«Питер Пен и Пленница Нетландии»

Утро началось с того, что Мия проснулась одна. Это не было необычным — Питер часто вставал до рассвета, чтобы проверить ловушки или облазить окрестности в поисках следов пиратов. Но сегодня что-то было не так. Она поняла это ещё до того, как открыла глаза. Тишина. Не та обычная утренняя тишина, когда птицы ещё не проснулись, а ветер не шевелит листву. Другая. Глубокая. Абсолютная. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к себе, и медленно осознавала: остров не говорил с ней. Совсем. Ни шёпота на грани сна, ни смутного давления в затылке, ни образов, всплывающих в сознании помимо воли. Только пустота. Чистая, звенящая, как лёд. Мия села на кровати, обхватив колени руками. Это должно было бы обрадовать её — после недель этой проклятой связи, после постоянного чувства, что кто-то смотрит на неё изнутри, после страха потерять себя в этом голосе. Но вместо радости пришла тревога. Холодная, липкая, заползающая под кожу. Она оделась и вышла из хижины. Лагерь просыпался медленно, нехотя. Мальчишки копошились у костра, перебрасываясь редкими фразами. Фоксли точил нож, сидя на поваленном стволе. Твигс и Нибс возились с котлом, роняя крышку и тихо матерясь. Всё было как обычно. И в то же время иначе. Воздух стал другим — прозрачнее, легче, будто с плеч сняли тяжёлый груз, о существовании которого даже не подозревали. Питера нигде не было видно. Мия прошла к костру, взяла кружку с тёплым отваром, присела на край бревна. Фоксли покосился на неё, хотел что-то сказать, но передумал и уткнулся обратно в нож. Странно. Обычно он не упускал возможности подколоть её или отпустить шуточку. Сегодня все были какие-то притихшие. — Где Питер? — спросила она у Твигса. — Ушёл, — буркнул тот, не глядя на неё. — Ещё затемно. К водопаду, кажется. Сказал не ждать. Она кивнула, стараясь не показать беспокойства. Питер часто уходил один. Но сегодня, в это новое утро новой тишины, его отсутствие чувствовалось острее, чем обычно. День тянулся бесконечно. Мия пыталась заниматься делами — помогала чистить рыбу, таскала хворост, даже вызвалась латать дыру в крыше одной из хижин. Руки работали, а мысли крутились вокруг одного: почему молчит остров? И где Питер? К полудню жара стала невыносимой. Мия ушла к ручью, чтобы ополоснуться и заодно набрать воды. Она сидела на корточках у воды, когда услышала шаги. Узнала их сразу — твёрдые, уверенные, с лёгкой хищной грацией. Питер вышел из-за деревьев и остановился в паре шагов от неё. Вид у него был... странный. Не уставший, нет. Скорее собранный, как после тяжёлого боя. Рубаха на плече порвана, на скуле свежая царапина, в глазах — холодная, расчётливая пустота, которую Мия научилась распознавать. Он был в режиме «командира». Самого опасного и непроницаемого. — Идём, — сказал он коротко и развернулся, даже не взглянув на неё. Она подхватила кувшин и пошла за ним. Они углубились в лес, подальше от лагеря, туда, где деревья росли так густо, что солнечный свет почти не пробивался сквозь кроны. Питер шёл быстро, не оглядываясь, и молчал. Мия не задавала вопросов. Знала: скажет, когда будет готов. Они вышли к старому дубу, такому огромному, что его корни уходили в землю, как щупальца спрута. Питер остановился, положил ладонь на шершавую кору и замер, глядя куда-то вверх, в сплетение ветвей. — Остров молчит, — сказал он наконец. Не вопрос, не просьба подтвердить. Констатация факта. — Да, — ответила Мия. — С утра. Я думала... — Знаю, что ты думала. — Он резко обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но слишком горькую для настоящей насмешки. — Думала, что это конец. Что он отпустил тебя. Что всё будет хорошо. — А разве нет? — осторожно спросила она. Питер отошёл от дерева, приблизился к ней. Встал почти вплотную, глядя сверху вниз. — Остров не отпускает, Мия. Никого и никогда. Он берёт паузу. Есть разница. — Паузу? — переспросила она. — Надолго? Он пожал плечами — слишком небрежно, слишком наигранно. — На достаточно. Может, на год. Может, на десять лет. Может, на сто. Никто не знает. Он взял то, что хотел, и теперь счастлив. На время. Мия ждала продолжения. Чувствовала, что он не договаривает, что главное ещё впереди. И когда молчание затянулось, спросила прямо: — Что он взял, Питер? Он усмехнулся. Тот самый смех — безрадостный, злой, с металлическим отзвуком. — Память, — сказал он. — Он взял память. Она не поняла. Смотрела на него, пытаясь расшифровать смысл сказанного. Он провёл рукой по лицу, устало, будто сбрасывая маску. — Помнишь Кролика? — спросил он. Мия кивнула. Конечно, она помнила Кролика — самого младшего из потерянных мальчишек, вечно сопливого, с доверчивыми глазами и привычкой таскать ей ягоды. — А теперь попробуй вспомнить его лицо, — предложил Питер. — Не имя. Не то, что он делал. А лицо. Как оно выглядело? Мия замерла. Она попыталась представить Кролика — и не смогла. Чёрные провалы вместо глаз, размытое пятно вместо рта. Она помнила, что он был. Знала, что он существовал. Но как он выглядел — стёрлось. Будто кто-то взял мокрую тряпку и провёл по свежему рисунку. — Что... — голос её дрогнул. — Что это? Питер отошёл, прислонился спиной к дубу, скрестил руки на груди. — Остров голоден, Мия. Он всегда голоден. Мы думали, ему нужна вера. Или жизнь. Или кровь. А ему нужно было другое. Он жрал наши воспоминания. Годами. Ты чувствовала его голос — это он высасывал из тебя то, что ты помнишь. Каждый раз, когда ты слышала его шёпот, ты теряла что-то. Частичку дома. Лицо матери. Запах дождя в твоём городе. Она смотрела на него, и ужас медленно разрастался в груди. — А теперь? — А теперь он сыт. — Питер развёл руками. — Мы дали ему достаточно. Все эти годы, все эти дети, все эти потерянные души — он питался нами. И наконец-то нажрался до отвала. Теперь он будет спать. Переваривать. А когда проснётся — начнёт снова. — Но я... — Мия коснулась виска. — Я ничего не чувствую. Я помню... — Ты помнишь то, что успела принести сюда, — перебил он. — Имена. Факты. События. А попробуй вспомнить, как пахло у тебя дома. Или какого цвета были глаза у твоего отца. Или первую песню, которую ты слышала в детстве. Она попыталась. И не смогла. В голове было пусто. Не больно, не страшно — просто пусто, будто этих воспоминаний никогда и не существовало. — Видишь? — усмехнулся Питер. — Остров не забирает жизнь. Он забирает то, что делает жизнь жизнью. Память. Чувства. Тепло. А мы даже не замечаем. Потому что не с чем сравнивать. Мия опустилась на траву, обхватив голову руками. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Только пустота. Гулкая, холодная, бесконечная. — И долго он будет спать? — спросила она глухо. — Долго, — ответил Питер. Он подошёл и сел рядом, плечом к плечу. — Достаточно долго, чтобы мы забыли, что забыли. Достаточно долго, чтобы новые дети пришли и начали кормить его заново. Такой уж цикл. — Это чудовищно, — прошептала она. — Это Нетландия, — поправил он. — Здесь никогда не было сказок. Только мы и остров. И вечный голод. Они сидели молча, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву, рисуя на земле причудливые узоры. Мия думала о том, что потеряла. О том, чего никогда не вспомнит. О том, что останется с ней — и окажется ли этого достаточно. — Почему ты не сказал мне раньше? — спросила она. — А зачем? — Питер повернул голову, и в его глазах не было ни капли жалости. Ни к ней, ни к себе. — Чтобы ты боялась сильнее? Чтобы каждый день проверяла, что ещё стёрлось? Чтобы жила в ужасе? Бесполезно. Остров всё равно берёт своё. Всегда. — А ты? — она посмотрела на него. — Ты помнишь? Он долго молчал. Потом медленно, будто вытаскивая из себя занозу, произнёс: — Я не помню своего лица. До Нетландии. Я знаю, что оно у меня было. Знаю, что я смотрел в воду и видел отражение. Но каким я был — не помню. И мать. Я помню, что она была. Помню тёплые руки. Но голос... голос стёрся лет сто назад. Может, двести. Он говорил об этом так спокойно, будто о погоде. И от этого спокойствия Мии стало страшнее, чем от любых криков. — Как ты живёшь с этим? — прошептала она. — А у меня нет выбора, — усмехнулся он. — Как и у тебя теперь. Он встал, протянул ей руку. Она взяла её, позволила поднять себя. Они стояли в лесу, вдвоём, под сенью древнего дуба, и тишина вокруг была не освобождением, а приговором. Тысяча лет покоя. Тысяча лет забвения. Тысяча лет, чтобы забыть, что ты забыл. — Идём, — сказал Питер. — Лагерь ждёт. Мальчишки не должны знать. Пусть думают, что остров просто уснул. Что всё хорошо. — А разве нет? — горько спросила Мия. — Хорошо? — он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на нежность. — Хорошо — это когда ты есть. Когда ты рядом. Когда я могу тебя коснуться и знать, что ты настоящая, а не очередное воспоминание, которое сотрётся к утру. Всё остальное — просто декорации. Он коснулся её щеки — жёстко, требовательно, будто проверяя, не исчезнет ли она. — Ты помнишь меня? — спросил он. — Не имя. Не то, что я делал. А меня. Таким, какой я есть. Она посмотрела на него — на резкие линии скул, на тёмные глаза, на шрам над бровью, на эту вечную, горькую складку у губ. — Помню, — сказала она. И это было правдой. Он кивнул, удовлетворённый. Отпустил её лицо, развернулся и пошёл к лагерю. Мия двинулась следом, чувствуя, как внутри неё разрастается что-то новое. Не страх. Не горечь. А тихое, упрямое решение: она будет помнить. Назло острову, назло времени, назло всему. Она будет держаться за каждое его слово, за каждое прикосновение, за каждый взгляд. Потому что если память — единственная валюта этого места, она не отдаст её без боя. В лагере их встретил привычный шум. Мальчишки дрались, смеялись, готовили ужин. Кто-то звал Твигса, кто-то ругал Нибса за разлитую воду. Обычный вечер обычного дня. И только Мия знала теперь, какой ценой даётся эта обычность. И только Питер, проходя мимо, чуть сжал её локоть — жест, который никто не заметил, но который сказал больше любых слов. Ночь опустилась на Нетландию тихая, тёплая, полная звёзд. Остров спал. А двое на краю лагеря, в хижине под корнями старого дерева, учились жить с этим сном. Учились помнить друг друга. Учились не бояться пустоты. Потому что пустота — это тоже часть жизни. Особенно здесь, где сказки всегда были страшнее правды.