«Питер Пен и Пленница Нетландии»

Утро встретило Мию тяжёлым, влажным воздухом и полным отсутствием Питера рядом. Его половина кровати была пуста и уже остыла, будто он и не ложился вовсе. Она села, прислушиваясь к себе — к ноющей боли в мышцах, к следам его пальцев на бёдрах, к этому странному, сладкому беспокойству, которое теперь поселилось под рёбрами и не собиралось уходить. Она оделась медленно, с какой-то новой, ленивой тщательностью. Поймала себя на том, что приглаживает волосы дольше обычного, и тут же рассердилась. Что я делаю? Как дурочка, которая ждёт... Чего? Она и сама не знала. Завтрак стоял на столе — лепёшка, горсть ягод, кружка с каким-то тёплым отваром. Рядом лежал цветок. Простой, полевой, с бледно-голубыми лепестками и тонким, едва уловимым запахом меда. Мия взяла его в руки, рассматривая, и краска медленно залила её щёки. Это было так... не похоже на него. Так неожиданно. Так глупо и трогательно одновременно. Она вышла из хижины, зажав цветок в кулаке, и сразу наткнулась на него взглядом. Питер стоял у большого дерева, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Не просто смотрел — наблюдал. С той же ленивой, опасной полуулыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Когда их взгляды встретились, он медленно, нарочито медленно, перевёл взгляд с её лица на её сжатый кулак и обратно. Его бровь чуть приподнялась. Мия густо покраснела и спрятала руку с цветком за спину. Бесполезно. Он уже всё видел. И судя по тому, как расширилась его ухмылка, ему это чертовски нравилось. — Доброе утро, — сказал он, когда она проходила мимо. Голос низкий, с хрипотцой, от которой мурашки бежали по коже. — Хорошо спалось? — Отлично, — буркнула она, не глядя на него. — Врёшь, — констатировал он довольно. — Ты ворочалась. И звала меня. Во сне. Она резко остановилась, повернулась к нему. Он стоял, прислонившись плечом к дереву, и наслаждался её реакцией. — Я не звала, — отчеканила она. — Звала-звала, — он сделал шаг к ней, сокращая расстояние. — Тихо так, жалобно. «Питер... Питер...» У меня аж сердце разрывалось. Пришлось уйти, чтобы не разбудить тебя по-настоящему. Она открыла рот, чтобы возразить, но он уже развернулся и пошёл к костру, оставив её стоять с открытым ртом и пылающими щеками. И цветком в руке, который она так и не выбросила. --- День тянулся бесконечно долго. Мия пыталась заниматься делами — помогала чистить рыбу, таскала хворост для костра, даже вызвалась штопать старую палатку, которая давно просила починки. Но где бы она ни была, она чувствовала его присутствие. Как постоянный зуд под кожей, как зудящее тепло в затылке. Он не подходил близко. Не заговаривал. Но каждый раз, когда она поднимала глаза, она ловила его взгляд. Он смотрел на неё открыто, не скрываясь. И в этом взгляде было столько всего, что у неё перехватывало дыхание. Там было и обещание, и насмешка, и какая-то тёмная, глубокая нежность, которую он прятал за ухмылкой, но которая всё равно пробивалась наружу. Один раз, когда она проходила мимо него с охапкой дров, он протянул руку и выдернул из её волос застрявшую веточку. Просто выдернул, покрутил в пальцах и бросил в костёр. Но его пальцы при этом задержались на её виске на секунду дольше, чем нужно. И он шепнул, так тихо, что никто кроме неё не услышал: — У тебя волосы пахнут мёдом. Я теперь этот запах ни с чем не спутаю. И ушёл, насвистывая. А она стояла посреди лагеря с дровами в руках, и мир вокруг плыл и качался, как в тумане. К обеду жара стала невыносимой. Мальчишки разбежались кто куда — кто купаться к водопаду, кто охотиться в лес. В лагере стало тихо и пусто. Мия сидела в тени старого дуба, перебирала травы для вечернего отвара, и старательно делала вид, что не ждёт никого. Получалось плохо. Он появился бесшумно, как всегда. Сел рядом, прислонившись спиной к стволу. Протянул руку и взял из её кучки пучок мяты, покрутил в пальцах. — Знаешь, что я люблю в этой траве? — спросил он задумчиво. — Что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она пахнет свежестью. Как ты после купания. — Он повернул голову и посмотрел на неё в упор. — Я помню. Ты тогда вышла из ручья, и вода стекала по твоей шее, по плечам... Я чуть стрелу мимо цели не пустил. — Питер! — воскликнула она, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Ты следил за мной? — Ну что ты, — ухмыльнулся он. — Следил — это грубо. Я наблюдал. Есть разница. Я же командир, мне положено знать, что происходит на моей территории. — Я не территория, — отрезала она, отворачиваясь. — Правда? — он придвинулся ближе, его дыхание коснулось её виска. — А чья же ты, Мия? Если не моя? Она молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Его рука легла ей на затылок, пальцы зарылись в волосы, массируя кожу. — Молчишь, — констатировал он довольно. — И это лучший ответ. Он не поцеловал её. Просто сидел рядом, перебирая её волосы, и смотрел на реку, которая блестела вдалеке. И это молчание было интимнее любых слов. Мия закрыла глаза, откинув голову на его плечо. Наверное, впервые за долгое время ей было просто... спокойно. Без тревоги, без страха, без этого вечного чувства, что остров смотрит на неё и ждёт. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил он тихо. — О чём? — О том, что если бы не вся эта суета с мальчишками, охотой и прочей ерундой, я бы утащил тебя в хижину и не выпускал бы до самого вечера. — Он говорил это ровно, будто обсуждал погоду, но его пальцы в её волосах сжались чуть сильнее. — А может, и до утра. А может, и до следующего утра. — Питер... — Молчи, — перебил он, и в его голосе появилась новая, странная нотка. — Я знаю, что ты скажешь. Что это неправильно. Что мы не должны. Что остров, мальчишки, долг. Но знаешь что, Мия? Мне плевать. На всё плевать, когда ты рядом. И это меня бесит. Она повернула голову и посмотрела на него. В его глазах не было привычной ухмылки. Было что-то другое — тёмное, глубокое, почти испуганное. Он боялся. Питер Пэн, который не боялся ничего и никого, боялся её. Боялся того, что она с ним делала. — Я тоже боюсь, — прошептала она. — Чего? — спросил он, и его голос был хриплым. — Что это закончится. Что остров заберёт меня. Что ты... что ты однажды посмотришь на меня и не увидишь. Он резко притянул её к себе, обхватил лицо ладонями. Его глаза горели. — Слушай меня, — сказал он жёстко, почти грубо. — Я тебя всегда буду видеть. Даже если ослепну. Даже если остров провалится в бездну. Даже если весь мир рухнет. Ты — моя. И это не закончится никогда. Поняла? Она кивнула, не в силах говорить. Он поцеловал её — жёстко, требовательно, почти больно. В этом поцелуе не было нежности, была только одержимость, собственничество, дикая, первобытная жажда. И она ответила ему тем же, вцепившись в его рубашку, прижимаясь так, будто хотела раствориться в нём. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Он уткнулся лбом в её лоб. — Идём в хижину, — сказал он. Это не было вопросом. — Сейчас? — выдохнула она. — А мальчишки? А дела? — Подождут, — отрезал он, вставая и протягивая ей руку. — Всё подождёт. Я больше не могу делать вид, что мне нужны стрелы, когда мне нужна только ты. Она взяла его руку. И позволила увести себя. В хижине было прохладно и сумрачно после яркого солнца. Он закрыл дверь, отсекая внешний мир, и повернулся к ней. Его взгляд — тяжёлый, голодный — скользнул по её фигуре, и ухмылка снова вернулась на его губы. — Ну что, — сказал он, делая шаг к ней. — Продолжим наш разговор? Без свидетелей? Она отступила на шаг, но скорее по инерции, чем от страха. На её губах тоже появилась улыбка — робкая, но настоящая. — А разве мы говорили? — спросила она. — Мне показалось, ты только приказы отдавал. Он замер. В его глазах вспыхнуло удивление, смешанное с восхищением. — Ого, — протянул он. — А у тебя есть зубки. И коготки. — Он шагнул к ней, сокращая расстояние. — Мне это нравится. Очень. — Я знаю, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты поэтому меня и не отпускаешь. Потому что со мной не скучно. Он рассмеялся — искренне, удивлённо, совсем не так, как смеялся обычно. — Умная, — сказал он, обхватывая её за талию и притягивая к себе. — Опасная. Моя. — Он поцеловал её в уголок губ. — И совершенно невозможная. — Ты тоже, — прошептала она в ответ, обвивая руками его шею. — Ты тоже невозможный. Их губы встретились, и мир за окном перестал существовать. Был только он — его запах, его руки, его дыхание. И она, растворяющаяся в нём без остатка. Потому что в этом странном, тёмном, опасном месте они нашли друг друга. И это было важнее любых битв, любых пророчеств, любого острова. Снаружи Нетландия молчала. Но внутри хижины, под корнями старого дерева, звучала совсем другая музыка. Та, что не слышна никому, кроме двоих.