Тысяча дней в Бесконечной Бездне

«Итак, — возвестил Мэнмо с такой торжественностью, будто собирался открыть тайну мироздания, а не учить призывать демоническую кровь. — Слушай внимательно, ибо этот достопочтенный не сможет повторить.» Мэнмо ненадолго замолчал, поглаживая медленным движением свою бороду и глядя вдаль, явно вспоминая что-то давно забытое. «Вся суть демонической силы — не в медитации или изучении энергии Ци. Она в крови. В дозволении своему истинному, дикому «я» выйти наружу. С тех пор, как печать спала, ты подавлял свою демоническую суть, как беглый раб прячет своё рабское клеймо. Перестань прятать. Позволь ей… э-э-э… проявиться.» Бинхэ стоял рядом с потухшим костром, ожидая конкретных указаний. Вместо этого юноша получил поэтичную загадку. В руках находился найденный меч, в голове звучал голос старого демона, а в сердце зарождалось смутное подозрение, что эта затея провалится с треском. «Позволить проявиться… как именно?» «Как именно? Ну… — Мэнмо замялся. — Ты же чувствовал её? В моменты опасности. Это как… как выдохнуть, но не воздух, а силу, таящуюся у тебя внутри. Как ощутить тень под ногами и позволить быть своим союзником. Или как разжать кулак, который сжимал что-то горячее и живое внутри груди. Просто… перестань ей сопротивляться.» Это было примерно так же полезно, как совет вроде «просто взлететь». Бинхэ закрыл глаза. Он представлял «тень под ногами», пытался «выдохнуть» ощущение мощи, что прорывалась сквозь него, когда он впадал в ярость. Но ничего не происходило. Юноша попытался сосредоточиться. Вместо потока Ци, плавного и светлого, начал искать то самое грубое, упрямое тепло, что вырывалось наружу в моменты опасности. Бинхэ копался в своих ощущениях, вспоминая огонь в венах, когда когти выдвигались, ту внезапную вспышку скорости, которая помогла победить лавового краба… «Нет-нет-нет!» — раздался в голове раздражённый возглас. «Ты что, медитируешь? Это не чаепитие с созерцанием росы на листьях бамбука! Ты должен схватить силу! Как дикую кошку за шкирку! Нежно, но решительно! Ты же чувствовал её — вот пусть и появится!» «Я не понимаю, — сквозь зубы процедил он, открыв глаза. — Это не работает.» «Потому что ты делаешь это неправильно! — раздражённо парировал Мэнмо. — Ты всё ещё пытаешься контролировать! Демоническая сила — это не дисциплинированная лошадь, это шторм! Ты не управляешь штормом, ты становишься его центром! Ты… ты позволяешь ему снести все свои глупые человеческие ограничения!» «Снести ограничения? Каким образом? Точнее!» — голос Бинхэ начал срываться. Его «синдром отличника», та самая часть, что заставляла зубрить свитки до изнеможения, чтобы заслужить похвалу Шицхуня, была в ярости. Ему давали задание, которое не могли толком объяснить! «Точнее?! — взревел Мэнмо, теряя последние остатки наставнического терпения. — Как я могу быть точнее?! Я никогда этому не учился! Я — чистокровный демон! Для меня это так же естественно, как для тебя дышать! Ты же не спрашиваешь воздух, как именно надо наполнять лёгкие! Ты просто делаешь! Вот и делай! Перестань быть таким… таким человеком!» «Я пытаюсь!» — мысленно огрызнулся Бинхэ, но продолжил пытаться воззвать к своей сути. Минута. Две. Бинхэ ничего не чувствовал. Было лишь привычное нытье не до конца заживших ушибов и лёгкое головокружение от сосредоточенности. Никакого ощущения великой мощи. «Фух, ладно, — сдался Мэнмо. — Видимо, нужно действовать по-другому. Ты, как слепой котёнок, тыкаешься мордой в мохнатое мамкино пузо, а не… Кхм. Давай попробуем призвать демоническую суть в движении. Раз уж ты так любишь свой ржавый меч, попробуем через боевую практику. В общем. Возьми меч. Сделай обычный рубящий удар сверху. Но в момент, когда лезвие зависнет в наивысшей точке и будет готово сорваться вниз, попытайся толкнуть изнутри не Ци, а… ну, как бы это объяснить… ощущением, будто твоя тёмная сущность хочет ударить на пол-чи раньше.» Это звучало ещё более запутано, но Бинхэ повиновался. Он занёс меч, сосредоточился на знакомом движении, налил силой плечи и спину — и в кульминации замаха попытался представить, будто из тела льется тьма и утяжеляет меч, делая его быстрее и смертоноснее. Ничего не произошло. Меч опустился с обычным свистом. Ни вспышки скорости, ни демонического усиления. «Снова не то, — констатировал Мэнмо. — Совсем не то. Ты представляешь, а не чувствуешь. Давай ещё раз. И не корчи такое лицо, будто тебя заставляют жевать тот сырой лишайник. Больше энтузиазма, больше!» «Я стараюсь!» «Стараешься? Улитка, пытающаяся догнать зайца, тоже старается. Результат тот же. Ещё раз! И вложи в движения хоть каплю ярости! Настоящей, чёрной, животной злости!» Бинхэ сжал зубы. Мысль о «настоящей ярости» вызывала лишь смутный страх перед тем, что может вырваться наружу. Он снова занёс меч. Снова попытался. Снова промахнулся мимо того неуловимого ощущения. Так продолжалось добрый час. Мэнмо сыпал советами, которые противоречили друг другу: то «расслабься и позволь силе свободно течь», то «собери её в кулак и выстрели». Бинхэ, пытаясь угнаться за этими витиеватыми, абсолютно непрактичными наставлениями, ещё больше путался в ногах, терял равновесие, делал нелепые движения, больше похожие на припадок, чем на движения воина. Каждая его неудача вызывала новый взрыв раздражения у Мэнмо, который, казалось, искренне не понимал, почему это так сложно. А Бинхэ, с каждым провалом, погружался всё глубже в знакомую трясину отчаяния: «У меня не получается. Я не могу. Я не соответствую…» «Нет, нет и ещё раз нет! — Мэнмо уже не скрывал раздражения. — Ты делаешь всё не так, как надо! Демоны… они просто делают! Не корячатся, как ты, с лицом, похожим на смятую карту! Они чувствуют силу в крови и используют её! А ты… ты словно пытаешься нарисовать картину, зажав кисть в локте!» «Может, потому что ты объясняешь, как шарлатан с базарной площади?!» — вырвалось у Бинхэ, и он сам удивился резкости собственных мыслей. Усталость, разочарование и беспомощность клокотали в нём. «выстрелить силой», «почувствовать тень» — что за бред?! Ты сказал, что видел, как действует демонический воин! Так объясни нормально!» Наступила пауза. Очень длинная. Когда Мэнмо заговорил снова, в его голосе не было гнева. Была… досадливая растерянность. «Видел-то я видел, — пробормотал он. — Со стороны. Как красивый, смертоносный танец. Как дыхание бури. Но я… я не воин, мальчик. Я учёный. Мастер снов и иллюзий. Я знаю теорию, я чувствую энергии, но заставить тело делать это… это как пытаться объяснить рыбе, как летать, основываясь на наблюдениях за птицами. В общем, да. Возможно, я не самый подходящий учитель в этом конкретном вопросе.» Это был тупик. Бинхэ, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь стыда и злости от неудачи, попытался в последний раз. Он напряг все оставшиеся силы, сжал рукоять меча до хруста в костяшках, представляя, как ломает внутренние засовы. Вновь взмахнул мечом. Кульминацией его потуг стал неловкий прыжок с поворотом, который должен был, по идее Мэнмо, «высвободить энергию через спиральное движение». Бинхэ приземлился в кучку угля от костра, подвернул ногу и грузно рухнул на каменный пол, пребольно ударившись копчиком. Меч с оглушительным лязгом отлетел в сторону. Боль, унижение, усталость и полнейшее бессилие нахлынули разом. Сидя на холодном полу, чувствуя себя идиотом, и из его губ, прежде чем Ло Бинхэ успел осознать, вырвалось сдавленное, но отчётливое: «Ёбаный… в рот.» В гроте повисла тишина. Даже вечное бульканье лавы внизу словно притихло. Бинхэ замер, глаза его расширились от ужаса не перед чудовищем, а перед самим собой. Он… он выругался. Грязно, по-простому, как погонщик мулов после тяжёлого дня. Такие слова никогда не звучали в на Цинцзин. Таких слов не произносили ученики пика искусств. Таких слов точно не произносил образцовый ученик Ло Бинхэ. И словно решив добить Юношу, в его сознании раздался голос. Не ворчащий, не раздражённый. Голос, полный театрального ужаса. «О… НЕТ…» — прошептал Мэнмо, и каждый слог дрожал от неподдельного, казалось бы, потрясения. «Что… что это было? Эти ужасные, грязные, отвратительные звуки… они дейтвительно извергались из твоих уст? Из уст того, кто мечтает однажды предстать перед своим возвышенным, чистым, непорочным Шицзунем… и спросить о его моральных выборах?» Бинхэ почувствовал, как кровь отливает от его лица. Он представил это. Себя, стоящего перед наставником в этих лохмотьях, с демонической меткой на лбу… и изрыгающего грязные ругательства одно за одним, как самый последний разбойник. Картина была настолько кошмарной, настолько противоположной всему, к чему он стремился, что у юноши перехватило дыхание. «Ах, каков стыд!» — продолжал Мэнмо, наращивая драматизм. «Каков позор! Представь себе это лицо! Его тонкие, изящные брови, взметнувшиеся от недоумения и… о, небожители… оскорблённой чистоты! Он… он, возможно, умоется слезами разочарования! «Мой Бинхэ… мой милый ученик… он теперь… он матерится!» Это хуже, чем быть демоном! Это — падение в самую бездну бескультурья!» «Замолчи!» — мысленно завопил Бинхэ, но в его паническом «крике» уже не было злости, был чистый, недетский ужас перед этой картинкой. «Я не хотел! Оно само вырвалось!» «Само? Демоническая сила ещё не постигнута, а язык уже отвязывается? Страшная картина, юноша. Очень страшная. Ты уверен, что хочешь идти этим путём?» «Нет!» — Бинхэ вскочил на ноги, лицо пылало. Он говорил уже вслух, обращаясь к пустоте пещеры: «Нет! Я… я никогда больше! Никогда не произнесу таких грязных слов! Клянусь! Клянусь своей… своей будущей встречей с Шицзунем!» Бинхэ стоял, сжав кулаки, дыша как загнанный зверь, полный решимости, которая родилась не из прагматизма, а из чистого, почти что мистического ужаса перед тем, чтобы опуститься ещё на одну ступень в глазах своего любимого человека. В голове полукровки воцарилась пауза. Длинная. Потом раздался звук. Тихий, давящийся… смех. Сначала просто сдавленные всхлипы, потом откровенный, раскатистый, старческий хохот, который эхом разносился в сознании Бинхэ. «А-ха-ха-ха! О, мой драгоценный, наивный, чудесный мальчик! Ты поклялся! Передо мной! Не материться! А-ха-ха!» — Мэнмо хохотал так, что, казалось, вот-вот захлебнётся. «Это… это еще забавнее твоих гастрономических экспериментов! Ты, демонический полукровка, выживающий в настоящем аду, только что дал клятву чистоты речи ради призрака человека, который тебя сюда предательски сбросил! О, какая драматичная история!» Смех действовал как удар хлыста. Жар стыда сменился ледяной яростью. Бинхэ поднял голову, его голос дрожал, но был тих и опасен. «Тебе…весело? Тебе смешно постоянно меня унижать? Каждую мою попытку, каждую неудачу выставлять на посмешище? Это… это твоя помощь?» Смех Мэнмо оборвался так резко, словно его перерезали. В наступившей тишине его голос прозвучал искренне озадаченно, даже недоуменно. «Унижать?.. Выставлять на посмешище?.. Мальчик, а как ещё?» Он помолчал, будто собираясь с мыслями, а когда заговорил снова, в его тоне не было ни сарказма, ни злобы. Была суровая, учительская прямота. «Как ещё воспитать в демоне — или в том, кто носит его кровь — стойкость? Невозмутимость перед лицом врага, который не побрезгует не только перекусить тебе горло, но и сперва растоптать всё, во что ты веришь, посмеяться над твоими самыми светлыми чувствами, выставить твою боль клоунадой? Мир, жесток, Бинхэ. Особенно наш. И враги будут бить не только по телу. Они будут бить и по духу. И если ты слетишь с катушек от простых насмешек старого демона в своей голове — что будет, когда на твои душевные раны начнут давить те, кто и не подумает проявить к тебе участия?» Бинхэ молчал, слушая. Это была не злоба. Это была… философия. Странная, чуждая, жестокая. «Твой так горячо любимый Учитель, — продолжил Мэнмо, — тот, что бросил тебя, очевидно, провалился. Он научил тебя послушанию, изяществу движений. Может даже чести. Но не научил крепко стоять, когда мир пытается тебя сломать насмешками и тычками в самое нежное и больное. Раз уж он не справился, эту обязанность великодушно взял на себя я. Муштра, мальчик. Суровая, бескомпромиссная муштра духа. Чтобы ничьи слова, даже мои, самые ядовитые, не могли задеть тебя настолько, чтобы ты потерял голову в бою. Разве это не забота? Не помощь?» Бинхэ смотрел в пустоту перед собой. Категорическое несогласие кипело в нём. Это не была забота. Это была жестокость. Но в словах Мэнмо сквозила своя, извращённая логика. Логика мира, где выживал сильнейший не только телом. И тогда, сквозь этот внутренний спор, в памяти всплыло другое. Не лицо спокойного, нежного Учителя. А образ того наставника, который был у Бинхэ до четырнадцати лет. Суровый, неумолимый тиран со взглядом, что был острее меча. Он не поучал. Не давал советов. Не стучал почти невесомо веером по макушке. Он избивал. За малейшую провинность, за неосторожное движение, за «непокорный» взгляд. «Чтобы выбить дурь и непослушание», — цедил он сквозь зубы. Бинхэ ненавидел те годы. А потом пришёл Он. Другой. Тот, кто учил с терпением, объяснял с мягкостью, чья похвала была достаточно скупой на слова, но оттого ещё более ценной. Тот, кто нежно касался его волос. Тот, кто… в итоге предал. Чёрная, знакомая волна меланхолии накатила на него, густая и вязкая. Ло Бинхэ сгорбился, глядя на свои руки. Все учителя в его жизни были так или иначе жестоки. Один — физически, другой… А, третий, Мэнмо, которого он и Учителем-то никогда не называл — насмешкой. Может, проблема была в самом Бинхэ? Может, он был таким дрянным учеником, что заслуживал только такого отношения? Мэнмо, наблюдавший за внутренними терзаниями своего подопечного, как за бурлящим котлом, внезапно смолк. Он вновь почувствовал ту самое, опасное отчаяние и горе, с которым за последнее время встречался уж слишком часто. «…Хм, — тихо произнёс демон.— Ладно.» Пауза. «Возможно, мои методы… несколько тебе. не подходят. Или слишком радикальны для полукровки, воспитанного среди людей. — В голосе мастера снов прозвучало неловкое, почти что человеческое смущение. — Обучение демонов, знаешь ли, не считается с тонкими материями вроде «чувства собственного достоинства». Выживание — вот главный предмет. Но… если это тебе. скорее мешает, а не помогает…» Ещё одна пауза. Казалось, старый демон ведёт тяжёлую внутреннюю борьбу с самим собой. «Я могу… смягчить тон. Попробовать. Без издёвок, как ты их воспринимаешь. Только конструктивная критика. — Он произнёс это слово, как будто пробуя на вкус что-то незнакомое и не очень приятное. — Но только если ты пообещаешь не впадать в эту чёрную тоску, когда у тебя что-то не получается ни с первого, ни со второго раза. Это хуже всего. Это — капитуляция. А мы с тобой не сдаёмся. Договорились?» Бинхэ замер, удивлённый уступчивостью старого демона. Юноша не ожидал такого. Не ожидал, что этот вечно ворчащий, язвительный дух пойдёт на компромисс. Возможно, это была новая уловка. Но в тоне Мэнмо слышалось нечто искреннее — досада на собственную неудачу как «учителя» и… опасение. Опасение потерять того, с чьим сознанием он был связан, в трясине депрессии. Бинхэ медленно кивнул. «Договорились. Без издёвок. И… я тоже постараюсь.» «Фух, — мысленно выдохнул Мэнмо, и в этом звуке было непритворное облегчение. — Ну, вот и славно. А то я уже начал думать, что помимо мастера меча, провалился. ещё и как мастер… э-э-э… мотивации. Ладно. На сегодня хватит. Урок усвоен: я — никудышный инструктор по демонической силе. Но! — он снова сделал голос торжественным. — Я — непревзойдённый мастер иллюзий. И с завтрашнего дня, если ты наешься этих своих чудо-кактусов и дашь мне немного энергии, я устрою тебе тренировочную арену с иллюзорными противниками. На них ты будешь отрабатывать то, что уже умеешь. А демоническую силу… будем считать, что она придёт сама, когда ты перестанешь её так отчаянно избегать и просто примешь как часть себя. Как, например, свой дурной характер. Или моё обаяние.» Бинхэ почти улыбнулся. Почти. Он поднялся, отряхнулся, подошёл подобрать меч. «Спасибо, Мэнмо. За… что пошёл на уступки.» В его сознании воцарилось короткое, смущённое молчание. «Не за что, — буркнул демон. — Просто… пытаюсь сохранить свои инвестиции. И не вздумай привыкнуть к мягкости. Один раз — исключение. Теперь иди жарь кактусы. Мне нужны силы, чтобы придумать, как сделать иллюзию слизнекраба по-настоящему мерзкой. Чтобы ты не расслаблялся.» И Бинхэ пошёл. Спасительное, простое дело — вновь развести огонь, приготовить еду. В голове было тихо, но уже не пусто. Было понимание. Сложное, неприятное, но понимание. Мэнмо был потомком иного, жестокого мира. Не того, в котором родился и вырос Бинхэ. Их культура и принципы порой оказывались абсолютно разными. Но по крайней мере, теперь они оба знали, где проходят границы. И что даже существам из разных миров можно договориться.