«Питер Пен и Пленница Нетландии»

Мия довольно быстро поняла одну простую вещь: в Нетландии опасно не только то, что кричит, рычит или выходит из джунглей с зубами наружу. Гораздо страшнее — то, что говорит тихо. Почти ласково. Так, будто знает тебя лучше, чем ты сама. Остров начал говорить с ней не сразу и не резко. Не было громких голосов, не было видений, от которых темнеет в глазах. Всё происходило буднично, почти незаметно, как если бы мысли вдруг начинали складываться чуть быстрее обычного. Как если бы она знала, куда повернуть, ещё до того, как об этом подумала. Как если бы воздух вокруг иногда становился плотнее — не тяжелее, нет, а внимательнее. Сначала она отвечала вслух. Пару раз. Шёпотом, больше по привычке — так делают люди, когда боятся тишины. Один раз это услышал Феликс, проходя мимо. Он ничего не сказал, но посмотрел так, будто увидел трещину в стекле, по которому вот-вот пойдёт паутина. После этого Мия замолчала. Она не знала, почему именно. Не потому что Питер запретил — он вообще ничего не говорил напрямую. Но она чувствовала: если он узнает, что остров говорит с ней по-настоящему, не через книги, не через древние символы, не через страх — это что-то изменит. Не в лучшую сторону. День тянулся обычный. Почти скучный. Мия носила воду, чинила сети, сортировала какие-то бесконечные мешки с хламом, который потерянные мальчишки тащили со всего острова — кто чёрт знает откуда. Они больше не лезли к ней. Не подходили слишком близко. Иногда смотрели. Иногда отворачивались. Иногда шептались, думая, что она не слышит. Она слышала. Остров подсовывал звуки аккуратно. Как подсказки. Как напоминания: вот здесь — опасно, вот этот мальчишка врёт, этот нож треснутый, не бери. Иногда — ничего. Иногда — короткое, почти раздражённое: не сейчас. И Мия училась не отвечать. Училась держать лицо. Училась быть обычной, насколько это вообще возможно, когда земля под ногами иногда пульсирует, как живая. С Питером они пересекались редко, но слишком заметно. Он появлялся внезапно, как всегда — будто не шёл, а просто оказывался. Его взгляд цеплялся за неё чуть дольше, чем нужно. Он не задавал вопросов, но Мия чувствовала: он считает. Считает паузы, взгляды, движения. Считает, сколько раз она замирает без причины. — Ты сегодня какая-то… тихая, — бросил он однажды, проходя мимо, будто между прочим. — А раньше была громкой? — ответила она, не поднимая головы. Он усмехнулся. Криво. Без веселья. — Раньше ты была предсказуемой. Это задело. Не больно — неприятно, как заноза под кожей. Она не ответила. И правильно сделала. Остров шепнул: не сейчас. И впервые в этом шёпоте было что-то похожее на осторожность. Вечером, когда лагерь начал засыпать, Мия ушла чуть дальше обычного. Не в джунгли — нет, она уже знала, где проходит та тонкая, почти незримая граница, за которой остров перестаёт предупреждать и начинает испытывать. Она села на корень старого дерева, закрыла глаза и позволила тишине собраться вокруг. — Ты слишком часто молчишь, — сказал остров. Не голосом. Не словами. Это было ощущение, будто мысль не принадлежит ей, но и не чужая. Я не хочу, чтобы он знал, — подумала Мия. Не сказала. Просто позволила мысли быть. — Он узнает, — спокойно ответил остров. — Вопрос только — когда и что ты к тому моменту выберешь. Её передёрнуло. — Я ничего не выбираю. — Ты врёшь, — мягко. Почти с сожалением. — Ты выбираешь каждый раз, когда не говоришь. Она резко открыла глаза. Сердце билось чаще обычного. В груди было странно — не больно, но плотно, будто там стало на один вдох меньше. — Заткнись, — прошептала она. — Пожалуйста. Остров замолчал. Не обиделся. Просто отступил. Как отступает хищник, который знает: добыча никуда не денется. Мия вернулась в лагерь поздно. Слишком поздно, чтобы это осталось незамеченным. Питер стоял у своего домика, скрестив руки, и смотрел в темноту так, будто ждал именно её. — Где ты была? — спросил он. — Гуляла, — пожала плечами. — Я что, под арестом? Он шагнул ближе. Не угрожающе. Опаснее — спокойно. — Ты начинаешь исчезать, Мия. А я не люблю, когда что-то исчезает без моего разрешения. Она хотела сказать что-то резкое. Хотела выругаться. Сказать, что он не её хозяин и вообще пусть идёт к чёрту. Но остров снова вмешался — не словами, ощущением. Если скажешь — будет хуже. — Я просто устала, — сказала она вместо этого. — Здесь… много всего. Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Потом отвернулся. — Иди спать. Завтра будет тяжёлый день. Это прозвучало почти заботливо. Почти. И именно это напугало сильнее всего. Ночью Мия долго не могла уснуть. Лежала, уставившись в потолок, и считала вдохи. Остров не говорил. Но она знала — он рядом. Всегда рядом. Терпеливый. Упрямый. Как сама земля под её спиной. Она начала скрывать разговоры не потому, что боялась. А потому что понимала: если однажды ей придётся выбирать — лучше, чтобы этот выбор был только её. И где-то в глубине Нетландии что-то шевельнулось, довольное и внимательное, как будто остров услышал это и запомнил.