Таять может не только снег

За окном мир медленно утопал в белой вате. Снегопад, начавшийся еще после обеда, теперь затянул всё плотной пеленой, превращая огни уличных фонарей в размытые шары. Казалось, сам город затаил дыхание в предвкушении праздника, замер в этом хрустальном, морозном ожидании. В окнах соседних домов мигали гирлянды, веселые разноцветные огоньки, которые должны были символизировать тепло и уют, а для Саши были лишь напоминанием о чужом, недосягаемом счастье. Он стоял у окна в своей комнате, которая больше напоминала несуразную кучу мусора, прислонившись лбом к ледяному стеклу. Холод просачивался внутрь, притупляя жар в висках, но не мог прогнать тяжелую пустоту, разлившуюся по всему телу. Внутри было тихо и мертво, как в склепе. Это было знакомое чувство, спуск в бездну, которое приносило с собой вещество. Очередная доза делала свое дело: мир потерял резкость, краски потускнели, острые углы реальности сгладились. Боль, вечная, ноющая, что сидела глубоко в груди, словно заноза возле самого сердца, наконец-то притихла, превратившись в безразличный гул. Он смотрел на снег, падающий в свете фонаря, и думал о жизни, которая казалась таким же бессмысленным падением. Переезд в этот город после смерти матери, холодная, отстраненная тетка, смотревшая на него как на обузу, всё это слилось в один сплошной серый ком несчастья. Школа, новые лица, которые он поначалу ненавидел. Особенно Антон. Тяночкин с его ясными глазами и легкой улыбкой, так похожий на того самого парня из прошлого, того, кто когда-то разбил ему сердце. Изначальный план был прост и полон ярости: заставить этого парнишку страдать, отомстить ему за всё, за всех. Но где та ярость теперь? Она растворилась, вытесненная чем-то гораздо более страшным и неконтролируемым. Она уступила место теплому чувству, которое согревало его изнутри куда сильнее любой химии. Он влюбился в смех Антона, в то, как тот хмурил брови, решая задачу, в его глупые шуточки и желание прибить Сашу, когда тот сам начинал шутить. Он влюбился в своего лучшего друга, и это было хуже любой болезни, любого наркотика. Потому что это была надежда. А надежда для того, кто привык к отчаянию, самая жестокая пытка. Он знал, что это безнадежно. Антон, конечно, в курсе его ориентации, как-то само выплыло, но предпочитал тему не поднимать. И уж точно он не смотрел на Сашу так. Никогда. Его мир был простым и правильным: учеба, друзья, планы на будущее. В этом мире не было места для сломленного наркомана с покойными родителями и нездоровой одержимостью. За спиной на кровати лежал телефон. Одно движение — и можно написать Антону. Какой-нибудь дурацкий мем про Новый год, как они обычно делали, но сегодня Саша не мог. Сегодня наркотическая апатия боролась с болью, и он не знал, что из этого хуже. Скоро Новый год. Время чудес и исполнения желаний. Все вокруг готовились к празднику, строили планы, смеялись. Алина уже неделю как расписывала, как они встретят праздник все вместе. Саша представлял себе это: гирлянды, запах мандаринов, смех, бой курантов. И Антон рядом. Так близко и так далеко одновременно. Он глубоко вздохнул, и его дыхание оставило кружок на стекле. Он поднял руку, стер его. На миг открылся вид на заснеженную улицу, а затем стекло снова стало гладким и холодным. Он решил. В этом году он подойдет к черте. Он соберет остатки мужества, подавленные наркотиком и отчаянием, и сделает то, чего боялся все эти месяцы. Он признается прямо перед боем курантов. Подарит Антону свою разбитую, никому не нужную любовь на растерзание. А потом он отпустит. Отпустит Антона. Отпустит надежду. И, возможно, отпустит себя. Этот Новый год должен был стать для него концом. Или, как смешно бы это ни звучало, самым страшным и желанным началом, но чтобы дойти до этого момента, ему нужно было пережить еще несколько дней. Несколько дней в этом заснеженном аду, где единственным спасением был либо очередной косяк, либо мысли о нем. А мысли о нем с каждым днем становились всё больнее. И тут на заблокированном телефоне, вспыхнул экран. Ослепительно-белый свет в полумраке комнаты резанул по глазам, заставив Сашу поморщиться. Он не хотел никого видеть, не хотел отвечать. Мир за пределами его окна и его боли перестал существовать. Но привычка заставила его мельком, почти машинально, скользнуть взглядом по уведомлению, подходя ближе к кровати. Цветочек .) Ты живой там? Простое, ни к чему не обязывающее сообщение, но от этого имени, от этого голоса в тексте, который сам прозвучал в голове, что-то дрогнуло внутри, в самом основании химического спокойствия. Сердце, заторможенное сейчас, сделало одну тяжелую, глухую попытку забиться чаще. Пальцы сами потянулись к телефону. Разблокировать. Сообщения с экрана окончательно выдернули его из оцепенения. Цветочек .) Мы с Алиной завтра на каток собираемся. К четырем. Ты с нами? Каток. Яркий свет прожекторов, визг железа по льду, детский смех, который всегда резал слух. Алина, заливисто хохотавшая, когда кто-то падал. И он, Антон на коньках. Должно быть, неловкий, раскрасневшийся от мороза и усилий, с растрепанными волосами из-под шапки. Саша представил это с такой болезненной четкостью, что у него перехватило дыхание. Представил, как будет скользить рядом, стараясь не смотреть на него слишком открыто, ловя краем глаза каждое его движение, каждый взгляд. До тех пор, пока не шлёпнется коленями о твёрдый лёд. Это была пытка. Самое настоящее, изощренное мучение — быть так близко, дышать одним воздухом, быть частью его веселья, его простого мира, и при этом носить в себе эту ебучую тайну. Он должен был отказаться. Сослаться на болезнь. На занятость. На все, что угодно. Остаться в своей скорлупе и готовиться к неминуемому краху под бой курантов. Но его пальцы, будто живые отдельно от его воли, уже стучали по стеклу экрана.

Вы

Ага, жив

А мамка твоя будет?)

Он видел, что Антон печатает. Три точки пульсировали, заставляя его затаить дыхание. Вроде пошутил, как всегда, но чувствовать себя, как выжатый лимон, не перестал. Цветочек .) Обязательно Иди нахуй, собакин И через ещё пару секунд: Цветочек .) Не опаздывай Саша замер, уставившись на эти строки, он улыбнулся. Затем залился таким смехом, будто его не послали, а рассказали самую смешную шутку в его жизни. Он отшвырнул телефон на кровать, как ошпаренный, и снова отвернулся к окну, но заклинание было разрушено. Белый, безмолвный мир за стеклом больше не давал утешения. Теперь он видел в нем лишь предвкушение завтрашнего дня. Предвкушение боли, которую он сам себе выбрал. Химический туман медленно, нехотя начал рассеиваться, и на его место, сжимая горло ледяной хваткой, возвращалась знакомая тоска, но теперь к ней примешивался какой-то лихорадочный трепет. Завтра они увидятся. И ему снова понадобится доза. Просто чтобы пережить этот «простой» поход на каток с лучшим другом. С человеком, которого он любил так сильно, что это грозило разорвать его изнутри. Ну и с Алиной. Конечно же, с Алиной.

***

Ледяной воздух обжигал легкие, но внутри у Саши было по-прежнему душно. Прожектора катка, как и ожидалось, резали глаза, выхватывая из зимних сумерек летящие фигуры, смех и блеск льда. Он стоял у борта, поправляя коньки, и чувствовал, как под толстым свитером выступает холодный пот. Он всего-навсего покурил косяк, даже не полностью, потому что тот обидно выскользнул из рук лишь на половине, но ему было ужасно плохо. Будто всё вокруг давило на него, а внутренности скручивались и танцевали друг с другом вальс. — Ну что обгонишь? — Раздался знакомый голос сзади. Саша обернулся. Антон, закутанный в темно-синюю куртку, красный шарф и ту самую нелепую шапку в цвет шарфа, смотрел на него с насмешливым вызовом в глазах. Его щеки уже порозовели от мороза, и от этого его улыбка казалась еще белее и ослепительнее. Рядом, уже на льду, Алина выписывала изящные пируэты, крича что-то про «тормозов», но подробнее Саша не разобрал. «Цветочек», — пронеслось в голове Саши с такой силой, что он едва не произнес это вслух, а затем взгляд упал его губы, слегка потрескавшиеся от мороза. — «Хочу поцеловать.» — Тебя-то? С двумя левыми ногами? — Саша выдал привычную улыбку, надевая маску веселья. — Да я тебя на первом же повороте в сугроб отправлю. — Попробуй! — Антон фыркнул и, оттолкнувшись, легко выкатил на лёд. Он и правда катался неидеально, немного по-медвежьи, но с азартом. Зато они оба знали, что Собакин каждый раз катается так, будто впервые на лёд встаёт. — Идём уже! Саша глубоко вздохнул и шагнул вперёд. Неуверенные первые движения, попытка поймать равновесие. И тут же рядом возник Антон, схватил его за рукав. — Держись, а то навернёшься, как в прошлый раз, — его голос был полон веселья, но пальцы в толстых перчатках сжали Сашину руку крепко и на мгновение дольше, чем было необходимо. «Не надо, — умолял Саша про себя. — Не будь таким. Не будь добрым. Мне же потом хуже». — Я тебя за собой потащу, — буркнул он в ответ, отдергивая руку, будто от прикосновения раскаленного металла. Они поехали рядом, обгоняя Алину, которая кричала им вдогонку что-то обидное и смешное. Атмосфера была легкой, праздничной, но для Саши каждый момент был пыткой. Он ловил каждое слово Антона, каждый его взгляд, откладывая в памяти, как сувениры, которые придется разглядывать в одиночестве, когда все это кончится. — Чего замечтался? — Тяночкин неожиданно подъехал вплотную и легко толкнул его плечом. Саша проехал вперёд, едва удержавшись. Сердце упало куда-то в желудок, его чуть не вырвало. — Эй, осторожно! — крикнула Алина. — Ничего с ним не случится, он крепче нас двоих вместе взятых, — усмехнулся Антон, намекая на рост друга, но в его глазах мелькнула искорка беспокойства, и он снова приблизился, будто готовый подхватить, если Саша и правда упадет. Это было невыносимо. Эта игра, где смешаны насмешки и забота, драчливость и желание защитить. Саша не понимал, где здесь правда. Может, Антон просто так общается со всеми? Может, он для него всего лишь удобный приятель, которого можно по-дружески пинать? — Крепче, говоришь? — Саша нахмурился, собираясь с силами для ответной атаки. — То-то ты и краснеешь, как твой шарф. Антон рассмеялся, и этот звук отозвался в блондине острой болью. Он был так красив в этот момент, так ярок и жив, что Саше захотелось кричать. — Лучше краснеть, чем синеть, как твои губы! Шапку надевать надо, придурок. Снова забота, и тут же оскорбление. Головоломка, которую Саша не мог разгадать, однако его это устраивало. Он чувствовал, как трещит по швам его защита из наркотика, принятого перед выходом, как сквозь нее пробиваются настоящие эмоции: боль, тоска, надежда. Они продолжали кататься, дразнить друг друга, изображать бурную деятельность. Тяночкин пытался его обогнать, Саша отвечал подножками, из-за которых не давал ему упасть, а наоборот, ловил, прижимая к себе, Алина снимала это всё на телефон, заливаясь смехом. Со стороны это выглядело как идеальная картинка дружбы. Трое подростков, веселящихся на зимнем катке. Для Саши же это было полем боя. Битвой между его отчаянным желанием всё рассказать и смертельным страхом всё потерять. Каждое шутливое «придурок» от Антона он мысленно переводил как «ты мне небезразличен». Каждый толчок воспринимал как желание прикосновений. И с каждым таким моментом его решение признаться под бой курантов становилось всё более невыносимым и неизбежным. Как прыжок в ледяную прорубь. Он знал, что будет невыносимо больно. Но и оставаться в этом подвешенном состоянии между дружбой и любовью было уже невозможно.

***

— Ты серьезно меня зовешь за шмотками? — Саша брезгливо сморщил нос, упираясь спиной в дверной косяк. Женя стояла на пороге своей комнаты, уже в куртке, с видом полководца, ведущего войска в решающий бой. — У тебя ж Алина есть для этого. Кашина выдохнула, закатив глаза так, будто объясняла очевидное самому тупому созданию на планете. — Саш, ты чем меня слушал? — она сделала шаг вглубь дома, приглашая его войти. Комната пахла её духами, что-то сладкое и ягодное. — Алина, это и есть проблема. Медленно, будто нехотя, Собакин переступил порог, оглядывая заваленную одеждой кровать. — Ты это про сюрприз? — спросил он, припоминая слова подруги, большую часть которых пропустил мимо ушей. Женя замолчала на секунду, перебирая свитера. Потом повернулась к нему. — Хочу ее очаровать, — сказала она прямо. — Ну, ты понял. Не просто «ой, какая юбка». А чтоб в обморок свалилась! Саша сел на край стула, уставясь в пол. Так вот оно что. Он не один такой. Его лучшая подруга тоже маялась от неразделенности, только на другом фланге. В этом была какая-то горькая ирония. — И ты думаешь, я в этом спец? — он фыркнул. — Я обычно одеваюсь по принципу «чистое и не пахнет». — Ты спец по Антону, — парировала Женя, держа перед собой два платья. Одно строгое, черное, второе с блестками. — Вы же друзья. Ты знаешь, на что он там смотрит, что замечает. А Алина... Она к нему, так сказать, тянется. И вкусы, наверное, как-то пересекаются. Плюс, — она махнула рукой, — у тебя взгляд со стороны. Скажешь, если будет совсем отстой. Она сказала это так просто — «спец по Антону». От чужих слов в груди расползлось что-то тёплое и колючее одновременно. — Черное, — буркнул он, кивая на платье. — Ага, думала так же. Ладно, слушай дальше. — Она отложила блестящее платье в сторону. — Нужно что-то, чтобы запомнилось. Чтобы она не сказала «классно» и не пошла дальше. Чтобы она остановилась и задумалась. — Ты хочешь, чтобы Алина задумалась о тебе? — Сашины глаза сузились, будто он в чем-то подозревал Кашину, но на лице уже сияла улыбка. Женя встретила его взгляд. Молчание повисло между ними всего на пару секунд, после чего девушка закатила глаза, но тоже заулыбалась. — Да, — гордо сказала она. — Ладно, — он сдался, вставая. — Показывай, что у тебя есть еще. — Слушаюсь, — она потянулась к полке, на которой лежала различного рода бижутерия. — Может, серьги? Или туфли? Или, может, вообще не платье? Они проговорили еще час. Спорили о крое, о цвете, о том, что «Алина точно это оценит» или «это она сама бы надела». Саша, к своему удивлению, втянулся. Это был отвлекающий маневр от его собственной надвигающейся катастрофы. Помогая Жене, он как бы отодвигал момент, когда придется помогать себе. Однако, когда выбор был практически сделан: узкие чёрные джинсы, нежный, чуть блестящий топ и массивные серьги-кольца, Евгения вдруг спросила. — А ты что наденешь? Саша замер. Он не думал об этом. Он думал о словах. О том, как не сбежать в последний момент. Одежда казалась последним, о чем стоит беспокоиться. — Хз, — честно ответил он, пожимая плечами. — Что чистое. — Не, — Женя покачала головой, и в ее глазах вспыхнул знакомый огонек смесь заботы и безумия. — Так нельзя. Он же тебя видит каждый день в том, что чистое. Она подошла к своему шкафу, покопала в глубине и вытащила простую, но качественную белую водолазку. Вроде как унисекс, ещё точно не по размеру Жене. Создавалось впечатление, что она готовилась. — Вот. Без рисунков заебись. Ты в ней как ангелочек будешь. Саша взял водолазку. Ткань была мягкой и гладкой. Он молча кивнул. Подруга была права, не стоит опускать руки. Если он хочет провести вечер в компании Антона, хотя, возможно, и последний, нужно хотя бы постараться. — Спасибо, — пробормотал он, свернув вещь. — Не за что, — Женя отвернулась, начиная убирать остальную одежду. Потом, уже почти в пространство, тихо добавила: — Главное, не облажаться.

***

Дом Алины пах мандаринами, корицей и запахом свежести из приоткрытого окна. Гирлянды, обвитые вокруг телевизора, отбрасывали на стены разноцветные блики. На полу, у края ковра, стояла искусственная, но пушистая ёлка, усыпанная шарами в серебристо-голубой гамме. Чисто, уютно, даже как-то по-семейному. У Саши в горле встал комок от этой нормальности. Они все сидели на огромном диване, утонув в пледах. Решение обойтись без подарков было принято единогласно — «просто потусим, без формальностей». Но в кармане Сашиных джинсов лежала маленькая коробочка, жгущая ему бедро. Он вел себя шумно и весело, громче всех смеялся над дурацкими новогодними шутками по телевизору, подначивал Антона в настолке, кидался попкорном. Изнутри же его раздирало на части от предвкушения признания под бой курантов и от более вероятного разочарования. Антон, развалившись в другом углу дивана, периодически бросал на него странные взгляды, то ли изучающие, то ли слегка озадаченные. Их парные браслеты, купленные как-то давно за двести рублей, просто по приколу, иногда сталкивались, когда они тянулись за чипсами одновременно. Каждый раз Саша вздрагивал, как от удара током. — Кстати, — Алина, вернувшись с кухни с новой миской салата, многозначительно подняла одну бровь. — У нас есть немножко... ну, чтобы встретить. Родительский запас. Ничего такого, просто шампанское для атмосферы. — «Для атмосферы», — передразнил ее Антон, но улыбался. — Даже не начнёшь свою лекцию про вред алкоголя? — Я?! — возмутилась Алина, но глаза ее смеялись. Женя, сидевшая рядом с ней, лишь молча улыбалась, одетая именно в те черные брюки и блестящий топ, которые они выбирали. Она ловила взгляд Алины, и та раз или два одобрительно кивала в ее сторону, что заставляло Женины щеки слегка розоветь. Саша видел это. Видел, как напряжена Женя, как старается не смотреть на Алину слишком часто. Он понимал ее каждую секунду. Это было словно смотреть на себя в кривое зеркало. Вечер тек, обрастая шутками, воспоминаниями, планами на будущее после экзаменов. Саша вставлял реплики на автомате, его мозг был занят другим, он высчитывал время до полуночи, до того момента, когда он утащит Антона на балкон под предлогом «посмотреть салют». И вот, когда все немного расслабились, а до боя курантов оставалось меньше часа, Саша не выдержал. — Антошка, держи. Он вытащил коробочку и, не глядя, швырнул ее Антону через диван. Сделал это небрежно, будто в этом не было ничего важного, хотя ради этого подарка он специально устроился на подработку и меньше тратил на никотин. Тяночкин поймал ее на лету, озадаченно глядя то на коробку, то на самого Сашу. — Мы же без подарков договаривались.. — Не подарок, — отмахнулся Саша, уже ненавидя себя за эту слащавую идею. — Просто аксессуар. Ну, чтобы с браслетом сочеталось. Не открывай сейчас, ладно? Немного позже. Но Антон уже приоткрыл крышку. Внутри, на черном бархате, лежали две серебристых цепочки. На удивление простые, хотя парень успел заметить, что на них есть кулончики. Они действительно идеально гармонировали с их браслетами, будто изначально шли в наборе. Наступила секунда неловкого молчания. Алина притихла, наблюдая. Женя замерла, Собакин не рассказал ей про то, что собирается дарить что-то Антону. Если бы девушка узнала, то точно бы поступила точно так же и подарила Алине какой-нибудь очередной постер, значки или фигурку с её корейцами. Шатен достал одну цепочку. Она блеснула в свете гирлянды. Кулончик, как оказалось, представлял собой место, куда можно вставить малюсенькую фотографию. Он посмотрел на Сашу, и в его глазах была не насмешка, а действительная благодарность. — Парные? — тихо спросил он. Саша, чувствуя, как горит все лицо, пожал плечами, делая вид, что увлечен сюжетом по телевизору. — Ну, типа. Это было нелепо, глупо. Он никогда так не смущался, но сейчас, занятый мыслями о своём же признании, выглядел как помидор. Антон молча кивнул. Он не стал надевать цепочку. Аккуратно положил ее обратно в коробку и закрыл крышку. Но не убрал в карман. Поставил на стол перед собой, рядом с пультом, оставляя на виду. Будто отмечая важность. — Спасибо, — сказал он просто, и его голос прозвучал как-то по-взрослому серьезно, выбиваясь из недавнего веселья. — Не за что, — пробормотал Саша, ощущая, как его актерская веселость дает трещину. Женя, будто решив разрядить обстановку, хлопнула в ладоши. —Так, хватит сюсюкаться, голубки! Кто за то, чтобы уже достать алкашку? Все загалдели в согласии, кроме Саши. Ему уже не нужна была «алкашка». У него внутри бушевал собственный, куда более сильный и опасный коктейль из страха, надежды и безумной, всепоглощающей любви. Он поймал взгляд Антона. Тот все еще смотрел на него. Не на коробку. На него. И Саша понял, что балконный разговор будет еще страшнее, чем он представлял. Время, которое до этого текло медленно, внезапно понеслось с бешеной скоростью. Шампанское было откупорено под крики Алины, первый бокал выпит «за будущее». Саша сделал один глоток, пузырьки обожгли горло, но не смогли заглушить внутреннюю дрожь. Он ловил себя на том, что считает минуты. Каждая шутка, каждый кадр по телевизору, каждый смех Алины — всё это было лишь фоном для обратного отсчета в его голове. Он почти не слышал, о чем говорит Женя с Алиной. Видел только, как Антон изредка касался коробочки с цепочками на столе, словно проверяя, на месте ли она. За пятнадцать минут до полуночи по телевизору начался бесконечный концерт. Суета на экране контрастировала с внезапно наступившим затишьем в комнате. Все немного выдохлись. Саша встал. Ноги были ватными. — Пойду воздухом подышу, — сказал он, и голос прозвучал хрипло. — Перед салютом. Антон, поможешь на балконе старую гирлянду включить? В прошлый раз она не горела. Ложь полилась так легко.Тяночкин, не задумываясь, оторвался от спинки дивана. — Да там контакт, наверное, отошел. Чайкина что-то крикнула им вслед про то, чтобы не замерзли, но Саша уже не различал слов. Его мир сузился до спины Антона, идущего впереди по коридору, и до огненного комка в груди. Балкон был небольшой, застекленный, но холод проникал сквозь каждую щель. Здесь пахло свежестью, в отличие от всего остального дома, где витал преимущественно запах угощений на столе. Гирлянда, обвитая по перилам, действительно не горела. Никому, кроме Саши, очевидно, не было до нее дела. Дверь закрылась, заглушив звуки телевизора. — Где тут у тебя контакт? — Антон потянулся к проводу, его дыхание тут же превратилось в облачко пара. — Забей, — выдохнул Саша. Он облокотился о стену около двери. — Нету. Антон обернулся, удивленно подняв брови. В свете, падающем из окна гостиной, его лицо казалось резким и одновременно уязвимым. Собакин почему-то вспомнил Илью, стало жутко, и признаваться перехотелось. — Зачем тогда мы… — Мне надо было тебя вытащить, — перебил его Саша. Он больше не смотрел на Антона, уставившись в темноту, где падал снег. Говорить было невыносимо трудно, каждое слово рвалось наружу с усилием. — Потому что через десять минут куранты пробьют, и… я больше не могу. Он замолчал, сглотнув ком в горле. Тишина на балконе стала абсолютной. — Не можешь что? — попытался поторопить его шатен. Это окончательно добило его. Саша резко выпрямился, повернулся к Антону. Он был выше, и сейчас эта разница ощущалась особенно остро. — Врать! — выкрикнул он, и голос сорвался. — Я тебе так долго пиздел в глаза, а ты даже ничего не заметил. Я устал.. видеть тебя каждый день и знать, что ты никогда.. Казалось, ещё чуть-чуть и на его глазах покажутся слёзы. Антон и с места не сдвинулся. Он стоял неподвижно, глядя на него широко раскрытыми глазами. В них мелькало непонимание, тревога, а потом что-то еще, более сложное, что им двоим никогда не понять. — Что ты никогда не посмотришь на меня так, как я смотрю на тебя, — всё-таки прошептал Саша, и это прозвучало как приговор. — Я люблю тебя, Антош. Я пытался… пытался заставить себя разлюбить, но не могу. Он ждал. Ждал отстранения, недоумения, даже отвращения. Ждал, что Антон скажет: «Мы же друзья» или «ты не в своем уме». Он приготовился ко всему. Ранее ему казалось, что он смирился с тем, что никогда не признаётся другу в своих чувствах и будет жить с ними до конца жизни, но сам не успел заметить, как всё развернулось в эту сторону. Антон же молчал. Слишком долго. Потом он медленно, будто в замедленной съемке, опустил взгляд, потом снова поднял его на Сашу. И в его глазах не было ни насмешки, ни страха. — Я знаю, — наконец сказал Тяночкин. — Я не дурак, Саша. Я просто делал вид, что не замечаю, потому что боялся. — Чего? — вырвалось у Саши. Он не понимал. Что мог бояться Антон? Его? Хотя логично, его отец — ярый гомофоб, сын должен был быть таким же. — Всего, — честно ответил Антон. Он сделал шаг ближе, сократив и без того крохотную дистанцию между ними. — Того, что всё изменится. Того, что я... не справлюсь. Что это неправильно. — Он замолчал, сжав кулаки. — А потом понял, что больше боюсь, когда ты отдаляешься. Когда ты вот такой, как сейчас, загнанный, что ли. Саша не дышал. Мир перевернулся с ног на голову. — Я ничего не понял, — хрипло проговорил он. — Ты о чём? Антон резко выдохнул, и его дыхание смешалось с Сашиным в облаке пара между ними. — Я говорю, что ты не один такой, идиот. — В его голосе прорвалась знакомая, сдавленная нежность, обычно скрытая. — Я, наверное, тоже тебя люблю. Просто не признавался в этом даже самому себе. Ну, до сегодняшнего дня. Откуда-то из гостиной послышался обратный отсчёт.

«Пять! Четыре! Три!»

И тогда что-то в Саше щелкнуло. Вся его осторожность, весь страх, вся выстроенная годами защитная стена рухнула в одно мгновение. Он наклонился. Быстро перекрывая любое возможное отступление. Его руки сами нашли Антоновы плечи, притягивая его ближе. Он видел, как глаза Антона широко распахнулись от шока, но в них не было отторжения, лишь паника.

«Два! Один!»

Саша поцеловал его. Это был далеко не нежный поцелуй. В нём сочеталось полное отчаяние, накопленной тоски и надежды. Его губы были холодными от мороза, но прикосновение жгучим. Он целовал его так, как бросаются в ледяную воду, чтобы не было пути назад, чтобы всё кончилось или всё началось, но чтобы это «как было» закончилось навсегда. Антон замер на долю секунды, тело напряглось от неожиданности. А потом он ответил... Сначала неуверенно, почти недвижно, будто все еще не веря. Его руки поднялись, вцепились в полы Сашиной водолазки, сжимая ткань, притягивая его еще ближе. Он не отталкивал. Он отвечал. Его поцелуй был менее уверенным, более робким, но в нем была та самая ответная волна смущения и желания. Где-то вдали, из-за стекла, донеслись первые, приглушенные удары курантов, крики «Ура!», хлопки пробок. Начался салют, который вроде как запретили пускать, но в этом маленьком городе всем было глубоко плевать, разноцветные вспышки озаряли их лица на балконе то алыми, то синими, то золотыми всплесками, но они ничего этого не видели и не слышали. Для них время остановилось в этом холодном воздухе балкона, где за стеклом падал снег и где два сердца, наконец, бились в одном ритме. Алина оторвалась от экрана телевизора, где уже играли какие-то песни для более весёлой атмосферы. — А где наши-то? — спросила она, оглядываясь. — Они и куранты пропустили! Она вскочила с дивана и направилась к балконной двери. Женя, сидевшая, как статуя, метнулась вслед за ней. — Алин, стой! Она схватила подругу за локоть. Чайкина обернулась с удивленным смешком: — Чего? Они там вдвоем, как дети, с гирляндой возятся. Пора и… Она уже взялась за ручку, но взгляд ее скользнул через стеклянную дверь. Смех замер на ее губах. Она застыла. Евгения видела, как меняется выражение лица Алины от веселья к недоумению, а потом к шоку. Она сама не смотрела на балкон. Она смотрела на Алину. И видела, как в глазах ее лучшей подруги вспыхивает, гаснет и снова вспыхивает целый калейдоскоп эмоций. Алина непроизвольно шагнула назад, упираясь спиной в косяк. Ее пальцы разжались, ручка двери с тихим щелчком вернулась на место. «Поняла», — пронеслось в голове у Кашиной. Алина не проронила ни звука. Она просто стояла, глядя на балкон, где в разноцветных всполохах фейерверков две фигуры были слиты воедино. Женя тихо подтянула ее обратно в коридор, подальше от двери. — Они… — начала Алина шепотом, не в силах закончить. — Да, — тихо подтвердила Женя, все еще держа ее за рукав. Она не знала, что еще сказать. Подруги стояли в полумраке коридора, прислушиваясь к собственному дыханию и к далеким звукам праздника из гостиной. На балконе мир медленно возвращался в фокус. Саша оторвался первым, дыхание сбитое, неровное. Губы горели, а внутри всё пело и трепетало, словно взорвалась целая галактика. Он смотрел на Антона, который стоял, оперевшись о стену, с опущенной головой. Его лицо было скрыто в тени, но видно было, как быстро он дышит. — Антон, — голос Саши прозвучал хрипо, непривычно грубо. Тот поднял на него взгляд. Шок, стыд, дикое смущение и что-то еще, светлое и пугающее, смешались в его глазах. Саша не стал ждать или задавать вопросы, на которые сейчас все равно не было ответов. Ему хотелось лишь спрятать Тяночкина от всего мира. Остаться с ним наедине там, где их точно никто не увидит. Он резко шагнул вперед, схватил Антона за запястье именно там, где под рукавом свитера чувствовался их парный браслет. — Пойдем, — это было не предложение, а приказ, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. Антон не сопротивлялся. Он позволил Саше потянуть себя, словно во сне. Собакин толкнул дверь обратно в квартиру и, не оглядываясь на пустующую гостиную, рванул в коридор. Он практически втолкнул шатена в ванную комнату, зашёл сам и щелкнул замком. Тусклый свет от одинокой лампочки падал на их отражения в зеркале: растрепанные, с запыхавшимися лицами и слишком яркими глазами. Саша облокотился о дверь, закрывая собой выход, и выпустил запястье Антона. — Ну... — выдохнул Саша, глядя на него, на его растерянное, прекрасное лицо, и не знал, что ещё произнести. Тяночкин же стоял, опустив голову, взгляд прикован к кафелю под ногами, словно он пытался найти в узорах трещин ответ на вопрос, который еще не задал. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки по швам. Саша ждал. Каждая секунда молчания казалась ему вечностью, провалом в бездну. Вот сейчас начнется. Сейчас Антон очнется. Скажет, что это была ошибка, вспышка безумия под Новый год из-за долбанного шампанского. Попросит забыть. И всё рухнет, оставив после себя лишь пепел еще более горькой надежды. — Я не знаю… — наконец прошептал Антон, не поднимая глаз. Голос был глухим, потерянным. — Я не знаю, что это было. Что я… Он не закончил. Вместо слов он резко, почти отчаянно, сделал шаг вперед. Его руки взметнулись вверх, ладони с силой легли на шею Саши, вцепившись в волосы у затылка. Антон потянул Собакина к себе, грубо, без полутонов, и вновь прижался губами к его губам. Этот поцелуй был другим. Не шокированным ответом на атаку, как на балконе. Он был осознанным. В нем была вся накопленная за месяцы непонимания и притяжения ярость, замешанная на страхе и желании. Он целовал его так, будто пытался через этот контакт либо все разрушить окончательно, либо наконец понять что-то внутри себя. Блондин замер на долю секунды, оглушенный этой внезапной агрессивной нежностью. Потом ответил. Глубоко, сдаваясь на милость. Его собственные руки нашли талию Антона под свитером и тонкой майкой, обхватили ее, прижимая к себе еще теснее. Пальцы инстинктивно начали двигаться, медленно, почти неуверенно поглаживая гибкую линию ребер и позвоночника сквозь ткань. Это был успокаивающий, умиротворяющий жест в противовес буре Антона. Говорящий всё без слов. Они стояли, прижавшись друг к другу в тесном пространстве между дверью и раковиной. Поцелуй то замедлялся, становясь глубже, исследовательским, то снова вспыхивал короткими, жадными прикосновениями. Антон все не отпускал его шею, пальцы впивались в кожу и волосы, словно он боялся, что Саша исчезнет, если он ослабит хватку хоть на мгновение. Его дыхание стало прерывистым, неровным. Наконец, он оторвался, но не отступил. Их лбы соприкоснулись. Глаза были закрыты. — Что мы делаем, Саш? — выдохнул Антон прямо в его губы, и в его голосе слышалась такая детская растерянность. — Не знаю, — честно ответил Саша, его пальцы всё так же медленно водили по Антоновой спине, успокаивая и его, и себя. — Но… остановиться? Антон резко качнул головой, отрицая. Открыл глаза. — Нет, — просто сказал он. И снова поцеловал его, уже мягче, с меньшей яростью, но с большей уверенностью. В этот раз в поцелуе была не только страсть и замешательство. В нем, сквозь дрожь и неумение, пробивалось что-то новое, хрупкое и невероятно важное. Признание. Ответ. Тот самый, на который Саша уже и не надеялся. Они больше не просто целовались. Они держались друг за друга, не желая отстраниться хоть на миг. Каждый столько должен был сказать что-то о своих чувствах, выговориться наконец, но не сейчас, сейчас им хотелось просто стоять вот так и целоваться. Осознание пришло к Саше не через мысли, а через тело волной жара, низом живота, внезапной тяжестью. Он рефлекторно прижался к Антону еще сильнее, и в ту же секунду через тонкие слои одежды почувствовал ответ, такое же явное напряжение. Шатен резко замер в поцелуе, губы его дрогнули. Он понял, что его секрет раскрыт. Он немного отстранился, и в его глазах вспыхнул панический стыд. Он попытался отодвинуться, но упирался спиной в край раковины. Сбежать было некуда. — Извини… — прошептал он, отвернувшись, лицо пылало алым румянцем. — Это… я не… Саша не дал ему договорить. Страх, что Антон сейчас сбежит, сославшись на стыд, был сильнее его собственного смущения. — Тише, — хрипло сказал он, и его руки, лежавшие на талии Антона, медленно скользнули вниз. Остановившись на ширинке его джинсов. — Я тоже. Антон резко вдохнул, глаза стали еще больше. Он не сопротивлялся. Он полностью доверял Собакину, хотя внутренний страх и стыд никуда не ушли. Саша, не отрывая взгляда от его лица, расстегнул молнию, затем пуговицу. Движения были немного неуклюжими, дрожащими. Он засунул руку внутрь, и его пальцы коснулись горячей плоти через тонкую ткань трусов. Антон ахнул, коротко и резко, и его веки дрогнули. — Саш… — Тяночкин выдохнул его имя так, будто это единственное, что могло спасти его сейчас. Но Саша уже не мог остановиться. Волна адреналина и желания смыла все остатки разума. Он придвинулся, втиснувшись между Антоном и раковиной так, чтобы их тела соприкасались по всей длине. Свободной рукой он расстегнул собственные джинсы. Теперь их разделяли лишь тонкие слои ткани нижнего белья. Приспустив и чужие, и свои трусы, он взял оба члена в одну руку, обхватив ладонью. Глаза Антона закатились, он запрокинул голову назад, ударившись затылком о зеркало. Звонкий стук прозвучал в тишине ванной, но, казалось, его никто не услышал. Саша начал двигать рукой. Медленно, неуверенно, пытаясь угадать ритм, угол, силу. Он смотрел на лицо Антона, на сжатые веки, на прикушенную нижнюю губу, на искаженное наслаждением и мукой выражение. Он чувствовал каждое движение его тела, каждый сдерживаемый толчок бедер, каждый прерывистый выдох у своего виска. Так давно он мечтал увидеть эту картину не в своих снах, а в реальности.. Это было неловко, поспешно, немного грубо от неопытности и переизбытка чувств, но это было самое честное, что происходило между ними за всё это время. Антон приглушенно застонал, вцепившись пальцами в плечи Сашиной водолазки, сминая ткань. Его тело напряглось. Саша, чувствуя это, только ускорил движения. Кончили они почти одновременно. Антон первым, с тихим, сдавленным стоном, вжимаясь в Сашу всем телом. Сашу накрыло волной через пару секунд, прокатившись судорогой по всему телу и затуманив сознание, как не действовал на него ни один наркотик. Тишина, которая воцарилась потом, была оглушительной. Ее нарушало только тяжелое, хриплое дыхание. Они стояли все еще прижатые друг к другу, обмякшие, опустошенные, липкие и совершенно не верящие в происходящее. Из ванной они вышли через десять минут, стараясь не смотреть друг на друга. Одежда была поправлена, волосы приглажены мокрыми ладонями, но спрятать главное было невозможно: губы, покрасневшие от поцелуев, взгляд, который не мог ни на чем остановиться, и ту странную атмосферу, которая теперь висела между ними. Это было заметно с первого взгляда. Женя наблюдала за этим молча, свернувшись калачиком в углу дивана. В ее планах было под бой курантов или после, в полумраке усталой ночи, признаться Алине. Показать ей, что она чувствует. Однако сейчас, глядя на эту пару, на их смущение, на их явную, только что рожденную близость, вся ее решимость куда-то испарилась. Мир Чайкиной только что перевернулся с ног на голову. Подбрасывать в этот хаос еще и свои чувства казалось жестоким и бессмысленным. «Потом, — подумала она, глядя на профиль подруги. — Как-нибудь потом. Не сегодня». Жизнь, конечно, не сказка. Утром всё не станет идеальным. Придется бороться, плакать, просить прощения и учиться доверять. Но главное, что нужно было сделать, — перестать врать самому себе и тому, кто стал тебе дороже всего, они уже положили этому начало. Прямо под бой курантов, на холодном балконе, в полной растерянности и страхе. И это, возможно, и есть самое главное новогоднее чудо. Не волшебное исцеление, а обретенная смелость идти рядом, держась за руку, даже когда впереди пропасть. Потому что правда, какой бы горькой она ни была, всегда легче лжи, а любовь, даже самая запутанная, сильнее любого одиночества. Стоит только найти в себе силы сказать ее имя вслух.