«Питер Пен и Пленница Нетландии»

Утро было таким тихим, что Мия проснулась не от криков мальчишек или гудения острова в крови, а от полосы солнечного света, упавшей прямо на лицо. Она лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к внутренней тишине. Обычно к этому часу Нетландия уже начинала свой шепот — смутное давление в висках, отголоски снов, не принадлежащих ей. Сегодня было пусто. Тишина была не угрожающей, а… бархатной. Как одеяло, укрывшее её разум. Она потянулась, и на губах у неё появилась улыбка — лёгкая, почти невесомая. Просто потому, что не болела голова. Питера рядом не было. Его сторона кровати уже остыла. Она нашла его куртку, накинутую на спинку стула, как будто он оставил ей заместителя себя. Завтрак — лепёшка из кореньев и горсть сушёных ягод — стоял на низком столике. Он всегда оставлял ей еду, даже если уходил на рассвете. Выбравшись из дома, Мия увидела его. Он сидел под огромным старым дубом на самом краю лагеря, там, где частокол сменялся дикими зарослями. Его спина была к ней, плечи сконцентрированно напряжены. В руках блестел нож, и до неё долетал ровный, методичный звук: скр-скр-скр. Он затачивал наконечники стрел. Рядом, всего в паре десятков шагов, извивалась и блестела на солнце неширокая, но быстрая речка. Её журчание смешивалось со скрежетом камня о металл, создавая странный, умиротворяющий саундтрек к утру. Мысль пришла сама собой, простая и бытовая. Одежда. Её рубашка и штаны пропахли дымом и потом, а вторая (и последняя) пара висела, вымокшая после дождя. Скоро ходить будет не в чем. Стирка — не прихоть, а необходимость. Она вернулась в хижину, собрала грязное бельё в охапку, взяла кусок мыла из золы и жира, который с трудом, но мылился, и направилась к реке. Место у дуба было идеальным — вода чистая, плоский камень для того, чтобы тереть ткань, и уединение. Мальчишки никогда не приходили сюда, предпочитая шумный водопад на севере. Солнце припекало всё сильнее. Воздух звенел от жары и стрекотни цикад. Присев на корточки у воды, Мия с наслаждением опустила руки в прохладную струю. Потом, недолго думая, стянула через голову свою потрёпанную рубаху и бросила её в кучу с остальным бельём. Оставался только простой тканный лиф, прикрывавший грудь, но и он моментально стал влажным от брызг и пота. Прохлада на коже была блаженством. Она с головой ушла в простой, медитативный процесс: намочить, натереть мылом, бить ткань о камень, полоскать. Ритмичные всплески воды, запах мокрого камня и травы, жар солнца на спине — всё это было так просто и так чудесно после недель тревоги. Она полностью отдалась моменту, растворилась в нём. И совершенно позабыла о том, что в двадцати шагах за её спиной, под дубом, скрипит ножом человек, для чьих глаз её полуобнажённая спина, озарённая солнцем, с влажными прядями волос, прилипшими к шее, была не просто пейзажем. Скр-скр-скр… Звук ножа на камне замедлился, затем на секунду прервался. Питер оторвал взгляд от обсидианового наконечника. Его взгляд скользнул к реке, к фигуре, присевшей у воды. Сначала он просто отметил, что она там. Потом детали начали складываться в картину, от которой перехватило дыхание. Солнечный свет играл на влажной коже её плеч, подчеркивая каждый позвонок, каждую тень под лопаткой. Мышцы спины мягко двигались под кожей, когда она с силой полоскала ткань. Мокрая ткань лифа почти ничего не скрывала, облегая и намекая на формы под ней. Капля воды скатилась по позвоночнику и исчезла под поясом штанов. Острое, почти болезненное желание ударило в него ниже живота, заставив стиснуть зубы. Он видел её спящей, видел её испуганной, видел её решительной. Но эту — беззащитную в своей простой, животной занятости, сияющую солнцем и водой, — такую он не видел. Его пальцы судорожно сжали рукоять ножа. Скр-скр… звук возобновился, но стал резче, отрывистее. Он пытался вернуться к стрелам, но взгляд снова и снова предательски утягивало к реке, к этой линии талии, к изгибу шеи… Мия, закончив полоскание, потянулась, высоко подняв руки, чтобы развесить рубаху на низкой ветке. Это движение окончательно свело его с ума. Он резко встал, скинул с себя свою зелёную кофту, оставшись в майке, и быстрыми шагами направился к реке. Мия не слышала его шагов из-за шума воды. Она лишь почувствовала внезапную тень, упавшую на неё, и в следующий миг что-то тяжёлое и тёплое накинулось на неё сзади, накрывая с головой. — Ой! — вскрикнула она, выронив из рук мокрые штаны. — Надень, — прозвучал над самым её ухом низкий, напряжённый голос. Это был Питер. Его руки на секунду легли ей на плечи, сквозь ткань кофты, сжимая их почти болезненно. — И больше так не раздевайся на глазах у всего лагеря. Он развернулся и ушёл так же быстро, как и появился, оставив её стоять в его пахнущей дымом и им самим кофте, с пылающими от смущения щеками. Только теперь до неё дошло. Дуб. Стрелы. Он сидел там всё это время. И видел. Всё. Мысль обожгла её стыдом сильнее, чем солнце. Она торопливо натянула кофту, которая была ей огромна, и, собрав бельё, почти побежала обратно в лагерь, избегая смотреть в сторону дуба. Остаток дня прошёл в странной, звенящей нормальности. Остров молчал. Мальчишки дрались на деревянных мечах. Питер куда-то исчез. Мия развесила бельё и пыталась заниматься чем угодно — плела корзину, чистила грибы, — но её мысли упрямо возвращались к утру: к его грубым рукам на её плечах, к подавленной ярости в его голосе. Это была не злость на неё. Это было что-то иное. Что-то, от чего кровь приливала к её лицу. Когда стемнело и лагерь погрузился в сон, нерешительность в её сердце сменилась твёрдым, пусть и тревожным, решением. Так больше не могло продолжаться. Она на цыпочках прошла к его дому у корня сейбы и, сделав глубокий вдох, вошла без стука. Он был внутри. Сидел на краю кровати, чистя тот самый нож тряпкой. Казалось, он замер в этой позе на весь день. При её появлении он даже не вздрогнул, лишь медленно поднял на неё глаза. Взгляд был тяжёлым, непроницаемым. — Питер, я… — она запиналась, переступая с ноги на ногу. — Я подумала, что, наверное, сегодня переночую у себя. В старой хижине. А то я всё время занимаю твою кровать, это… неудобно. Он ничего не ответил. Просто отложил нож и тряпку, встал. Его движения были плавными, как у большого хищника. Он медленно подошёл к ней, остановившись так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. — Неудобно, — повторил он её слово без интонации. Его рука поднялась, и он убрал непослушную прядь её волос, зацепившуюся за ресницу. Прикосновение его пальцев к коже виска было обжигающим. Он медленно обошёл её кругом, и его взгляд, скользящий по её затылку, плечам, спине, ощущался почти физически. Затем он встал у неё за спиной. Она не дышала. Его руки легли ей на талию — нежно, но неумолимо, притягивая её спиной к его груди. Она почувствовала всю твёрдую длину его тела, его дыхание, согревающее её шею. — Питер, в чём де… — начала она, дрогнувшим голосом. — Тише, — он прошептал ей в волосы, и губы его коснулись макушки. — Просто молчи. Его руки скользнули с её талии вверх, по бокам, едва касаясь ткани её рубашки, но зажигая под ней огонь. Одна рука остановилась у её ключицы, другая легла плоской ладонью на её живот, прижимая её ещё сильнее к себе. Она почувствовала его возбуждение, твёрдое и неоспоримое, у себя в пояснице. Шок сменился волной такого острого, такого всепоглощающего желания, что у неё подкосились ноги. Она откинула голову назад, на его плечо, обнажая шею, в немом согласии. Его губы спустились с её волос на шею. Это не был поцелуй. Это было вдыхание её запаха, касание кожи губами, лёгкий укус у самого основания шеи, от которого её всю передёрнуло. Его рука с её живота медленно поползла вверх, под её рубашку, и тёплая, шершавая ладонь легла на её обнажённую кожу под грудью. — Ты сегодня чуть не свела меня с ума, — прошептал он, и голос его был хриплым, густым от желания. — Эта спина на солнце… Эти капли воды… Я точил стрелы и думал только о том, как эта кожа будет ощущаться под моими руками. Он перевернул её к себе лицом. Его глаза горели в полумраке хижины тёмным, диким огнём. В них не было ни насмешки, ни отстранённости. Была только чистая, неудержимая жажда. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ самой себе. — Я не могу вынести мысли, что ты где-то там, а я здесь. Не после того, как увидел… Не после того, как почувствовал. И он поцеловал её. Этот поцелуй был захватом. Он был глубоким, властным, полным той самой ярости и нежности, что клокотали в нём у реки. Его язык вторгся в её рот, и она ответила ему с такой же силой, впиваясь пальцами в его волосы, сминая ткань его майки. Она поняла, что тоже хочет этого. Все эти дни напряжения, все взгляды, все невысказанные слова — всё это искало выхода именно здесь, именно сейчас. Он, не отрывая губ, срывал с неё одежду. Его руки были нетерпеливы, но не грубы. Ткань её рубахи разорвалась на шве у плеча, но ей было всё равно. Скоро они оба стояли друг перед другом, разделённые только лунным светом из окна и собственной дрожью. Он смотрел на неё, и в его взгляде был уже не гнев, а благоговение, смешанное с голодом. — Ты разрушаешь меня, Мия, — прошептал он, проводя рукой от её ключицы вниз, между грудями, к животу. — Ты врываешься в мою тишину, и я… Я не хочу её больше без тебя. Он поднял её на руки и отнёс на кровать. Когда он лёг сверху, его вес прижал её к матрасу из шкур, и это ощущение полной уязвимости и защищённости одновременно свело её с ума. Он начал целовать её снова, но уже иначе — медленно, целеустремлённо, прокладывая путь вниз. Его губы обжигали кожу на её груди, заставили её вскрикнуть, когда он взял её сосок в рот, лаская языком и слегка покусывая. Волны удовольствия били прямо в низ живота, заставляя её выгибаться. Его рука скользнула между её ног, и он обнаружил там уже готовую для него влажность. Он вошёл в неё пальцами, и она застонала, двигая бёдрами навстречу. Он изучал её, находил самые чувствительные места, доводя её до грани, но не отпуская в свободное падение. — Питер, пожалуйста… — молила она, уже не в силах терпеть. — Что, Мия? — он поднял голову, его губы блестели в темноте. — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя. Сейчас. Он с удовлетворённым стоном занял позицию между её ног. Он входил медленно, преодолевая сопротивление, и каждый миллиметр этого погружения был обоюдным откровением. Когда он был внутри полностью, они оба замерли, глядя друг другу в глаза, соединённые до самой глубины. А потом он начал двигаться. И это уже не было медленным ритуалом. Это была буря. Страсть, которую он сдерживал весь день, всё напряжение, накопленное за недели молчаливых взглядов и случайных касаний, вырвалось наружу. Его толчки были глубокими, сильными, почти отчаянными. Он держал её за бёдра, прижимая её к себе с каждой атакой, и звук их тел, сливающихся в этом древнем ритме, заполнил хижину. Она отвечала ему с такой же яростью, впиваясь ногтями в его спину, принимая каждый удар, встречая его движениями своих бёдер. Мир сузился до этой точки соединения, до его хриплого дыхания у её уха, до её собственных сдавленных стонов. Он перевернул её, и теперь она была сверху, сидя на нём, контролируя глубину и ритм. Вид её, закинувшей голову, с волосами, прилипшими к влажным вискам, с грудью, колышущейся в такт движениям, свел его с ума. Его руки впились в её бёдра, помогая ей, направляя. Его взгляд, полный обожания и одержимости, пригвоздил её к месту. Когда её оргазм нахлынул, он был сокрушительным. Он прокатился через неё длинной, мучительной волной, заставив её сжаться вокруг него с такой силой, что он взвыл. Он вырвал у неё контроль, перевернув её обратно, и его последние, беспорядочные толчки погрузили его в собственную пучину. Он извергся в неё с тихим, разбитым криком, в котором было больше капитуляции, чем триумфа. Они рухнули рядом, тяжело дыша, покрытые потом, прилипшие друг к другу. Долгое время в хижине стояла тишина, нарушаемая только их постепенно успокаивающимся дыханием и стуком сердец. Он первый заговорил, его голос был глухим и очень близким в темноте. — Ты никуда не уйдёшь. Ни сегодня. Ни завтра. Это не был вопрос. И даже не приказ. Это было просто утверждение. — Хорошо... — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Никуда. Снаружи Нетландия по-прежнему молчала, словно затаив дыхание. Но в доме под корнями великого дерева бушевала и утихала другая буря. Более тихая. Более человечная. И от того — более страшная и прекрасная.