Перерождение в Апокалипсисе: Попаданец в фэнтези-стратегию

      Интерлюдия: Освободитель       Когда я родился, моей судьбой, как и судьбой моего народа, была война.       От рождения и до зрелости война была нашей единственной целью и смыслом.       Впервые я убил в восемь лет. Тот, кого я лишил жизни, был старше меня на три десятка лет. В руках он сжимал вилы, отчаянно пытаясь защитить своё селение. До сих пор я помню страх в его глазах, дрожь в его руках и то, как ощущение от раскалывающегося черепа передалось по древку моей дубины и отдалось в моей собственной голове.       Пока мой народ лавиной врывался в поселение, сминая его жалких защитников, я смотрел вниз, на жизнь, которую отнял, на жизни, которые отнимали прямо передо мной, а за нашими спинами стояли хозяева. Мои братья, сёстры, дяди, тёти и кузены гибли в схватке с городским ополчением, но хозяева не двигались с места. Лишь когда ополчение было сломлено, они хлестнули коней, двинулись вперёд и перешли в атаку.       В этой атаке, ломавшей тела селян и моих родичей, гибли и те, и другие.       Закованные в броню кони, длинные копья и воинское мастерство показали всем нам, что наши хозяева имеют право властвовать над нами.       Что мы не можем взбунтоваться.       Что наши жизни – лишь монеты, которыми они платят.       Что наш дух принадлежит им, и что они вольны топтать его, натравливая нас на невинных, просто живших своей жизнью, дабы мы грабили деревню за деревней.       В ту самую ночь я ушёл, думая, что оставлю такую жизнь позади, но в конце концов мне пришлось использовать то единственное, что я умел, чтобы выжить.       Убивать.

      ***

      К тому времени, как я стал мужчиной, от моей руки пало уже двенадцать раз по двадцать человек. Я был наёмником, начавшим путь с камнем и дубиной, а закончившим в полном латном доспехе, с тяжёлым молотом, что без труда крушил кирпичные стены. Многие из моего народа стекались ко мне, но не для того, чтобы встать в один строй. Они хотели отнять мои доспехи, моё оружие и мою гордость – и их я тоже убивал.       Ещё не достигнув двадцати годов, я убил больше людей, чем большинство встречает за всю свою жизнь, и отчаянно пытался найти иной путь.       Путь прочь от кровопролития.       Я разыскивал тех немногих учёных, что соглашались учить меня, немногих магов, готовых меня выслушать, и мастеров оружия, желавших видеть в учениках истинного воина. Каждое мгновение, свободное от сна и труда, больше двух десятилетий подряд, я тратил на учёбу, рост и становление чем-то большим. Но по мере того как росла моя легенда, кровь, что скапливалась у моих ног, вздымалась всё выше, пытаясь утянуть меня в пучину целиком.       У тех, кого я убивал, были матери, отцы, братья, сёстры, родня и друзья.       Некоторые из них были богаты, влиятельны, сильны или имели связи.       Мой взлёт к славе как просвещённого Завоевателя, мечтавшего помочь своему народу, разбился о скалы, когда те, кому я причинил зло, вышли из тени, чтобы стащить меня туда, где, по их мнению, мне было самое место, и утопить мои стремления вместе со мной.       Так я был повержен последствиями деяний себя прежнего – юнца, что выбрал насилие, – и вновь я оказался рабом. Моё имя проклинали, моя репутация обратилась в пепел, а тех, кто не отрёкся от меня, убили.       Последующие полвека я был рабом войны, лишённым всего, кроме собственного тела.       Мой разум и дух покинули меня очень, очень надолго.

      ***

      Сорок девять лет я не выходил из бездумного забытья, но однажды судьба всё же улыбнулась мне: среди рабов, с которыми я был, родился тот, кто превосходил меня. Юноша моего племени. Умнее, сильнее и лучше с самого рождения. Всё, что я постигал с таким трудом, стало его достоянием через считанные минуты после нашего знакомства. В бою он был чемпионом. Вне боя его любили как рассказчика, повара, помощника, вожака и не только.       Я учил его всему, что знал, в глубине души надеясь, что он сделает то, чего не смог я. А потом отдали команду его убить, и приказ был исполнен в тот же час.       Когда я увидел, как его тело увезли на телеге и швырнули к мертвецам, без объяснений со стороны наших хозяев, впервые за десятилетия... мои пальцы сжались в кулаки.       Но я знал лучше, чем действовать сгоряча.       Хозяева надеялись, что гнев и ненависть улягутся, что еда, вино и отдых вытравят память о смерти Клыка. Я этого не позволил. Они доверяли мне учить и наставлять сородичей. Я перешел к ним от их дедов и был краеугольным камнем их военной дружины. Они рассудили, что я сломлен, лишён воли и буду служить им до самой смерти.       Они ошиблись.       Я взращивал в своём народе ненависть и отчаяние.       Я притворялся забывчивым, теряя оружие, а сам прятал его так, что никто не догадывался.       Я рыл землю голыми руками, чтобы зарыть самый маленький ножик, случайно уцелевший наконечник стрелы или обрывок верёвки. Когда женщинам обрезали волосы, я собирал их и плёл удавки. Глухими ночами я вытачивал наконечники стрел из звериных костей. Рассказывая детям истории, я учил их читать, думать и чувствовать, и тому же я учил их родителей, когда те осознали, что ко мне вернулось сердце.       Когда пришла ночь свободы, я возглавил атаку, выкрикнув имя Клыка, и намеревался погибнуть в бою с хозяевами.       Но в итоге они пали, а мы не потеряли ни одного бойца. Они обленились, считая нас сломленными и полными страха. Они ошиблись, и в конце концов все они приняли смерть от нашей руки.       И впервые в известной истории Завоеватели стали править сами.       А меня поставили во главе.       Я не заслуживал этого бремени, оно принадлежало юным, светлым душам, таким как Клык. Но пока не придёт достойный, я решил, что буду жить ради Завоевателей и вести их.       Даже если мне придется голодать каждый день и каждую ночь, чтобы оставаться в живых.

      ***

      Мы росли в силе, во власти, в могуществе.       Пустыни континента стали нашей родиной. Пусть многих детей приходилось погружать в долгий сон, именно в пустыне мы сформировали ядро нашего народа. Нам требовалось меньше воды и пищи, особенно когда мы не растили потомство. Те, кто желал на нас охотиться, сами становились лёгкой добычей. Лошади – и летучие, и обычные – плохо переносили пустыню, и мы позаботились о том, чтобы забрать себе верблюдов и других вьючных зверей.       Мы стремились переходить от оазиса к оазису, становясь сильнее, ибо всё больше из нашего рода слышали о нас и ломали свои цепи, дабы присоединиться, а тем, кто не мог, мы помогали набегами. Наши охотники уходили за добычей в леса и на земли чужаков, но часто возвращались не с едой, а с ещё большими сородичами.       Медленно, но верно мы становились единым народом, а не сборищем одиночек.       На наших шатрах появились узоры. Мы переняли старые обычаи и традиции, сделав их своими. Дети рождались и росли, не зная жизни рабов сражений. Кузнецы, охотники и воины прокладывали путь учёным, магам и торговцам. Шли годы, мой голод был непрерывен, тело моё деревенело, и времени, когда я мог делать что-то большее, чем просто ходить, становилось всё меньше... но меня вело вперёд желание увидеть больше.       Увидеть, как воспрянет мой народ, увидеть, как явятся новые таланты, пока не придёт тот, кто поведёт не только нас... но и все народы континента к лучшему завтра.       В мир без рабства.       В мир без бесконечной войны.       В мир без хаоса и разлада.       Не в идеальный, утопический мир, но в такой, где уважают законы, где защищено достоинство личности, где каждый может жить, гордо выпрямившись, не боясь, что его сразит удар.       Такова была моя мечта, и я утолял свой голод страстью, которую питал к своему народу.       Сквозь смуту, сквозь мирные времена, сквозь периоды тоски я держался и вёл своих соплеменников так хорошо, как умел. Мой двор то разрастался, то редел: добродетельные и злобные, талантливые и бездарные; лейтенанты сменяли друг друга. Они уходили, достигали величия или падали, а я продолжал присматривать за своим народом... пока однажды моё имя не забыли, и я не стал Освободителем.       Тем, кто приведёт Завоевателей в их рай.

      ***

      — Освободитель.       Крушитель возвестил о своём присутствии низким рыком. Его размеры и вес показались бы немыслимыми мне в детстве. Сейчас он смотрел на меня снизу вверх, но я был уверен: пройдёт несколько десятилетий, и он станет крупнее меня, угрожая размерами даже чистокровным великанам.       И не он один.       Я чуть наклонил голову в знак приветствия, и он поклонился, держа спину прямой.       Единственным истинным знаком уважения, который мне требовался, было отсутствие оружия на поясе в моём зале, и так оно и было, когда он пришёл с докладом о переселении нашего народа в с трудом отвоёванную Цитадель.       Я ожидал получить от него лишь письменный отчёт.       То, что он явился лично, говорило мне: есть нечто, требующее разговора.       И я слушал.       — Я встретил короля-ребёнка, что правит Цитаделью к югу от нас. Он знает наши обычаи и порядки и отнёсся к нам с должным уважением. Сейчас он двинулся, дабы захватить Цитадель Детей Эльм.       Дети Эльм. Не было тварей хуже тех, что притворялись цивилизованными. В их умах было лишь две цели: взращивать природу и убивать всех, кто не принадлежит к их роду. То, что они занимали Цитадель к северу от нас, заставило меня насторожиться, но ближе к нашим армиям другой Цитадели не было, и многие начали искать их, как только возникла первая из Цитаделей и знания о способах поиска распространились.       — Я полагаю, мы в опасности.       Я промолчал, но он почувствовал мой взгляд, и Крушитель продолжил:       — Сила его армии поистине велика. Каждый солдат марширует с точностью, дисциплиной и напором. Все одеты в цвета своего королевства, вооружены и закованы в сталь. Хотя они смотрели на нас со страхом, у всех хватало мужества, чтобы кинуться на нас.       Я слышал о том, что случилось в первой Цитадели. Её захватил человек по имени Ханроу, предводитель знаменитой дружины, пока его не предали. Он отдал своё кольцо правления Цитаделью мальчишке-сироте, который и привёл его отряд к стенам той. Судьба, говорили некоторые, но я слушал Крушителя, а не размышлял над слухами.       — Их король, однако, превосходит все рассказы о нём. Он мудр сверх всякой меры, но также умён, хитёр и коварен. Когда я говорил с ним, я чувствовал себя щенком перед наставниками.       Больше моему верному Чемпиону не надо было говорить.       — Мы будем наблюдать. Мы будем ждать. Мы будем слушать. Мы будем готовиться, — говорить теперь было трудно. В горле пересохло, а в животе жила глубокая, пустая жажда голода. Однако я не мог его утолить. Мои последние, уходящие годы нужно было растянуть как можно дольше. Это переломный момент для нашего народа. Этот шанс нельзя упустить. — Такова моя воля.       — Да, Вождь! — Крушитель снова склонил голову, прежде чем ударить кулаком в грудь. — Ваша воля будет исполнена!       Я поднял руку, отпуская его, и позволил себе соскользнуть в полудрёму, чтобы спастись от голода и жажды.       Когда двери снова откроются, я буду нужен, и я буду готов.

      ***

      Континент был ближе к миру, чем когда-либо прежде, и всё же теперь казалось, что мир дальше, чем когда-либо.       Учёные использовали свой город-корабль эпохи Древних как оружие.       — Внемлите моему зову: ни один Завоеватель отныне не станет торговать, заключать союзы или водиться с Учёными Небес, — мои слова эхом разнеслись по залу собраний. Главы кланов, управители, верхушка растущей системы правления моего народа, все кивнули в знак согласия. — Мы обрушим на них всё, вплоть до войны. Они не найдут у нас милости.       Низкий гул одобрения прокатился по залу, но я обратил внимание на самых юных воинов, сидевших в конце стола.       Они заслужили своё место подвигами на арене Колизея, проходя бесчисленные практические и теоретические испытания и охотясь на опасных зверей. Король-Мудрец советовал нам направить ярость и пыл молодёжи в нужное русло, и теперь новые воины уже сияли ярко.       — Нет! Мы должны ударить сейчас! Жёстко и быстро, пока они не смогли подготовить такой удар снова! И не только это! Остатки сил Академии тоже должны быть поставлены на колени! — их предводительницей была дочь Крушителя, и её глаза горели яростью и интеллектом.        Её кожа была тёмного оттенка, а волосы напоминали рыжую гриву; ростом она уже сравнялась с отцом. Её плащ был сделан из шкуры Мантикоры. Львиная пасть покоилась на её правом плече, козья голова – на левом, а подкладка была из кожи жуткой змеи, что служила твари хвостом. Она убила этого легендарного зверя в одиночку.       — Отец! Освободитель! Весь регион должен быть приведён к покорности!       Её голос разнёсся по всему залу, и низкий гул одобрения стих; впервые за многие годы я увидел несогласие в рядах по поводу моих приказов и эдиктов.       Гордость за мой народ вспыхнула во мне мгновенно.       Я им не хозяин, а лидер, которого они выбрали и которого могут заменить.       Как же чудесно.       — Ты говоришь не в свой черёд, дочь! Освободитель принял решение! — Крушитель заговорил как моя правая рука. И всё же я видел его гордость и радость. Даже когда он перекрикивал её, слабая улыбка играла на его губах. Мечта любого родителя: увидеть, как их дети становятся сильнее и могущественнее их самих. — Если ты хочешь, чтобы против этих проклятых тварей были приняты меры, изложишь свои доводы, когда мы соберёмся снова и когда мы будем знать больше!       — Но сейчас самое время для удара! Этот чрезвычайный совет собран, чтобы решить действовать, чтобы собрать войска и чтобы ударить! Какой смысл в той срочности, с которой мы собрались... если мы просто воротим нос и отвергаем Учёных?!       — Есть разница между действием и безрассудством! Отправить наши силы через полконтинента, бросить их в хаос войны и положить в том две армии?! Думай! Освободитель выигрывает нам время!       Крушитель кричал на дочь, а дочь кричала в ответ, когда двери зала совета распахнулись.       Письмо, которого я ждал с самой минуты, как пришли вести, наконец прибыло.       Король-Мудрец сделал свой ход, и какой бы план он ни запустил, это захлестнёт весь континент.       А моей задачей оставалось извлечь наибольшую выгоду для Завоевателей из последствий его действий, пока мы не сможем сделать свой собственный ход.