладали характером.       Она опустилась на корточки и вздохнула:       — Ладно, товарищи, перекличка. Кто у нас сегодня идёт на стирку, а кто на уничтожение.       Верхний слой был приличный, почти демонстративно приличный. Его кофты, её футболки, пара обычных чёрных штанов. Потом привычные уже чёрные и серые боксеры, из тех, что она сама ему выбрала. Сакура взяла один из чёрных в руки, машинально провела пальцами по резинке. Сердце чуть приятно дрогнуло.       Вот. Нормальный взрослый мужчина, в нормальных трусах. Никаких пернатых, никакого зверинца. Ты это сделала. Ты внесла вклад в цивилизацию.       Пальцы нащупали снизу что-то с подозрительно тонкой тканью и ярким принтом.       — Нет, только не это… — простонала она и вытянула добычу.       Первым из глубин корзины вылезли зайчики. Белые пухлые зайцы по тёмному фону, с розовыми ушами и сердечками в лапах. Сердечки были расположены так удачно, что Сакура в ужасе зажмурилась.       — Это… почему существует, — прошептала она. — Кто это купил? На каком жизненном этапе?       Зайцы глядели нагло, как будто знали, что их уже надевали в какие-то очень конкретные вечера.       — В стирку, но мы с тобой ещё поговорим, ушастый.       Следующими вылезли морковки.       Она уже боялась смотреть, но куда деваться. Оранжевые, длинные, с зелёной ботвой, аккуратно выстроенные вертикальным строем. Принт честно тянулся от пояса вниз, и фантазия даже не должна была напрягаться.       — Прекрасно, — сквозь зубы сказала она. — Диетологический кошмар.       Она отложила их на край ванны, как вещдок.       Потом шли чёрные трусы с маленькими красными перчиками. Перчики были нарисованы слегка изогнутыми и очень довольными жизнью. Она уже собиралась объявить уборку оконченной, но корзина коварно хрустнула под пальцами. Там явно было что-то ещё.       Она потянула. Вытащила. И уставилась.       По центру гордо красовалась надпись:       «КАЛИБР НУЖНОГО РАЗМЕРА».       — Нет. Просто нет. Да, но нет.       Она отставила их в сторону, как радиоактивный образец. Корзина, казалось, зло хихикнула. Потому что следующими были трусы с крупной надписью на самом стратегическом месте:       «ЦЕЛОВАТЬ СЮДА», и под ней маленькими «ТОЛЬКО НЕЖНО».       Сакура уронила их обратно в корзину, как будто обожглась.       — ТАК! — голос сорвался на фальцет. — Вот это уже покушение на мою психику.       Она встала, поджала губы, и уже была готова биться головой об стену, но снова опустилась на корточки, уже чисто из принципа докапывая корзину до дна.       Вытащила двумя руками огромный кусок хлопка.       Семейники.       Настоящие, классические, как из страшилок.       Блеклый голубой фон и белый крупный горох. Свободные, до колен, с таким количеством ткани, что ими можно было накрыть небольшого пациента целиком.       — …нет, — прошептала она. — Только не это.       В голове вспыхнула картинка: Какаши. В этих семейниках. С отрощенной недель на четыре щетиной, в растянутой майке, с банкой дешёвого пива в руке. Сидит на диване, отращивает пузо, чешет бок. Где-то рядом обязательно стоит табуретка, а в руках пульт, который он никому не отдаёт.       Сакура физически вздрогнула.       — Отставить, — сказала она самой себе. — Это не мой мужчина, это какой-то...       Семейники полетели в стопку «на особо тщательное рассмотрение», как вещественное доказательство потенциального кошмара. Она уже хотела захлопнуть корзину, но пальцы зацепились за ещё одну ткань. Более плотную, грубую.       На свет божий вылезли шорты, которые когда-то, возможно, были приличными домашними. Тёмные, хлопковые… и настолько выгоревшие, застиранные и пожившие, что выглядели, как ветеран трёх переездов и пяти ремонтных работ. Края чуть осыпались, ткань протёрта, резинка устала от жизни.       — Великолепно, — мрачно сказала Сакура. — Полный набор: от «я дед» до «я ремонт в Резиденции».       На самом дне, закономерно, нашёлся ещё один шедевр с надписью:       «ОХРАНЯЕТСЯ ЖЕНОЙ».       Она замерла.       Эти были… другими. Всё ещё кринж, всё ещё мерзко-смешные, но… что-то в формулировке попало в цель. «Охраняется женой» задело где-то там, в том месте, где она уже представляла его ключи в своей прихожей, его кофты и футболки на своём стуле, его кружку на своей кухне. Вспомнила то, как он жмурился по утрам, прикрыв глаза, когда она целовала его в висок, а потом подставлялся под губы. То, как утром завязывал ее пояс на халатике, а потом как развязывал по вечерам. То, как подставлял ей плечо, когда она сильно уставшая клевала носом за столом или за телевизором. То, как они танцевали на кухне, пока варился кофе… Миллион милых и приятных моментов, от которых в желудке поднимались бабочки.       — Хитрый ты ублюдок, — нежно пробормотала она, сама не понимая, к кому обращалась: к Какаши или к надписи. — Ладно. Эти выживут. Пока. Но только потому, что у надписи… перспективный вектор.       Она аккуратно отложила их в стопку «оставить». Самые ядрёные (семейники, «целовать сюда», «калибр», морковки) отправились в отдельный пакет, который она мысленно подписала: «Карантин. Выносить только под строгим контролем».       В этот момент на пороге ванной появился сам владелец коллекции, опираясь плечом о косяк.       — Мне стоит волноваться за свою репутацию? — лениво осведомился он.       Сакура вздрогнула, прижала к груди какие-то более нейтральные боксеры, словно щит.       — Твою репутацию я уже не спасу, — мрачно сказала она. — Я вот решаю судьбу твоих… наследственных артефактов.       Он перевёл взгляд на разложенные по кучкам трусы. На пакет «карантин». На надпись «КАЛИБР НУЖНОГО РАЗМЕРА», нагло сияющую с края корзины.       Одна бровь медленно поползла вверх.       — Ох, — только и сказал он. — Я, между прочим, уже встал на путь исправления. Смотри, классика в обороте.       — За что тебе честь и хвала. Но этот… — Она ткнула пальцем в «Охраняется женой». — …оставлю. На перспективу. Понял?       Он посмотрел на надпись, потом на неё и мягко улыбнулся.       — Зафиксировано. Если когда-нибудь я окажусь в них, значит, ты официально подписалась под текстом.       — Я уже под многим подписалась, — фыркнула Сакура, — особенно когда согласилась жить с тобой и твоими утками.       — Зато, — заметил он, наклоняясь и легко целуя её в лоб, — теперь у нас есть своя версия семейного архива. Люди хранят фото детей, а мы пакет с трусами. Только, пожалуйста, пощади волка. Он, между прочим, честно охранял тебя и даже не напал.       Да, ты всё ещё не привыкла к его трусам, но, кажется, уже не хочешь, чтобы они исчезли полностью. Потому что этот идиотский зоопарк — тоже часть того, кого ты любишь.       Машинка загудела, набирая воду. Возможно, через пару лет она будет вытаскивать оттуда «Калибр нужного размера» и смеяться с тёплой, домашней ностальгией.