Дневники чистокровных

      Розье всегда отличались сдержанностью и холодной отстранённостью, но при этом беззаветно хранили верность своему роду — недаром Тёмные волшебники видели в них надёжных союзников. Взять, к примеру, мою двоюродную бабушку Винду Розье, с которой меня вечно сравнивали: должна признать, между нами есть сходство. Вообще все Розье чем‑то похожи друг на друга. Кто‑то — блондин с пронзительно‑голубыми глазами, как Эван, кто‑то — шатен или обладатель тёмных волос, как я, и зелёных глаз. Я ни разу не встречала в нашей семье человека с карими глазами — разве что у Феликса едва заметный оттенок.       Винда была преданной сторонницей Грин‑де‑Вальда: сильная, одарённая волшебница, она до конца оставалась верна своим убеждениям. Дед Ксавье часто рассказывал о ней — он искренне любил старшую сестру и мечтал быть на неё похожим. Жаль, что мне не довелось увидеть её вживую: в моём распоряжении лишь фотографии. Она ушла из жизни около двадцати лет назад при загадочных обстоятельствах. Самое странное, по словам отца, что гроб был закрыт: тело видела только одна персона — Амбруаз Розье, мой прадедушка, а спустя два дня он скончался от инсульта. Отец предполагал, что тело могло быть сильно изуродовано — оттого и не стали открывать гроб.       Эта семейная тайна почти не занимает моих мыслей — я редко к ней возвращаюсь. Да и какой в этом смысл? Что было, то прошло. Род Розье привык хранить свои секреты и оберегать привычный уклад жизни.       После разговора с отцом ясности не прибавилось: он так и не смог толком объяснить, что за люди эти союзники, о которых шла речь. При этом он долго и горько жаловался на ситуацию в Министерстве магии. Что касается Эвана, я не стала ничего ему рассказывать. Если с ним что‑то случится, вина целиком ляжет на него самого — только на него.       С момента того инцидента минуло два дня. Меня не раз спрашивали, что произошло, но я лишь пожимала плечами. Что я могла им ответить? До меня доходили слухи: родители Картер едва не перевернули Хогвартс вверх дном, крича, что здесь живут убийцы. Но я‑то знала, что это неправда.       У меня не было ни единой зацепки, ни намёка на то, кто мог сотворить такое. Порой меня преследовало ощущение, будто за мной постоянно кто‑то следит. Я пыталась убедить себя, что это просто паранойя.       — Аделин?       От неожиданности я выронила вилку. Мысли настолько поглотили меня, что я застыла, уставившись на нетронутую яичницу в тарелке.       — Да, Катрина?       Она нахмурилась и присела рядом со мной на скамейку. В последнее время Мальсибер держалась на удивление спокойно — то ли это было затишье перед бурей, то ли что‑то ещё.       — Лестрейндж‑один и Лестрейндж‑два очень переживали за тебя. Но им пришлось вернуться в поместье — кто знает, что у них там стряслось. Не уверена, слышала ли ты, но у них пропала семейная реликвия, — Катрина взяла со стола яблоко и откусила кусочек. У меня невольно дёрнулась бровь.       — Даже Димитра?       Катрина резко повернула голову, подозрительно прищурившись.       — «Даже Димитра»? Ну, я, конечно, понимаю, вы поссорились. Но тебя правда не удивляет, что Бастерич волновался о тебе?       Она не знала — я никому об этом не рассказывала. Я быстро огляделась, прикидывая, есть ли хоть малейший шанс незаметно ускользнуть. Слишком поздно: она уже усмехалась, продолжая жевать яблоко.       — Ну, я так и думала. Но как ты могла…       — Давай не будем об этом, — резко оборвала я её. — Лучше расскажи про Лестрейнджей.       Я взяла чашку с чаем и сделала глоток, пока Катрина, с набитым ртом, размахивала рукой, торопясь что‑то объяснить.       — Точно не знаю, но, насколько я поняла, у них пропала одна вещь — статуэтка в виде золотого ворона. Семейная реликвия, созданная самим Кораксом Лестрейнджем, первым основателем рода. Рейвен Лестрейндж уверен, что её похитили вампиры.       От этих слов я едва не поперхнулась чаем.       — Что? Но ведь вампиров давно изгнали из Англии — они теперь в Америке. Разве нет?       — Каким‑то чудом они снова объявились. Не понимаю, как их вообще допустили после прошлого кошмара. Эти твари заслуживают того, чтобы их истребили — вместе с оборотнями.       — А у Лестрейнджа‑старшего, выходит, есть какие‑то доказательства?       — Я случайно подслушала разговор Эвана и Рабастана. Там повсюду была кровь, и кто‑то потерял клык. Знаешь, у древних вампиров иногда выпадают клыки — это своего рода признак древности. Но, увы, Лестрейнджу‑старшему никто не верит.       В голове у меня лихорадочно складывались разрозненные кусочки: смерть, пропажа, фигуры в капюшонах… Могли ли все эти события быть связаны? Если бы не шок в тот день, я могла бы внимательнее осмотреть Картер — проверить, нет ли следов укусов. Впрочем, порезы на её руках и так напоминали отметины от когтей или зубов. Узнать правду я могла лишь от одного человека — Тёрнера.

***

      — Не знаю, Аделина. С одной стороны, твоя догадка звучит убедительно, а с другой… Зачем кровопийцам понадобилась бедная Эмили? — спросил Тёрнер, аккуратно раскладывая свои редчайшие камни.       Я пожала плечами и сделала ещё один глоток чая каркаде. В кабинете профессора витал густой аромат чая — и я не могла не отметить про себя, что у нас с Тёрнером есть эта маленькая общая страсть. Отличный повод позже плавно подвести разговор к главному.       — Именно это я и пытаюсь выяснить. Вы ведь, насколько мне известно, были тем, кто нашёл меня и Эмили?       — Верно, — он кивнул, ненадолго отвлекаясь от своего занятия. — Я не мог не присмотреться и не сделать выводов. Царапины были глубокими — похоже на следы когтя. Но при этом Картер была неестественно бледна, словно из неё высосали кровь. Возможно, нападавшие специально скрыли укусы, высасывая кровь из ран. К тому же я склонен верить Лестрейнджу‑старшему. Не знаю, говорил ли тебе кто‑нибудь, но десять лет назад мы с ним вместе участвовали в охоте возле Гробниц Полуночного — пытались поймать вампиров. Там, в их логове, мы наткнулись на нечто вроде секты. На столбах висели тела с перерезанными глотками, а в стороне выстроилась очередь из тех, кто добровольно желал стать вампиром. Похоже, им промывали мозги, заманивая в этот культ. К сожалению, вступить в открытый бой мы не решились: пусть мы и волшебники, но вампиры способны одолеть нас — или сделать кое‑что похуже. Ты ведь знаешь, что волшебника, ставшего вампиром, казнят без промедления? — я молча кивнула. — Риск слишком велик. Больше тысячи лет назад вампиры пытались установить эпоху еретиков и дампиров, но маги оказались хитрее. Даже сам Мерлин сражался с ними.       На мгновение меня пронзило тревожное предчувствие — словно в воздухе повисло что‑то недоброе.       — Вы упоминали Гробницы Полуночного. Рядом с ними ведь есть заброшенный особняк, верно? Понимаю, что вопрос не в тему…       — А, точно. Мы его заметили, но заходить не стали. Я ощутил там присутствие нечистой силы — возможно, кровопийцы захватили это место.       — Вам что‑нибудь известно об этом доме?       — Хм. А откуда ты вообще о нём узнала? Об этом знают единицы, — он настороженно посмотрел на меня.       — Отец рассказал через Лестрейнджа… Просто место показалось интересным, — я слегка солгала.       — Понятно. Значит, Рейвен проболтался. Знаю о нём немного. Сорок лет назад там погибла целая семья: мужчина, женщина и трое дочерей. По официальной версии, всё из‑за несчастного случая с камином, но ходят слухи, что это дело рук фанатиков, одержимых идеей чистоты крови, — месть за предательство. После этого в доме начали происходить странности. Каждые десять лет здание каким‑то образом восстанавливалось, туда вселялись новые жильцы, но уже через неделю особняк снова сгорал. Однажды дед, бабушка и их внук погибли в подвале. Последних жильцов так и не нашли — лишь тело трёхлетней девочки. С тех пор дом стоит заброшенным. Министерство магии до сих пор не приняло по нему окончательного решения.       — Спасибо, что поделились этой историей, — тихо произнесла я.       — Всегда пожалуйста. И, пожалуйста, не говори об этом Мальсибер — она, чего доброго, решит туда сунуться.       Я покинула кабинет профессора Тёрнера, обдумывая услышанное. Новости были не из приятных. Но почему я вообще спросила про этот дом? Ответ был прост.

***

5 декабря 1974 года.

      Здравствуй, мой личный дневник. Ровно неделю назад случилось нечто странное. Мы всей компанией решили отправиться на то самое кладбище, где, по слухам, проводят ритуалы. Я не верила в эти россказни: если место настолько опасно, почему Министерство до сих пор его не закрыло? В конце концов, Димитра уговорила меня пойти с ними. Я согласилась, думая, что просто посмеюсь над их страхами.       В тот вечер жуткое сияние красной луны заливало заснеженное кладбище, усыпанное сухими ветками. Наша компания — Димитра, Рабастан, Катрина, Николаус, Альвина, Кэлнор, Эван, я, Люциус, Рудольфус, Адриас и Амикус — бродила между могил, смеясь и переговариваясь. Но только я заметила нечто необычное: среди старых надгробий выделялась одна могила, от которой веяло чем‑то зловещим.

«Вечная память.

Эван Этьен Розье.

Дата рождения: 17 февраля 1960 года.

Дата смерти: 12 сентября 1981 года».

      Мне казалось, что глаза обманывают меня. И до сих пор я не уверена, что всё это было на самом деле… Я оторвалась от надгробия, когда услышала крик Эйвери: она обнаружила кровь. В тот момент всем стало не по себе. Я умоляла всех уйти, но меня никто не слушал. Когда я сама решила уйти, оказалось, что калитка заперта какой‑то странной магией. И это было только начало.       — Какого чёрта калитка закрыта? Ребята, если это ваша шутка надо мной, то она совсем не смешная!       — В каком смысле? Никто её не закрывал. Розье, ты что выдумываешь? — Мальсибер шагнул вперёд и толкнул калитку, но тут же отпрянул, словно обжёгшись. — Что за…       Внезапно с дальнего конца кладбища донёсся резкий вой, эхом прокатившийся по округе. Все мгновенно выхватили волшебные палочки. Судя по звукам, там собралась целая стая — то ли волков, то ли оборотней.       — Бежим к заброшенному дому! — крикнул Люциус.       И это оказалось нашей самой большой ошибкой.       Особняк возвышался перед нами — огромный, трёхэтажный, с пугающе причудливым обликом. Никогда раньше я не видела, чтобы белый фасад украшали ярко‑красные брызги. Сначала я подумала, что это кровь, но потом поняла: это краска. Длинные белые колонны тянулись вверх, фонари были разбиты, а кусты и цветы во дворе давно засохли. Ворота выглядели зловеще: на них красовался череп и табличка с надписью на непонятном языке. Окна были выбиты, и дом вовсе не казался сгоревшим трижды — напротив, он выглядел почти новым.       Мои воспоминания о том вечере обрывочны и смутны. Единственное, что врезалось в память, — момент, когда мы в панике убегали от призрака: женщины в свадебном платье, но без головы. Узнать её можно было лишь по наряду; её ногти, покрытые кровью, выглядели особенно жутко. Когда мы в ужасе разбежались в разные стороны, я осталась одна в комнате, которую запомнила до мельчайших деталей. Это была спальня для молодожёнов: большая кровать, огромное зеркало. Сейчас я жалею лишь об одном — что не прихватила ни одной книги из этого дома, чтобы хоть что‑то понять. Единственное, что я сумела сохранить, — фотографию девушки с яркими голубыми глазами, роскошными золотистыми волосами и заметным родимым пятном на щеке. Она выглядела как ангел. И этот призрак, похоже, был её воплощением. Не могу понять кому могло прийти в голову отрубить девушке голову прямо на свадьбе? Её звали Аннабель — без фамилии, без титула. Просто Аннабель.       Мы выбрались из этого кошмара лишь спустя два дня, измученные, голодные, без воды, перепачканные грязью и кровью. Эйвери сломала стопу, и Николаусу пришлось тащить её на себе, хотя он и сам был ранен. Никогда бы не подумала, что Мальсибер‑младший способен на такую самоотверженность. Андреас заботливо лечил раны Катрине. Димитра без устали отчитывала Эвана за то, что он закрыл её собой, когда разъярённый призрак Аннабель метнула в него поток ледяного воздуха. «Королева льда»? Не знаю… Рабастан ни на шаг не отходил от меня после того, как я сломала руку. Кэлнор вместе с Родольфусом пытался найти выход. Люциус проклинал весь мир, обвиняя в случившемся всех подряд. В конечном счёте, наверное, виноваты были мы все. Моё чутьё редко подводит, но в тот раз оно словно смотрело не туда.

***

      Моя история, возможно, не несёт в себе великого смысла или судьбоносной важности. В отличие от других девочек, я всегда была просто обычной девушкой из семьи Эйвери, где меня обожали и баловали. Вот только я никого не любила в ответ — просто не видела в этом нужды. Пусть весь мир будет от меня без ума — я никогда не отдам своё сердце взамен. Мне по душе красивые платья, косметика, украшения, стильные сумки и туфли; я обожаю наряжаться и экспериментировать с образами. Свободное время я ни за что не променяю на кого‑либо — кроме, пожалуй, самой себя. Друзья — да. Больше чем друзья — никогда.       Моё сердце навсегда останется закрытым. Даже если брат Катрины…       Стук сердца отдавался в ушах, и тревога сжимала грудь, заставляя пальцы предательски дрожать. Мне нет никакого дела до Николауса! Этот дерзкий наглец думает, что я растаю от его смазливого лица. Как бы не так — оно вовсе не красивое, а, напротив, отталкивающее.       Но был момент, когда его поддержка оказалась неожиданно важной: во время травмы я от усталости и накативших непонятных эмоций уснула у него на плече, а проснулась уже в больнице. Тогда я почувствовала странное тепло, пробудившее во мне непривычные ощущения, — но я упорно продолжала их игнорировать.       — Альвина, Ади вернулась, — рядом со мной плюхнулась Катрина.       Аделина вернулась…       — Как она?       — Вроде нормально, хотя кто её знает, — Катрина пожала плечами. — Может, ещё не отошла от шока. Если её вообще можно чем‑то шокировать.       Думаю, Аделина была напугана, хоть и старалась казаться безразличной. Но учащённое дыхание и бешеный ритм сердца выдают гораздо больше, чем холодный взгляд. Даже тогда, когда Рабастан, словно одержимый, прижал её к стене, я не стала вмешиваться — просто прислушалась к её реакции и увидела в её глазах неподдельный страх. Чаще всего влюблённые невольно показывают свою уязвимость перед теми, к кому неравнодушны. Поэтому я не стала им мешать.       — Как думаешь, может ли в Хогвартсе среди студентов прятаться убийца?       — Вряд ли. Гриффиндорцы слишком увлечены идеей спасения мира, Пуффендуй боится даже слово вставить, Когтевран целиком погружён в книги, а наш Слизерин не хочет лишних проблем — да и духу не хватит. Скорее уж вина лежит на Дамблдоре: он не уследил за защитой школы. Отец говорит, что его могут отстранить от должности директора, а на его место поставить Квентина Нотта. Хорошо это или плохо — не знаю. Можно, конечно, судить по Андреасу — он, насколько я слышала, очень…       — Ты в каждом разговоре умудряешься упомянуть Нотта, — презрительно скривилась я, не отрывая пера от пергамента. — Меня уже тошнит от одного его имени.       Катрина вспыхнула, потом резко ударила себя по щеке, снова побледнев. Она возмутилась громко и обиженно:       — Да что ты несёшь! Я вообще о нём не говорю! Может, это ты в него втюрилась, раз он тебе везде мерещится? — она бросила на меня такой гневный взгляд, что любой первокурсник тут же рухнул бы без чувств.       — В него? — я приподняла бровь и спокойно улыбнулась. — Не переживай. Твоего возлюбленного я и не думала у тебя отбирать.       — Да он мне не возлюбленный!       — Ла‑ла‑ла. Первые три слова были явно лишними, — иронично пропела я. В ответ в меня тут же полетела подушка.       — Заткнись, — буркнула Катрина, хмурясь и тщетно пытаясь скрыть румянец.       Опять эта нелепая возня вокруг любви.       Какая же это всё‑таки гадость.