Познай Меня

Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ Λόγος, καὶ Θεὸς ἦταν ὁ Λόγος.

В начале было Λόγος, и Λόγος было Боги.

Мир — подчинён граням. Мир имеет свои правила, свои законы, и все подвластно этим законам. Им обучают с рождения — их рассказывают матери своим детям, о них слагаются песни, о них ведутся богослужения. Мир — это порядок. Мир — это пять столпов. Мир — это двенадцать месяцев, триста восемьдесят четыре дня, и две луны. Мир — это боги. И они — творцы законов. Равновесие, властвующее над всеми. Изменчивость, в чьих руках перемены. Магия, на которой держатся все законы. Холодность, рождённая миром. Теплота, что селится в сердцах. И сейчас прозвучит история о Магии — но не будем с этим спешить. Святым записям стоит внимать вдумчиво, не так ли?

***

Главный храм божества Магии находится вдали от всех городов — на уединённой равнине, усаженной фруктовыми деревьями. Священные писания о боге говорят, что ему в божественной форме необходимо много места: своды храмов велики, в пространстве теряется человек, осознавая свою ничтожность перед богом – Магией. Самим существом неизведанного, таинственного, которое простирается во всем, что есть в этом мире. Площадь храма огромна — можно потеряться, заплутать в коридорах, как человек плутает и теряется в своих глупых, наивных мыслях, что не могут вместить в себя само существо Магии. В чем-то столь могущественном, как божья сила. Как неразумное, грешное, не имеющее никакого значения существо, что только и может принимать великие законы. Людям их не постичь — людям нельзя посягать на власть богов, на их подтверждение. Их существование. Магия — всегда дар. Благословение, чьё появление ничем не предсказать. Бог Магии своенравен — критерии выбора благословлённых неизвестны, его самого не видели около двух сотен лет. Не все боги были благосклонны к людям, не все боги им являлись — в отсутствии не было ничего необычного. Все необычное сосредоточилось в самой сути магии. М а г и я. То, из-за чего работает мир. То, благодаря чему в мире происходят все явления. Знание, запретное, сакральное, доступное только богу. Его последователи могут лишь молить о благоприятном для себя, просить ниспослать благословение. Только бог Магии был настолько глух к этому шёпоту верующих, что даже не являл свой лик. Пять богов. Двенадцать месяцев. У каждого бога — два месяца, вотчина каждого. Месяц начала года и месяц его середины — свобода людей, которые могут чувствовать себя вольготно без божественного взора — и слабо без божественного благословения. В два месяца сила бога возрастает — и бог может спуститься с небес. Покинуть небесные кущи, озаряя своей силой и самим своим естеством весь бренный, недостойный мир — неделя, всего лишь жалкая неделя, что для вечности проходится совершенным безразличием, мигом всего лишь дыхания того, кто зовется божеством. Боги вечны — об этом говорят. Боги изменчивы, и это касается не только того божества, что отвечает за перемены. Боги не имеют обязательств перед своими последователями; боги имеют обязанности перед миром. Но прикроем завесу тайн, которые не должен знать простой человек, отступим от обязанностей — ведь есть нечто поинтересней слов. Действия. Неделя своих месяцев — во время которой божество пребывает всуе в мире, иногда даже позволяет разговаривать с собой. Всегда — празднества, всегда — пиршество, восхваление и молитва, сверкающая сила. Она бывает разная, каждое божество своенравно, каждое божество вне своего времени имеет лишь ограниченное влияние на мир. Имеют провидцев, обласканных вниманием жрецов, некоторую атрибутику, что позволяет влиять на мир. Равновесие, строящее законы, Равновесие, что постановило ограничения — ведь мир слишком слаб, чтобы выдерживать мощь всякого бога, что решит не стеснять себя. Боги вмешиваются в мир; мир дышит вместе с ними, в унисон. Боги вмешиваются в мир, и люди впитывают их силу, словно ростки, отчаянно нуждающиеся во влаге. Люди перед неизвестным всегда лишь покорные рабы, боязливое стадо; ему, конечно, нужен пастух. Пять пастухов, в чьих силах оберегать мир и тех, кто обитает в нём — не только людей. Боги вездесущие, боги проникают в каждую частичку существующего, создают истинное — кто же осмелится нарушить их волю, когда за этим тут же следует кара? Боги — не мифические существа; не плоть и кровь, не люди; они здесь. Они рядом. Не дышат, но проникают во все сущее — и оказывают влияние на него. На своих последователей. Осмелишься ли ты сам вдохнуть, когда воздух пропитан присутствием чего-то, что превосходит твоё воображение? Едва ли. Дышать можно лишь в дозволении — и боги дозволяют. Пока. Пока в храмах горят благовония, а пьедесталы полны подношений; пока звучат молитвы, пока живет вера — боги своенравны, не так ли? У людей нет выбора, веровать или нет — нет выбора в том, какому богу поклоняться. Все пять существуют, все пять управляют миром; они просто есть, и отрицать их существование будет невежеством. Глупостью. Нет возможности выбрать одного и отринуть остальных — но есть возможность служить кому-то больше. Каждый сам выбирает своего бога — того, во что он верит. То, во что он вложит свою жизнь. В своенравии, но не в существовании своего бога Джейс сомневается — в первую очередь из-за того, что бог Магии не проявляет свою волю непосредственно, не считая благословений. Бог Магии покоен — отстранён от остальных, возможно, даже безразличен. В этом нет ничего дурного; боги — не люди. Чувства богов яростны, интенсивны, даже если преисполнены нежности, чувства бога — проклятье. Бедствие, не поддающееся контролю, Джейс знает, — Джейс изучал историю — знает, что происходило когда-то давно, когда бог был слишком близок к человеку. К человечеству. В безразличии проявляется Равновесие — и бог Магии следует правилам. Божественным, своим, которые неведомы людям, но люди могут строить предположения, что основаны на поведении божеств. Высокомерие, грех — каждый исследователь был предан анафеме, изгнанию. Никто не может судить богов, никто не может делать выводы о их поведении — никто не может познать. Не дело человеческих рабов размышлять о господах — рабы же и предают изменников наказанию. Люди справляются сами, не дожидаясь откровений, не желая натыкаться на кару — гнев. Джейс знает о вере многое, знает прекрасно — как любой образованный человек. Курсы теологии и теологической истории — не богословии, не науки изучения богов — обязательны во всех заведениях. Постоянны — потому что юные умы стоит беречь от гнева божеств, юные умы стоит охранять, чтобы мир не лишился их безвременно из-за оплошности. В конце концов, знания — сакральны; они могут передаваться лишь некоторым людям, что смогли выбиться в обществе, что имеют возможность обучаться. Джейс о своём боге знает и ещё больше — потому что он восхищён. Потому что он избрал свой путь ещё в детстве, в первый раз, когда мама привела его в храм. Это был очередной праздник, пустой — без присутствия бога, но не менее прекрасный. Магические шары проплывали мимо голов, можно было протянуть руку, вдавливая пальцы в искристый цвет волшебства — каждая сфера содержала разное действие. Джейсу повезло, в его руки упала конфета, а у его матери на время праздника изменился цвет волос. Мелочи, на самом деле, но Джейс, юный, восторженный, надолго запомнил это покалывающее ощущение на своей коже, когда он соприкоснулся с чудом. Но это было лишь началом; Храм величественный, торжественный — лишь взмах руки одного из жрецов породил дождь; другой взмах руки создал купол, чтобы дождь стекал по нему. Главный жрец читал молитвы, главный жрец кричал благословения — и Джейс п о ч у в с т в о в а л. Осознал. Принял в себя магию, соприкоснулся с чем-то столь могущественным. Осознал: вся его суть — лишь тонкое пламя свечи на ветру. Пламя, что находится под водой, под накрывающими волнами.

Е д и н е н и е.

На миг Джейс почувствовал себя никем — и всем. На миг Джейс стал чем-то большим, чем человек — чем-то меньшим, чем пылинка. Приобщиться к чему-то столь могущественному, заглянуть за пределы мира, за пределы сознания, за пределы жалких человеческих возможностей — о, Джейс почувствовал. Магию. Свободу. М о г у щ е с т в о. Джейс был маленьким; он не знал, что такое чувство опьянения, но он определённо был пьяным. Не владел собой. Не мог дышать. В о с х и щ а л с я. Жизнь разделилась на до и после. Намного позже Джейс узнал, что так чувствуют себя маги — в зависимости от дара. Они могут черпать знания прямо из самой сути мира — Бог Магии позволял. Бог Магии небрежно открывал истину, которую не всегда могли вобрать, бог Магии связывал всех своих избранных последователей с собой. Джейс спрашивал жрецов, наслаждался мягким сиянием их меток — и пытался утолить своё любопытство. Маги ощущают присутствие своего бога — словно волны. Их омывает сила — мягкая, бережная рука. Любое действие бога, любое использование им магии — прилив. Жрец говорил так восторженно, его лицо… выражало мечтательное умиротворение, будто бы само воспоминание о том, как его захлестывало присутствие бога, заставляло жреца ощущать блаженство. И Джейс — завидовал. Джейс отчаянно мечтал познать, каково это — ощущать магию; познать, как ощущается присутствие бога. Но Джейс не был благословен — и ему оставалось с жадностью ловить остатки, впитывать их в себя. Перед глазами стояло звёздное небо — то чудесное, восхитительное воспоминание, которое врезалось в память. Джейс всегда был восторженным и упорным — и в своих попытках приблизиться к желанию всей своей жизни он определился с планами. Поступить в Академию. Ходить в храмы. Учиться. Молиться. Защищать свои исследования. Воскуривать благовония. Участвовать в конкурсах исследователей. Изучать историю магии. Жизнь его была однообразна, а попытки приблизиться к мечте — опасны. Джейс только казался смирным, набожным — потому что он же был любопытен. Потому что единственное, что он хочет в жизни — узнать, что есть магия. Б л а г о с л о в е н и е. Его личный дневник полон мыслей — расчётов. Подписей, которые Джейс ставит с особой любовью. Потому что это — подтверждение написанного, подтверждение правильности его раздумий. В самом деле. Не дело человеческих рабов размышлять о господах. Дневник Джейса никто не должен был увидеть — за него он бы лишился всего. Места, жизни, мечты — так жалко, только из-за того, что к этой мечте он стремился. Пытался познать магию без благословения — разговаривал со жрецами, очаровывал их и сам очаровывался больше, желая приблизиться с каждым своим вдохом. Маленькое, жалкое человеческое желание, столь эгоистичное и наивное — и сам Джейс был таким же. А еще — небрежным. Ведь то, что не дано увидеть другими, всё же оказалось при свете дня — а сам Джейс канул во тьму. За попытку постичь божественное — убивают. Джейса Талиса тоже должны — но не сразу. Ему повезло, он из аристократии, пускай и низшей. У аристократов бывает суд, у аристократов бывает шанс на покаяние и отпущение грехов. Формально, конечно, потому что оправдательных приговоров не было. Пощады — тоже. Джейс не второй раз был в главном Храме, и даже не третий. Он был здесь каждый год с первого посещения, всегда нарядный и восторженный. Сейчас он грязный оборванец. У преступников, даже аристократов, нет хороших условий и послаблений. К преступникам не проявляют жалости, преступники её не достойны. Разбирательство длилось почти год — его дневник изучали. Его сокровенное, личное сокровище растаскали по кускам, по лоскутам, рассматривая пристально, каждое утверждение проверялось теологами, каждая робкая надежда Джейса становилась строчкой его приговора. Казнь, конечно же. Но он был аристократом. Обросшим, грязным аристократом в тюрьме, пропахшим гнилью, в котором теперь не узнать блистательный ум Академии, её надежду. Джейс никогда бы не вступил таким неряшливым и презренным под своды Храма — он верил, что делает всё во благо. Всё во имя веры, ведь в изучении того, что является верой, нет ничего плохого, не так ли? Джейс считает так, Джейс в этом уверен — и всё же Джейс здесь. Его небрежно связали, бросили на холодный мраморный пол, будто он был ничтожным существом. По существу для всех людей вокруг — грешником. На полу холодно; Джейс пытается приподняться, сдавленно шипя себе под нос при этой попытке. Руки связаны за спиной, веревка давно натёрла кожу до крови; ноги скреплены вместе, он может только приблизить сложенные колени к своему подбородку. У Джейса впервые в жизни появилась возможность побывать в главном зале главного Храма — того, что видел явления бога миру. Того, где проводились все священные обряды; того, где магия пропитала буквально сам воздух. Джейс ею дышал — судорожно, рвано, кусая свои губы и сдерживая всхлип. Рыдать не хотелось, нет, слёз тоже не было — было разочарование. За то, что он предстаёт таким жалким перед тем, кого почитает всю свою жизнь; за то, что он представляется грешником, а не самым верным почитателем. Волосы давно свалялись. Вместо ухоженного лица — различные царапины, неаккуратная борода. Тело стянуто веревками, они должны причинять боль ранам на теле — его пытали, конечно. Святая Инквизиция, которая всеми силами выбивала показания, добивалась признания, не брезгуя средствами. Джейс был всего лишь грешником — не человеком. У Джейса не было прав, лишь шанс на покаяние. На ночь в храме перед смертью — и Джейс утыкается лбом о холодный пол. Джейс дрожит — но вовсе не из-за температур; из-за горького разочарования в самом себе. Ничтожное, жалкое существо, которое не достойно даже быть в этом месте. Но — привилегия аристократа. Каждый аристократ, совершивший религиозное преступление, может иметь шанс на отпущение грехов. Старая традиция, не имеющая никаких последствий, потому что оправдательных приговоров нет. Джейс пытается перевернуться. С бока лечь на живот, ведь спине досталось больше всего — кажется, кровь до сих пор пропитывает его одежду. Тяжело. Кажется, Джейс горит: у него, кажется, воспалились раны. Обречённого на смерть преступника, конечно же, не будут лечить — с ним не будут обращаться, как с человеком. Голос Джейса подводит — он не может ничего произнести с первой попытки. Лишь сдавленный выдох. И снова — попытка высказаться. — ...Вестник, я… — Джейс не договаривает — не может. Силы его покидают, он с отчаянным рычанием утыкается лицом о пол. Горячий и мокрый рядом с его лицом. — Я всего лишь хочу… прикоснуться к магии. Быть ближе к тебе. Плечи Джейса дрожат; он смеётся, смешивая свой смех с короткими, сиплыми всхлипами, пока силится подняться. С завязанными руками тяжело встать на колени, тяжело принять подобающую верующему позу. Джейс хочет хотя бы своим положением выражать почтение, раз других возможностей у него нет. Джейс не может поднести фрукты. Не может оставить сотворённые лично им свечи, не может зажечь благовония; такой грязный и презренный, словно бродячий пес. Но Джейс — молится. Не о своем спасении, нет. Его жизнь слишком незначительна для того, чтобы просить бога сохранить её; у Джейса есть желания важнее. — Вестник, моя жизнь принадлежит тебе. Я готов отдать всё, чем я владею, тебе. И в этот раз голос Джейса твёрд — он решителен. Серьёзен. Джейс не испытывает ни капли сомнений, когда произносит слова. Джейс переставляет свои ноги удобнее, выдыхает, прикусывая губу. — Я просто хочу… Джейс не может произнести. Желаний слишком много. Хочу защитить свою мать. Хочу понять. Хочу прикоснуться. Хочу ощутить. Хочу перед смертью увидеть магию. Бога. До дрожи в коленях, до стиснутых пальцев, до влаги на ресницах. Джейс никогда не был настолько искренен и слаб; даже в то время, когда его тащили на суд, когда вскрылся его дневник. Тогда он мог защищать себя, он мог объяснить свои мысли, он стоял до самого конца. Стоял крепко во время допросов — истязаний. Пал на колени только в храме. Перед своим богом, перед тем единственным, чьё мнение в этом вопросе для Джейса было важным. — Вестник, молю… Голос снова дрожит. Джейс не может себя контролировать, он просто наивно, так жалко надеется на то, что бог его поймет. Что бог снизойдет до него, что чудо вновь явится в его жизни — как тогда. Как всегда с тех пор, когда Джейс решил посвятить себя вере. Ничего не происходит. Дым от благовоний поднимается к высокому сводчатому потолку; пламя свеч нежно колышется. Джейс тихо, надрывно смеётся — и на что же он надеялся? Конечно, бог ему не ответит; он не является в мир уже сотни лет. Стоять на коленях так долго — больно. Но эта боль не является существенной. Пахнет воском. Лунный свет сменяется в витражах солнечным; и только тогда Джейс выдыхает. Перебирает коленями, заваливаясь обратно на бок. Холодно. Наверное, Джейсу нет смысла спать, ведь сон — лишь те пара часов, которые остались у него в жизни. Тратить их на сон — расточительство и глупость; но Джейс устал. Джейс хочет лишь урвать немного сладких грез до того, как он лишится жизни. Во снах можно прожить множество жизней, длиной в целую вечность — те жизни, в которой Джейс жив, в которой он воплотил свои мечты в жизнь. Утром Джейса не станет; а сейчас он может помечтать. О магии. О боге. О жизни вместе с магией.