Познай Меня

Джейс ослеп. Его глаза обожжены; словно множество маленьких игл раз за разом вонзаются под веки. Слезы текут по щекам, и Джейс чувствует, что не может остановиться; Джейс чувствует, что он не может даже закрыть свой рот, раскрытый в беззвучном крике. Джейс ощущает, как нечто вонзается в него через глаза, словно бы желает убить. Джейс ничего не видит — но это не темнота; это свет. Ослепляет. Расходится по всему телу дрожью, заставляя ослабленно опускаться на колени, свет… Болезненный. Ирония; то, что должно утешать и давать надежду, то, что ассоциируется с светом, ныне является для Джейса ничем иным, как мучением. Джейс собой не владеет. Он не может прикрыть глаза, он не может поднять руки, чтобы уложить их на веки — он пробовал. Он не может распоряжаться телом, он ослаблен — до тех пор, как… По телу прокатывается волна. Мурашки. Нечто, что похоже на возбуждение, что заставляет мышцы напрячься и мгновенно расслабиться. Джейс не слышит. Джейс о щ у щ а е т, как закрываются его глаза. Мгновенно. Бескомпромиссно. Будто бы телу дан приказ — не им. Джейс всё ещё не владеет собой, но он знает, что должен делать. Почему-то; закрыть глаза, дышать. Вдох, второй — на третий можно открыть вновь. Не волноваться. Всё ещё дышать, даже когда он вновь распахнёт ресницы. Потому что взгляд упирается в нечто. Звёзды. Свет. Джейс не стоит, но и не сидит; под ногами ничего нет. Над головой бескрайний мир. Он расстилается, он льнет под руки, он сверкает сотней светлячков. Джейс не обращает внимание на своё состояние; он распахивает глаза шире, его зрачок расширяется, чтобы попытаться вместить все, что есть вокруг. Море света, приглушённое тьмой. Светлячки, светлячки, но не насекомые; они расходятся сверкающими точками, то скапливаются, то рассеиваются, а где-то там вдалеке рождаются миры. Погибают, возрождаются, обращаются в пыль и собираются из пыли, так небрежно, так ярко. Джейс не может дышать — но его заставляют дышать — потому что он чувствует, что его тело вновь ему не принадлежит. Что оно подчинено; напрягается вновь, заставляя застыть всеми мышцами, чтобы вновь расслабиться. Пройтись искрами по всему телу; именно они приводят всё в движение. Джейс не знает, каково это — ощущать на себе силу молнии, — под естественную он не попадал, а жрецы бога Магии слишком высокомерны для того, чтобы потакать таким капризам любопытного юноши, не дадут разряд. Джейс не знает — но прямо сейчас, кажется, близок к тому, чтобы это осознать; под ним нет пола, но он валится вниз, ощущая, как лёгкие обжигаются воздухом. Будто бы он вдохнул после того, как туда забилась вода — Джейс в своей жизни захлёбывался как раз тогда, когда из него пытались выбить признание. В то время его хватали за отросшие волосы и макали лицом в ведро с водой. Она была застоявшейся, стухшей — Джейс помнит её вкус. Он помнит, как задыхался; и как было больно после, когда он обрел способность дышать. Словно обхватили за шкирку и выбросили из привычного мира, не дали приспособиться и снова повторили то же самое. Джейс ощущал себя потерянным. Как сейчас. До тех пор, пока все окружающие звёзды не падают; вселенная сотрясается. Вселенная подчиняется правилам, и правила эти диктуют вселенной меняться, меняться вместе с желанием одного-единственного владельца этой Вселенной. В глазах Джейса отражается этот звездопад — и он забывает загадать желание. Он забывает о собственном имени, когда пытается впитать развернувшееся перед ним зрелище; вдох, выдох. Вдох. Выдох. Сияние. Тьма, благословенная светом, отступает. Остается Джейс; растерянный, жалкий Джейс, который вновь не ощущает под собой пола. Но не падает, нет; держится, держится за пульсирующую в голове единственную мысль — воспоминание. Великолепие откровения. Джейс не знает, где он; Джейс не знает, что с ним, он даже не может строить предположения, может лишь повиноваться этим искрам, что обхватывают каждую его мышцу. Повелевают. Глаза больше не слепнут, не болят; но перед ними свет. Не такой, как раньше; тёплый. Сферическое место с такими нелепыми, аляпистыми отверстиями, через которые виднеется та манящая темнота. В некоторых. Отверстия разного размера, не все сквозные, не во всех проглядывается светлое мерцание — словно бы Джейс может заглядывать в разные миры через эти отверстия. Красное; Джейс щурится, пытаясь рассмотреть, что там внутри — кажется, облака при рассвете. Желтое; янтарное море, сверкающая красота. Джейс не может повести взглядом вперед — в середину помещения. Будто бы это нечто запретное; будто бы от того, что он посмотрит в сосредоточение всего этого места, его мир изменится. Изменится вся жизнь — но… Он не может не смотреть. Ну конечно же. Не может. Джейс ничтожный; он не имеет никакого значения, он всего лишь пыль, летающая по воздуху. Всего лишь тот, кто может задрать голову. Всего лишь тот, кто может ощущать благоговение — ведь смотрит снизу вверх. Низший мир — тёмный. Темнота совсем не приятная, она отдает отчаянием и грязью, как Джейс сам сейчас. Низший мир — тёмный. К верху идет свет; благословенный, озаряющий, словно солнце. Джейс не видит солнце; он видит едва заметно трепещущие полы тёмно-синих тканей. Под синевой — темно-красная подкладка; Джейс старается не смотреть на то, что находится под тканью. Над его лицом. Джейс запрокидывает голову вновь — и рассматривает. То, как облегает согнутые колени ткань, то, как блестящая, восхитительно красивая статуя покоится на светлых торсах. Как тонкая, тонкая блестящая паутина — она ярче, чем свет. Она отходит от статуи — или к статуе? Свет расходится на миллиарды разных частиц, свет переливается всеми цветами; но Джейс им совсем не заворожён. Джейс восхищён; восхищение его скользит по металлическим частям, по вкраплениям золота в этой статуе. Джейс — кузнец; Джейс знает, каких усилий и умений стоит такое творение. Как настоящее. Металл переплетается с самой жизнью; на нём мелькают искры. Наверное, те же, что ощущал Джейс; вспышка, вспышка. Само и с к у с с т в о во плоти. Руки статуи сложены на животе; тонкие, изящно скованные пальцы переплетены. Выше — лицо. Волосы, что едва-едва колышутся; безмятежность, безмятежность, спокойствие. Джейс не знает, из какого материала сотворено лицо, из какого материала волосы — но он любуется. Он нежит собственными глазами это творение, он ласкает его восторгом — божественное провидение. Джейс не может не ощущать — не может оторвать взгляд. Глаза уже не болят; болит душа. Сердце. Оно так сжимается, мелко-мелко бьется в клетке из костей, готовое выпорхнуть прочь. Так бывает, когда жалкое, смертное тело не в силах справиться с тем, что ему предоставлено; так бывает. Вот с Джейсом — впервые. Искры. искрыискрыискрыискрыискрыискрыискрыискрыискры. Они скользят по золоту, они поднимаются от липких светлых нитей, они освещают все находящееся. Джейс сглатывает — моргает коротко, лишь бы не отвлекаться от этого зрелища. Моргает лишь для того, чтобы наткнуться на свет. Другой. Ярче. Выразительнее. Живой; расходящийся сверканием где-то в глубине — Джейс пересекается взглядами. Янтарь к янтарю; изумленное благоговение со стылым любопытством. Под Джейсом нет пола; но есть твердь. Не в костях. Джейс не удерживается на ногах, когда статуя оживает. Дышит — и грудная, красивая грудная клетка, словно тёмное небо, словно сверкающий сплав разных металлов, перекованное золотом, поднимается вслед. Голос не появляется нигде — он не слышен. Но он — разносится по всему миру. Проникает внутрь Джейса, воззвав к самым сокровенным мыслям. Звуча не голосом — душой. Трогая её; тревожа, распарывая, чтобы лишь донести необходимое. — Как ты здесь оказался? Джейс вздрагивает; он не может ответить. Но его ответ и не требуется. Ожившая статуя меняет своё положение, приподнимает одну руку. Она переливается темнотой ночи, она освещается фиолетовым блеском, что скользит в щелях меж металлом, словно бы приток крови. Металлические пальцы длинные, статуя перебирает ими, и Джейс видит — тонкие золотые нити тут же облегают ладонь. Скользят, словно паутина, вперёд, протягиваются к Джейсу, укладываются на его голову сквозь волосы. Джейс прикосновения не чувствует, он вообще ничего не чувствует — лишь блаженную пустоту. Словно бы наблюдает за собой, лохматым, небритым и грязным, со стороны. Статуя утомлённо выдыхает; она не двигается, любой её жест сопровождается движениями сотни тысяч золотых нитей, что обволакивают всё тело. Джейс наблюдает за собой со стороны. Джейс наблюдает за тем, как янтарный цвет статуи сменился на серость, как после она исчезла — осталась белизна. Для статуй — весьма привычная, но не для этого… существа. Неестественно, пугающе; но сквозь белое вновь проступает цвет. И золотые нити отцепляются от Джейса. Джейс становится свободным. Может говорить, может дышать, может хватать самого себя за воротник, оттягивая его. Может опираться ладонями об эту… пустоту (?) под собой, вскидывая голову к этой статуе. Она меняет своё положение. Золотые нити оплетают её тело, сверкают — сверкают, сверкают, сверкают, ослепляя на мгновение, расходясь по всей сфере, словно бы пытаясь заключить это тело в кокон; Джейс моргает. Когда он открывает глаза, то золота уже нет; есть ветер, что треплет волосы, есть пронзительный взгляд. На Джейса смотрят. С м о т р я т. И Джейс сглатывает, ведь ощущает себя ничтожным; нагим. Полностью беззащитным под этим твердым, немигающим взглядом, который, кажется, проскальзывает в самое его нутро. Могут слушать его мысли, могут просматривать воспоминания… Джейс лишь кто-то глупо слабый перед ошеломляющей мощью. Проницательностью, которой было пронизано всё его тело. Словно бы в один миг он рассказал всё о себе. О смерти отца; о ярком празднике во славу бога Магии, во время которого Джейс очаровался; о его горестях при поступлении в Академию; о постыдных тайнах его связей с другими людьми; о нежности его сильной матери; о пытках, обагривших комнаты; о восхищении, что он ощущает прямо сейчас. Осознание приходит позже. Золотые нити раскрыли всего Джейса перед этим существом; не оставили ни одного потаённого уголка. Джейс шумно выдыхает. — Как странно. Почему тебя не привели ко мне раньше? — Джейс не понимает; откровенно. Джейс не может осознать, что происходит, что он делает, в каком он месте находится, и почему сейчас его… ругают? За то, что он не был здесь раньше. Статуя становится человечней. Алебастровое лицо, кажется, мужское; тонкие губы смыкаются в легком недовольном выдохе, а Джейс замечает каплю — родинку. У самых губ. У губ, у губ, у губ — и Джейс не может отвлечься от этого капризного изгиба. Под сверкающими глазами ещё одна родинка — и Джейс почему-то стыдливо приподнимает свой взгляд на глаза. Смотреть на них кажется более приличным; Джейс шумно выдыхает. Он слышит звук — рокот. Это не глубинный рык животного, но похоже; это не щелчок механизма, но похоже; смесь, которая сопровождает движение статуи. Существо? Оживленный предмет? Кто это? Пальцы существа зачёсывают волосы назад, другая рука обхватывает книгу. Её только что там не было — и Джейс не заметил, как она появилась. Был лишь миг — она появилась из ниоткуда. Она Джейсу знакома; она его. Джейс сам видел, как каждую страницу сжигали, так почему… почему же его дневник здесь? Такой же потертый, каким был раньше. Существо перелистывает страницы с легким шелестом, внимательно смотритна каждую определенное время. Звук, похожий на рокот, смешивается с хмыканьем — во всяком случае, Джейс уверен, что это именно оно. Джейс стоит, полный вопросов — наблюдает за тем, как незнакомец перелистывает то, что не должно существовать в этом мире. Джейс может разговаривать, он теперь в своей власти — но он не имеет возможности произнести ни слова. — Я слышу, у тебя много вопросов. Констатация факта — Джейс кивает. Джейс не понимает неправильность формулировок, он едва ли может осознавать себя, но… Да, у него много вопросов, но он не может их задать; Джейс может только с расширенными зрачками наблюдать за тем, как существо меняется. Хотя так выразиться было бы неверным; движутся только эти ткани. Они оборачиваются вокруг этого странного металлического тела, облегают плечи; с талии опускаются прямо, закрепляясь ремнями, что соединены с помощью колец. Ремни и соединяющие элементы появляются сами по себе; перед Джейсом мелькают металлические сочленения, которые восхищают его. Переливы, словно краски на воде. Совершенство, словно изваянное богом. Ступни под тканями нагие — и Джейс заворожен их изящными движениями. Ступни опираются на воздух, словно он сам подчиняется желаниям существа — оно снисходит к Джейсу. Спускается медленно, небрежно — безразлично. Каждый шаг расходится по пространству, каждый шаг его меняет. Сфера исчезает, медленно; растворяется с каждым вдохом Джейса, возвращаясь к тому звёздному небу. Сейчас Джейс светлячков не видит — видит лишь мерцание светлых глаз, так похожих на его цветом. Но — других. И существо — другое. Джейс не может цепляться за странные оговорки, поражённый происходящим — Джейс вообще ничего не может. Щелчок. Звон металла. Перед лицом Джейса щёлкнули, и вместе с тем изменился весь мир — вновь. Тьма отступила, проявились очертания комнаты. В ней Джейс жил всю жизнь, в ней Джейс оставил свои чертежи. Все их сорвали, всё находящееся внутри изъяли, но сейчас всё на месте. Существо осматривает комнату с небрежным любопытством, проходит вперёд, чтобы положить книгу на стол Джейса — на её место. А после садится на стул Джейса, кивая тому куда-то в сторону постели. — Можешь сесть. Трудно вести диалог в коленопреклонённом положении, пускай, помнится, правила поведения со мной это предполагали. Джейс, пусть и ошарашенный происходящим, не идиот — он слегка хмурится. Он выпрямляется, оставаясь на коленях, пускай одно из них и подводит. Боль иглами расходится по мышцам, Джейс содрогается, сжимая сильнее свои зубы — но остаётся на месте. С ним… как минимум, один из слуг бога Магии, а как максимум — Джейс сглатывает. — На бога одного я лишь уповаю, Вестник… Джейс рискует; если он в своих предположениях не прав, то ему не выжить — он станет пеплом в тот же миг. В тот же миг исчезнет за непочтение, бесславно умрёт, растворившись в пыль, раз посмел назвать всего лишь прислужника именем бога. Но Джейсу совсем нечего терять — и только бог, только бог, против которого он согрешил, может одарить его искуплением. Тот, кому Джейс молился, тот, в кого Джейс верил всю свою жизнь, тот… Существо морщится. Оно опирается на длинный, изогнутый в узорах посох, когда меняет своё положение. Джейс остаётся жив — пока. Джейс остаётся с осознанием. Бог Магии. Бог Магии. Бог Магии. Вестник. В е с т н и к. Он явился. Джейсу неважно, что это всё может быть лишь сном отчаявшегося сознания, ему плевать — Джейс видит бога. Джейс был удостоен чудес — магия творится так легко. Одним движением пальцев. Одним движением мысли. — Ночь коротка. Оставь свой пиетет. Приказ. Приказ Б о г а — а Джейс не может слушаться. Джейс не может думать — всё его тело сотрясает дрожь; он склоняет свою голову, он утыкается лбом о пол, рассматривает дрожащим взглядом собственный пол. Его ли пол? Его ли жизнь? Его ли Бог? Джейс не ощущает собственных ног, он шумно сглатывает, стискивая пальцы крепко, оставляя лунки на коже, ощущая, как раны щиплет от грязи. Бог. Бог. Бог. Ему явился Бог. Он благословлён. Он… он спасён. Джейс ничего не видит; ресницы его тяжелые, влажные. Мокрые. Джейс удивлённо смотрит на то, как на пол падают слезы. Капли. Горячечные, жалкие, как и сам Джейс — а он не может остановиться. Он плачет безмолвно, он плачет от облегчения — от радости. Бог. Его Бог. Тот, который сопровождал Джейса с самого детства, о ком Джейс так грезил. Так долго. Так отчаянно. Так… Спустя триста лет — Джейс первый, кто видит этого бога всуе. Джейс сгорбленный, он не может остановить свои слезы, он не может остановить тихий скулеж, что вырывается прямо из его души. Бог. Бог. Бог. Явился именно тогда, когда Джейс в этом нуждался больше всего, явился, чтобы спасти Джейса. Нет, не его жизнь — жизнь, возложенная на алтарь веры, всего лишь мелочь. Бог спас Джейса — сосредоточение его идей, мыслей. Душу — и Джейс не может остановиться. Не может стискивать пальцы сильнее, не может не стучаться головой о пол. Джейс слишком слаб. Какой он, наверное, прямо сейчас ничтожный и жалкий, не в силах даже исполнить приказ того, кто для него является высшим приоритетом. Только и может, что рыдать, бессвязно бормотать. Бог Магии. Бог Магии. Вестник. Вестник. Спаситель. Вестник его не трогает — ну конечно, стал бы бог касаться человека; но Вестник и ничего не говорит. Не изъявляет свой гнев, лишь с рокотом слышен очередной выдох — и Джейс слышит его сквозь свои рыдания. Сквозь тепло пиджака, что оказался на него накинут — белый, с золотыми и красными вставками. Пиджак Джейса, как и эта комната — отголоски былой жизни, будто бы насмешка. Но сейчас — реальность. Или сон? Джейс в своей старой комнате, посреди своих расчётов. На Джейсе сверху — пиджак. Перед Джейсом — бог. ВестникВестникВестникВестникВестник. — Мне ведомо произошедшее. Ты можешь быть покоен — твоя жизнь под моей защитой. И Джейс — умирает. Прямо сейчас, прямо от этих слов, он приподнимает свою голову — неверяще, благоговейно. Джейс пытается приподняться — неуклюже, едва-едва; спотыкается, когда на коленях бредёт ближе к богу. Джейс не достоин даже коснуться губами подола одежд божества — такого красивого. Само средоточие магии — чуда, о котором Джейс грезил всю свою жизнь. — Все, что я делал, было во славу Вашу, Вестник… Я верующий, я не желаю богохульствовать, я не желаю творить грехи против Магии. — Губы Джейса сухие. Джейс говорит судорожно, словно бы пытается высказать все, что лежит у него на душе. И Вестник — смотрит. Но не пронзительно. Ласково. Понимающе. Принимающе — и перед этим Джейс слаб. Джейс смог выдержать пытки; Джейс смог выдержать отречение и приговор, но только не этот взгляд. Только не сочувствие — не ласку. Вестник его не касается — формально. Вестник стирает слезы с щёк Джейса с помощью края своей одежды, и этот жест несет с собой успокоение. Исцеление. Джейс чувствует — его раны затягиваются. Джейс чувствует — он становится чистым. От него больше не пахнет, он словно только что вышел из купели — чистый. Достойный быть с богом. — Я вижу это, Джейс Талис. В твоей душе цветет искренняя вера — и я рад тому, что она сопровождается размышлениями, а не слепым поклонением. Лишь тогда, когда ты задумываешься о том, во что и как веруешь, ты приближаешься к истине. Лишь истинное, осознанное признание имеет значение, лишь такой глас способен достичь бога. — Вестник опирается на трость одной рукой, пока спиной утыкается в край стола. И Джейс чувствует себя обласканным солнцем — богом. Достойным наивысшего блага; эта встреча превзошла все самые смелые его мечты. Джейс, откровенно говоря, хочет скулить — но взгляд его возвращается к собственному дневнику. К записям. Их Вестник отдает Джейсу — и этот ничтожный, недостойный человек принимает божественный дар. — Я хотел… познать. Постичь магию, Вестник, я всего лишь хотел узнать… где она проявляется. — И Вестник кивает. Его спокойное лицо почти не меняется; но Джейс, о, Джейс, жадно поглощающий каждое движение Вестника, замечает, как едва заметно выгибается уголок губ Вестника. Одобрение. Одобрение. Ах-х, как же оно пьянит!.. Джейс будто бы во сне — и он может только оставаться на коленях. Внимать этим словам, пытаться нелепо объясниться — не более. Джейс видит своего Бога. Джейс разговаривает со своим Богом. Джейс… Может слушать откровения. Истину этого мира. — Пока я был погружён в свои исследования, церковь, оказывается, натворила много дел. Кажется, мне надо будет навестить её. Позже. — Вестник вздыхает. Джейс не может дышать, сосредоточенный на словах; его уши горят. Бог кажется таким живым — таким настоящим. Джейс стыдиться своих мыслей. — Вернее будет сказать, что я отвечаю за явления — не за магию. — Рокот голоса Вестника задумчивый; он перебирает пальцами, пока меж ними мелькает фиолетовая искра. Джейс не может оторвать от нее взгляд; Джейс мелко-мелко дрожит. — Явления научные, явления магии… И твое желание связать цифры и магию — правильно. Все исходит из единого начала, все взаимосвязано, перетекает друг в друга. Притяжение к земле — гравитация; молнии — искровый разряд в атмосфере. Магия — появление вещей из небытия; магия — исцеление страждущих. Желание исследовать явления не является греховным, напротив. Твои обвинения — необоснованная чушь. Глаза Джейса горят — он вновь чувствует, как по его коже стекают капли. Он был прав. Конечно, он был прав, пытаясь разграничить, что есть магия, а что — нечто иное. Что не всё происходящее в мире объясняется ей одной. Джейс плавится в тепле солнечного света, что так щедро изливается на него из взгляда Вестника. Джейс видит одобрение. Удовлетворение. — Ты молодец, Джейс Талис. Ты всё делал правильно. И этого Джейсу — не хватало. Подтверждения. Веры. Когда в тебя верит твой бог, это… Джейс до боли кусает губу. Он желает отрезвить себя, он желает… утонуть прямо сейчас в этом тепле. В этом свете. Остаться навечно вот так, напротив своего бога, слушая его мягкий голос, впитывая знания, которые ему так щедро дают. Щедрощедрощедро его спасают. Джейс хочет молиться — молить о том, чтобы ему позволили примкнуть к подолу, к рукам — впитать в себя благословение. Доказать свою веру, доказать свою преданность — Джейс хочет. И совсем не скрывает своих желаний — они, наверное, смешны для бога. Нелепы. Ведь Джейс — открытая книга; ведь бог — читает мысли. Возможно? Он об этом говорил. Джейс все делал правильно. Ему говорят это на краю пропасти — когда он буквально шагнул в неё. Ему говорят об этом с уверенностью — чётко, бескомпромиссно. Слова Бога — высшая правда; и Джейс не может вновь сгорбиться. Не может не содрогнуться. У Джейса есть друзья, у Джейса есть ласковая, нежная мать — поддерживающие люди. Но у Джейса не было никого, кто бы верил в его расчеты — кому бы он мог их показать. Джейс знал, что подобное преследуется церковью, Джейс не желал подвергать кого-то опасности, Джейс… не доверял? Возможно. Возможно, возможно, но прямо сейчас — можно. Можно показать, можно думать, можно высказывать — бог не наказывает. Бог — поощряет. Бог сидит так близко к нему, просто протяни руку — просто поверь в разрешение. Ему разрешили. Он не ошибался. Он признан богом. — Спасибо, спасибо… Я… бедствия подери, я… так рад… Голос Джейса хриплый. Ломкий. Весь Джейс сам тоже ломкий, сломанный прямо сейчас — но склеенный. Заботливой, умелой рукой, что оплетена металлом, не рукой человека — и Джейс никогда не мог желать большего. Быть собранным своим богом… разве кто-то ещё мог похвастаться таким? — Запрет на исследования глуп и несуразен. Я сам все лета занимался ими, потому… ты должен продолжить, Джейс Талис. Ты должен принести в мир те знания, что я успел скопить, ты должен продолжить их — вместе со мной. Джейс не верит себе — не верит в то, что слышит. Не верит, что ему сделали подобное предложение, поэтому он приподнимает свое растерянное, глупое лицо, такой ошеломлённый. Освящённый благословением. В серых глазах Вестника мелькает — или Джейсу кажется — лёгкая смешинка, будто бы его забавляет подобное поведение. Будто бы все происходящее для бога — не более, чем развлечение. Может, так и есть, может, Джейс и не более, чем тот, чей век будет лишь выдохом бога Магии — но он не против. Он согласен быть выдохом своего бога, он согласен быть всем, кем бог пожелает его видеть. Вестник предлагает ему большее — и Джейс ощущает, как внутри него что-то сжимается. Меняется. Восходит волной, ошеломляющей все тело, заставляющее его приподняться — самую малость, совсем чуть-чуть. Чтобы быть ближе к богу, хотя бы немного. — Да. Вестник, я… я готов ко всему. Пожалуйста. Вестник снова выдыхает. Джейс упивается этим выдохом — пытается впитать его в себя. Пытается запомнить все, что происходит, пытается не плыть по мареву мыслей. Все это — словно сон. Мечта. И Джейс боится моргать, Джейс держит свои усталые глаза открытыми, лишь бы оставаться рядом, лишь бы впитывать в себя черты своего бога. Запомнить его облик — все статуи, фрески и мозаики были с другой формой. Там была броня, там была третья рука — полностью металлическое тело, маска, скрывающая лицо и открывающее лишь глаза; небесный нимб. Вестник перед ним другой — и Джейс чувствует себя особенным. Ему было разрешено лицезреть нечто интимное (возможно?). Иной облик бога — и Джейс благодарен. Джейс сейчас не может связно мыслить — и это, конечно, не остается незамеченным. Разве можно хоть что-то скрыть от глаз бога? Всё же, Джейсу не показалось. Вестник уже не скрывает свой смешок, губа его приподнимается в усмешке. Джейс боится судить, но ему в ней видится ирония. Джейс готов принять от своего бога всё — лишь бы иметь возможность созерцать. — Не стоит говорить о своём состоянии, когда ты не ведаешь его. Особенно — Богу. Но я понимаю, Джейс Талис. Я понимаю. Тебе нужно обрести покой. Мне нужен трезвый ум и твоя способность размышлять. Поэтому… Поговорим о работе в следующий раз, когда ты будешь способен осознавать. После твоих хлопот по спасению. Боги могут вмешиваться в мир лишь в определенных пределах, но мои действия тебе помогут, ты сможешь верно распорядиться. Вестник меняет свое положение. Смещает центр своей тяжести, немного удобнее расположившись на стуле Джейса. Джейс надеется, что его комната хотя бы немного осталась цела, Джейс надеется, что он сам сможет сесть в своей комнате так, впитывая в себя остатки присутствия бога. Пускай и вряд ли это физическое воплощение. — Просто слушай, Джейс Талис. Этого пока достаточно. И Джейс — слушает. Конечно же. Разве может быть иначе, когда прямо перед ним тот, о ком он грезит? — Твои расчеты грубы, но в них есть здравое зерно. Книга будет с тобой, с ней будут мои исправления. Мое благословение тоже будет с тобой. Но ты сам не должен был быть здесь. У каждого человека лишь один шанс в жизни узреть покои бога Магии, лишь в детстве, в главных залах храма. Лишь способные стать жрецами могут в них попасть, лишь они способны слышать мой голос — но я не понимаю, почему тебя не привели ко мне. Ты подходишь под критерии, ты должен был нести мою волю. Тебе невероятно повезло. Дети старше пяти лет не могут ступать в залы, исключение — преступники. Ты будешь моим жрецом, ты будешь моим голосом в мире. Я его давно не навещал. И Джейс — слушает. Джейс позволяет себе вольность; он подтягивается ещё ближе к своему богу, наслаждаясь его голосом. Наслаждаясь присутствием — здоровым телом, которое совсем не болит сейчас. И Джейсу — повезло. Джейс прислоняет свою голову к сокрытым тканью коленям, едва ли не опирается всем своим телом о них, молясь лишь о том, чтобы остаться в таком положении навечно. Или хотя бы на миг, чтобы его бог не испепелил его за такую вольность. Вестник, конечно же, прав. Джейс не в состоянии воспринимать информацию, Джейс не может ничего сказать сам, не может двинуться — от такого человека нет никакого толка. Прямо сейчас Джейс может служить лишь тем, кто отогревает ноги бога, прямо сейчас Джейс может только растекаться теплом от происходящего. Даже если это сон, Джейс об этом не жалеет. Даже если этот сон — лишь утешение его сознания в горе, лишь мираж перед смертью.