Синева на гордой постели

      Адорожденные говорят, что у хозяина ямы никогда не было возлюбленной. Другие утверждают обратное, предполагая, что она погибла по нелепой случайности. Кто-то считает, что именно поэтому Аввадон предпочитает вовсе не познавать счастья обретённой родственной души, — чтобы однажды судьба не отняла её у него.       Но она была. И, возможно, астрейцы, ставшие свидетелями того, как тёмный дым сомкнулся вокруг людского дитя, ещё извинятся за поспешное решение назвать её мёртвой. Наверняка кто-то пожалеет — в тишине, без надежды быть услышанным.       Но его сердце не умело принимать подобные извинения. Разочарование для Малека было не утратой, а подтверждением: всё живое рядом с ним рано или поздно становилось чужим, сломанным, непригодным для возвращения.       Какая-то его часть боялась, что между ними не произойдёт ничего. Ни падения, ни греха, ни даже ошибки — только пустое расстояние, которое невозможно назвать «судьбой». Именно поэтому он касался её осторожно, словно проверяя на хрупкость, и избегал тех участков кожи, что не была укрыта лепестками роз.       А может, он боялся иного. Что, задев шипы, оставит следы, которые не сможет ни стереть, ни оправдать. Что его прикосновение окажется тяжёлым. Что царапины станут доказательством не любви, а его природы.       Розы скрывали её от него — и его от неё. Под лепестками можно было прятаться, обрести долгожданный покой. Без них оставалась обыкновенная человеческая кожа. Та, что не должна была знать, как выглядит тьма вблизи.       — Я ошибался…       Как же ей хотелось отпустить свою одержимость Синнером. Или, на крайний случай, перестать чувствовать себя так мучительно неловко в его присутствии. Возможно, если бы она сумела произнести при нём хотя бы одну фразу — не превращая её в драму конца света, — он взглянул бы на неё иначе. Не как на дитя.       Сплетённые руки, тела, разговоры, поцелуи — неужели всё это может быть настолько прекрасным? Воображение подбрасывало образы слишком живо: он нависает над ней, смотрит своими серыми глазами прямо в её — и она, наконец, видит его. Без рубашки. Без ремней армбендов, портупеи.       Они замирают на секунду — ту самую, в которой мысли наполняются радостным, почти детским смехом. А потом всё вдруг меняется: и вот они уже в знакомом ресторане, за столом, среди чужих голосов и бокалов, и это почему-то кажется самым невозможным из всего.       — А я сижу… сижу и думаю, что вот оно — пройдёт, — произнесла она наконец. — Знаешь, мне много-много раз говорили: время лечит.       Она замолчала, словно испугавшись собственных слов. Время, конечно, лечит. Но она слишком хорошо знала: иногда оно лишь учит жить с болью так, чтобы та не бросалась в глаза.       Малек выслушал её, не перебивая. Потом слегка наклонил голову — так он делал всегда, когда собирался задать вопрос, который нельзя было обойти.       — И всё-таки, — поинтересовался, — что ты сейчас чувствуешь?       Она не ответила сразу. Сжала бокал обеими руками — слишком крепко, почти по-детски, будто боялась, что он выскользнет, разобьётся и выдаст её раньше слов. Наклонилась вперёд, почти заговорщически, как будто собиралась признаться в шалости, и прошептала — мило, неровно, сбиваясь:       — Мне кажется… что если я скажу вслух, оно станет настоящим. А если реальность меня ранит? Мне будет больно. Я не готова об этом даже думать.       Он не отвёл взгляда. Только повторил за ней, медленно, словно пробуя её слова на вес:       — Больно.       Она кивнула. Губы дрогнули — не в улыбке, а в чём-то более уставшем. Она попыталась сказать ещё что-то, но слова застряли в горле. Она проглотила их вместе с воздухом. И опустила глаза, словно сделала что-то постыдное.       — Иногда, — добавила она тише, — мне кажется, что это никогда не пройдёт.       Он снова повторил — почти шёпотом, не как врач, а как понимающий человек:       — Никогда.       Он наклонился ближе, внимательно посмотрел на её руки, на стекло бокала и выдал в характерном ему тоне, что заставило девушку улыбнуться от глупости высказывания:       — Время лечит… — повторил он с насмешкой, почти цинично. — Время — как пятно на постели.       Она моргнула, слегка смутившись:       — Постель?       — Да. — ухмыльнулся, и тон стал ещё более пошлым. — Ты накрываешь его простынёй, прячешь под лепестки роз, можешь пытаться не замечать… но пятно остаётся. И со временем ты просто учишься спать с ним, не нанося нового ущерба себе.       Он посмотрел на неё и добавил с почти циничным юмором:       — И знаешь что? Иногда я завидую людям, которые любят это пятно. Оно делает их честными.       Его слова были грубые, пошлые, но в них было что-то, что позволяло не бояться своей боли.       — Синнер, ты так намекаешь что затащишь меня в постель после ужина?       Он даже не сразу ответил. Приподнял бровь, словно оценивая симптом, а не реплику, и усмехнулся — сухо, врачебно.       — Нет, — сказал он спокойно. — А ты бы этого хотела?       Он кивнул на её бокал, на напряжённые плечи, на слишком внимательный взгляд.       — Расслабься, — добавил он чуть мягче. — Я не собираюсь тебя «затаскивать». Мне и так достаточно знать, как ты будешь лежать и думать, что сама всё придумала и воплощать свои потаённые фантазии на своей кровати, считая, что совершенно одна.       Уголок его рта дрогнул.       — Это, знаешь ли, гораздо интимнее.       — Малек!       Прошли месяцы после того разговора. И вот он лежал в её гробу, обнимая бездыханное тело, как будто мог согреть его своим дыханием. Он перекатывал её с невероятной осторожностью, словно она могла почувствовать боль от шипов роз, спрятанных в этом деревянном шкафу смерти. Словно пытаясь стать для неё щитом, прикрыть от того удара, которого она уже никогда не испытает.       Да, это было безумно. Безумно и бессмысленно. И всё же она могла бы исцелить все раны Аввадона одним своим вдохом — если бы осталась живой. Если бы дыхание человека могло переломить судьбу.       Силы покидали её тело слишком быстро, и руки Аввадона подломились, его дымчатое тело слегка обрушилось на неё. Но даже в этой неподвижной массе он оставлял часть себя в каждом изгибе её тени. Частицу, которую она когда-нибудь могла бы вернуть — открыть глаза и увидеть снова.       Он выглядел счастливым. И это было нереально, почти неправдоподобно. Счастливым, несмотря на смерть, несмотря на невозможность. И эта улыбка была блаженной, расфокусированной, как если бы весь мир исчезал, оставляя лишь их двоих.       Он всегда мог выглядеть довольным, довольным собой, миром, но эта радость — вот она — была в тысячу раз глубже. В тысячу раз сильнее. В её тени он был жив, был счастлив и, может быть, впервые по-настоящему свободен.       А в душе, казалось, он распадался. Он был зол — на астрейцев, на их холодное, бездушное начальство, которое никогда не понимало, никогда не видело, никогда не разрешало. И в какой-то мере он был зол на себя. На свою неспособность защитить её, на свои слабости, на то, что даже этот гроб, эти шипы роз, эта безжизненная плоть — всё это было его выбором, его ошибкой.       Он обнимал её тело, и в этом прикосновении была и любовь, и вина, и отчаяние. Его дымчатое тело давило, но осторожно, будто боялось причинить хоть малейшую боль. Внутри же он рвался на части, распадаясь на злость, утрату и невозможность вернуть то, что было потеряно навсегда.       Прошло полгода. Полгода прежде, чем она открыла глаза и с ужасом на лице взглянула на астрейцев и… на него. Зрачки метались с одного ангела на другого, с невозможным недоверием она пыталась осознать: она снова дышит.       Он, казалось, ждал вечность, прежде чем услышал знакомое, дрожащим шёпотом:       — Малек…       Но вместо объятий он получил лишь вытянутую ладонь — предупреждающее «не приближайся». Он замер, привычно оценивая реакцию, почти с интересом, как врач, наблюдающий за пациенткой, когда та пытается определить предел боли.       Она же сама шагнула вперёд, обвивая его шею, и шепнула:       — Не могу поверить, что ты сделал это, зная, как я презираю эту жизнь.       Он замер, наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому, и сказал тихо, с холодной степенью цинизма:       — Жизнь… иногда не спрашивает согласия. Иногда она приходит туда, где её никто не ждёт. И, знаешь, есть те, которые берут на себя смелость подарить её тем, кто её отвергает.       Она нахмурилась, сжимая плечи, но он продолжал спокойным голосом:       — А может, не потому что это было правильно. А потому что кто-то всё же считает, что видеть тебя дышащей важнее, чем уважать твоё презрение. Некоторые называют это насмешкой судьбы. Я называю это — актом, где ценность присутствия не зависит от разрешения. Даже если тот, кто существует, не признаёт её.       Она отстранилась, шёпот её слов затерялся, но его взгляд остался: смысл был ясен — он воскресил её не вопреки её воле, а вопреки её желанию, потому что любил.       — Есть вещи, которые согревают пространство. А есть — те, что делают это изнутри. Я понял разницу за время твоего отсутствия.       Он осторожно провёл пальцами по её кудрям, будто проверял прочность, а не ласкал. Наклонился к уху, слегка коснулся её шеи губами, почти случайно, почти невзначай, чтобы она почувствовала лёгкий укол, дрожь.       — Некоторые поверхности реагируют на прикосновение сильнее, чем разум допускает, — продолжил он, едва касаясь её уха, шепотом. — И чем больнее сопротивление, тем слаще отдача.       Схватил её кудри сильнее, пальцы впились в волосы, дернув так, что она невольно вздрогнула.       — Ты даже не представляешь… — начал он, сквозь зубы, — сколько раз я терзал себя, пока тебя не было. Каждый день… каждую ночь… Я пытался держать холод, но он вырывался наружу. И знаешь, что иронично? Именно тогда боль становилась такой сладкой, что хотелось терзать себя и одновременно смеяться. Я разогревал… всё, что мог… каждую часть себя, которая только существовала. Хотел сжечь себя, чтобы остаться живым. И каждый раз, когда думал о тебе… — пауза, в которой слышался почти стон его гнева — это превращалось в желание, смесь боли и возбуждения, которую невозможно описать словами. Забавно… видеть, что те, кого возвращают в мир, иногда больше всего презирают сам дар. Смотришь на него как на обязательство, а не как на шанс. И всё это… ты примешь в один день. Ты дышишь… а будто говоришь: «Не надо было». Забавно, правда? Что дар, который стоит всего, — воспринимается как наказание.       Эта фраза кольнула её глубже, чем он мог ожидать. Она отстранилась, улыбка дрогнула на губах, но в глазах осталась смесь раздражения и растерянного удивления. И всё же она пошла в свою комнату, оставив его стоять там, с улыбкой, которую понимали только они двое: ему было важно подарить ей вторую жизнь, а она жива — и это было единственным результатом его усилий, который имел значение. Видимо только для него.       Она оглядела комнату так, будто искала в ней выход. И убедившись в полном одиночестве пребывания, просто позволила телу сдаться. Шагнула назад и медленно опустилась на постель, будто стекала по ней — спиной, плечами, затылком, — растворяясь в подушке и складках одеяла. Материя приняла её сразу. Ладони поднялись к лицу почти рефлекторно, закрывая глаза, лоб, всё, что могло выдать её.       И слёзы пришли не рывком — они накрыли, как тёплая, унизительная волна. Тихие, тяжёлые всхлипы. Такие, от которых не хочется, чтобы тебя утешали. Она плакала не потому, что он сказал. И не потому, что он сделал. Она плакала, потому что он был прав, как всегда. Потому что жизнь, возвращённая против воли, давила сильнее смерти.       Постель под ней медленно прогибалась, запоминая её форму, словно пятно, которое не вывести.       Образ дорогого мужчины явился непрошеным гостем — вместе с его словами из прошлого:       «Ты накрываешь его простынёй, прячешь под лепестки роз, можешь пытаться не замечать… но пятно остаётся. И со временем ты просто учишься спать с ним, не нанося нового ущерба себе».       Тогда эти слова звучали как нечто допустимое. Почти заботливое. Он не обещал, что боль исчезнет, он лишь предлагал способ существовать рядом с ней, не разрывая себя каждый раз, когда она напоминала о себе.       Сейчас он тоже такого мнения? Чёрт его знает. Тот мужчина остался где-то там, в прошлом. А мужчина, который сейчас стоит за дверью, не тот, кого она желала бы видеть. Не потому, что он стал чужим, — потому что он слишком хорошо знаком. Потому что именно он сделал всё невозможным вернуться к прежнему.       Синева распласталась по постели, заполняя пространство между подушками и простынями. Гордая постель сжалась, оставляя пустоту для того, кто когда-то мог быть здесь, но теперь уже не будет. Всё, что было, теперь только след — и больше никто не сможет занять это место.       Но он же… всё тот же самый мужчина. И она — по-прежнему его самый дорогой человек.