Познай Меня

Ничто в мире не обходится без платы; она незрима. Она вписана в саму суть явления — или позже, неизбежна. Сознание может не воспринимать происходящее платой, человек может не понимать, что он остался в должниках — люди, как правило, глупы. Самонадеянны и эгоистичны, даже божества, что довлеют над ними, для них не являются высшим авторитетом. Люди самодовольно считают себя венцом, что все сущее принадлежит им по праву разумности, но так ли оно? Капля дробит камень; не силой, не силой, постоянством появления столь маленького, ничтожного существования; человек же? Человек погряз в себе — своей исключительности. Человек считает, что единственное, чем он платит — молитвами. Боги всемогущи — но почему же именно Равенство наречено главным из божеств? Капля дробит камень. Медленно, неотвратимо. Вестник моргает. Тихий всплеск. Капля приподнимается над чашей с водой; медленно, медленно. Тянется вверх. В этом месте свои законы и диктует их только Вестник; в этом месте нет ничего, что можно было бы назвать обыденным. Чаша — озерная гладь: с самой середины поднимается, словно ведомая нитью, вода. Конусообразно, широко к основанию, уже к концу — капля отделяется. В ней отражается целый мир — и лицо Вестника. Витражи, отблески солнца — водная гладь. Множество лиц; коленопреклонённых, с одним и тем же выражением — благоговение. За множество веков оно отпечаталось на подкорке всех людей, с которыми Вестник взаимодействовал. За множество веков Вестник видел множество оттенков; стёрлись имена. Стёрлись лица. Стёрлись молитвы; осталось преследование. Б л а г о г о в е н и е. р е м я. Капля шумно падает в чашу; волны не расходятся. Вода застывает под влиянием воли стылых глаз; в глазах отражается намного больше. Люди. Верующие. Молитвы. Вестник слышит каждую; в и д и т. Не может не чувствовать, не может не чувствовать; золото покрывает Вестника всего. Словно кокон. Пелена исчезает; спадает, будто беззвучно рушится огромное здание. Осколки великих колонн ложатся пылью, пыль обволакивает всё сущее; скрывает. Вестник лишён своего привычного облика: нет маски, расколовшей лицо, нет тела, сокрытого под неприступной броней. Есть глаза — влажные волосы, липнущие к шее, небрежно накинутая на плечи ткань, ничем не прихваченная — Вестник. Всего лишь Вестник. Отражение в чаше не покажет его лица — лишь храм. Лишь осколки золотого свечения, что спадают с храмовой купальни, в которой лишь недавно происходило помазание. Взгляд Вестника не имеет эмоций; прикован к такой маленькой, хрупкой фигурке одного из самых преданных последователей. К его руке. Пальцы бога опускаются в воду. Волн вновь нет; есть касания. Есть нити, что тянут руку обратно, нити, обволакивающие его всего — сковывающие. С каждым верующим, с каждым, что хоть раз возносил ему молитвы — серые. Золото — для жрецов. Золото — сильнее. Оно сверкает; пульсирует, отходит от Вестника — расходится сиянием. Будто бы от Вестника исходит сила, течёт капля за каплей, как вода. Вверх — и Вестник резко дергает рукой, смазывая изображение в воде. Нити тянутся следом, желая привести руку к другому положению; Вестник давно привык. Давно смирился. Лицо его неизменно. — Развлекаешься, Виктор? Вестник не вздрагивает. Он оборачивается медленно, приподнимая бровь единственно в выражении вежливой демонстрации удивления. Ещё один жест рукой — чаша становится простым сосудом с водой. Второй — нити скроются. Будто бы набрасывается накидка из небытия; остается лишь хрупкая, переплетённая металлом фигура в небрежной ткани. Вестник своей наготы не стесняется: лишь слегка поправляет ткань, чтобы приобрести пристойный вид. В руках Равновесия вино — дурные привычки. Старые. — Не знал, что у нас личный разговор, Грейсон. Чем я обязан? — Голос Вестника тих. Едва слышен. Он шелестит так же, как шелестят его ткани, когда он перемещается на софу. Равновесие уже разливает напиток по бокалам — дань вежливости, не более. Она-то прекрасно знает, что Виктор не из тех, кто может пить. Или есть. Или ощущать вкус. — Ты в последнее время опасно близок к грани. Решила предупредить. — Виктор жмёт плечами. Его тонкие пальцы обхватывают хрупкий хрусталь ножки бокала, губы прислоняются, смачиваясь вином. Кажется, в какой-то из религий вино считается кровью бога? Что за святотатство — испивать кровь своего божества. Вопрос риторический. Вестник не боится Равновесия, сильнейшую из пантеона; время бояться давно прошло. Слишком много времени прошло. — Всего лишь иллюзия аватара. Ничего сверх, да и я слишком давно отсутствовал. Пора компенсировать это чудесами. — Виктор криво усмехается. Скользит взглядом куда-то вдаль, за облака, насильно поднятые к божественным чертогам. Скользит пальцами по ножке бокала, заставляя вино перемещаться. Грейсон сидит вальяжно; её тога некрасиво повисла между широко расставленными ногами, но женщина не обращает на это внимание и небрежно откидывается на спинку софы. Совсем не держит свою стать, за которую держится перед другими. Равновесие и Магия слишком давно друг друга знают. — Мои предупреждения не раздаются просто так. Виктор снова пожимает плечами. — Твоя симпатия к чему-либо дорого обходится, Равновесие, желание помочь и предупредить — тоже. Демасия пала давно, но мы всё ещё носим по ней траур, всё ещё соблюдаем её архитектуру и традиции. — Ровность голоса. Безразличие, разлитое меж бокалами вместо вина. Грейсон вмиг стареет: на её смуглом лице вдруг начинают проступать морщины, а седина в волосах слишком ярко бросается в глаза. Плечи — расслаблены. Опущены. Многозначительный, полный вековой мудрости взгляд скользит по Вестнику — перебирается к чаше. В глазах Грейсон что-то сверкает: невыразимо печальное. Тоскующее. — Тебе самому нравится, иначе бы не строил свой дворец в таком же стиле. — Это было так д а в н о. Впрочем, если ты возьмёшься вновь наказывать меня, обрекая на конец, как Демасию, то и хвалёному равновесию конец. Подожди. Речь — резкая. Бескомпромиссная; в мягком шёпоте прорезается сталь. Грейсон слегка щурится, смотрит внимательно. На Виктора. На бледное, покрытое узорами лицо, на волосы, что так и не высохли. На тело, что являет собой переплетение металла, на незримые нити, что возникают перед взглядом главного божества, стоит тому только пожелать. А Равновесие желает — принять. — Ты решился? — Да. Я слишком долго тянул. Бокал не разбивается — исчезает в воздухе. Равновесие поднимается, со всей своей статью нависает над Виктором — и глаза Грейсон полны сострадания. У Равновесия его быть не должно. — Мне жаль. — Я знаю. Виктор остаётся один в своих чертогах. Рука его опускается, бокал падает на пол — облака. Вино разливается, но Виктору нет дела — он запрокидывает голову, вперив глаза в потолок. На лепнину и узоры, вырисованные на дорогом мраморе. В мире богов — пустой звук. Звуков слишком много. Вестник глубоко выдыхает; и Виктора больше нет. Конечности удлиняются, становятся гладкими; лицо спадает, словно шелуха. Разрывается маской, волосы, всё ещё немного влажные, скользят назад. Софа оборачивается плащом, а облачный дом — тьмой ночи с бесконечными звёздами. М о л ь б а м и.

***

Джейсу выделили новую лабораторию на следующий же день. Новые покои, новое отношение. Стоило только Богу показать свое благословение более явно. Стоило только Джейсу полностью погрузиться в воду после того, как Бог покинул его — Джейс был влажный, липкий и грязный. Джейс имел возможность проморгаться, прийти в себя, скрыть постыдный след под водой — оглядеть всех присутствующих глупым, осоловелым взглядом. Ему никто не помог выбраться из воды — традиция. Но безмолвные безликие белые слуги Бога сразу же накинули большое, теплое полотенце, заголосили жрецы. Никто не мог остаться в стороне после божественного пришествия. И Джейс прекрасно понимает, почему. Перед ним не извинялись, нет, но деликатно упоминали, что ранее выданные покои были лишь временными, пока основные подготавливались со всей тщательностью. С лабораторией так вообще более примечательная история, ведь для Джейса, как для нового пророка, хотели переоборудовать один из главных залов храма, чтобы молитвы и божественная атрибутика сопровождала все изыскания пророка. Джейс наивным не был, конечно же, в эти случайности не верил — но не говорил о том. Не в его интересах было спорить со старшими жрецами, не в его интересах было портить отношения с другими. Взаимные уступки как начало прекрасного сотрудничества — Джейсу только и надо, чтобы у него были комфортные условия. Он не желает думать об остальном, не желает ввязываться в богослужения или проповеди — вера Джейса тихая. Направленная на самого себя, на общение с одним лишь Богом; таинство, в котором нет места ничему остальному. И никому. Впрочем, вне таинств Джейсу есть, о чем подумать. О них же, ну и что? У Джейса явная одержимость, кто же его в этом винит? Вера, столь пылкая, никогда не порицалась в этом мире, если она не приносила другим вреда. И Джейс тоже вреда не приносит — лишь удушливо, стыдливо краснеет. Отчего-то его взаимодействие с Богом для Джейса заканчивается плотским удовольствием вместо духовного. Джейс… и правда никогда не рассматривал Вестника, этого прекрасного, могущественного Вестника как объект, на который может быть направлено возбуждение. Ведь боги — другие, боги не могут быть сравнимы с людьми, боги не могут рассматриваться даже в части своих действий как люди. И Бог Магии явно не испытывал того же влечения, что и Джейс. Его глаза — прекрасные, переливающиеся разным цветом, становящиеся золотыми в некоторые моменты — были полны безразличия. Возможно, некоторого исследовательского интереса, но к тому явлению, что представлял собой Джейс и его желание, не более. Вестник касался Джейса — помогал ему обуздать свое желание, но в касаниях не было ничего, кроме механики. Кроме долженствования — пускай сам Джейс и упивался каждой крупицей внимания, направленной на него. Это были лишь проблемы Джейса — и его реакции тоже. Реакции, стыдливые, неловкие, с которыми он должен справляться сам, которые должен вытеснить из своих мыслей. Но как? Ведь мысли вновь и вновь перетекают к восторгу Джейса магией, к тому, как Джейс обрёл способность ею управлять, как обрёл своего Бога — неужели он может отринуть их совместные воспоминания? Это кажется святотатством; думать о Вестнике, благословляющим его, кажется кощунством. Думать о Ви кажется грехом. Джейс резко встряхивает голову, пытаясь привести свои мысли в порядок. Ему явно сейчас надо думать не о том, что у них происходит с Вестником — потому что между ними ничего не происходит. Лишь бог и его истинно, глубоко верующий — не более. Джейсу стоит для своего же блага не питать иллюзии — пускай он и особенный для Вестника, он не более, чем просто один из многих его избранных. Таковых было много в прошлом, таковых будет много в будущем, а Джейс? Джейс, возможно, останется на страницах исторических учебников, а их совместный с Вестником труд окажет влияние на весь мир. Объективно, Джейс не был самовлюблён: он просто знал, что всё, к чему прикасается божество, будет значимо, записано людьми, увековечено. Размышления Джейса не будут напрасны, его имя всегда будет ассоциироваться с богом Магии — и разве есть что-то почётнее, чем это? Своды храма теперь не нависают над Джейсом угрожающей массой; они словнопомогают Джейсу дышать полной грудью. Джейс и правда чувствует себя свободным, когда уверенно ступает по коридорам храма: полы его одежды развеваются, солнечные лучи приятно согревают сквозь огромные окна, а предвкушение приятной встречи лишь сильнее повышает настроение. Джейс слишком давно не виделся с матерью — со своей нежной, прекрасной матерью, которая пережила слишком много в последнее время. Они слишком давно не могли даже обмолвиться словом: от времени казни и до нового статуса прошло много времени, но мог ли Джейс за это время общаться с кем-то из посторонних? Совсем нет. Поэтому Химена, постаревшая за несколько недель на пару лет, с проседью в волосах, такая взволнованная, вскакивает с диванчика, на который её усадили. Ей нет дела до изысканных угощений, что разложены на столе, ей нет дела до изысканности архитектуры — есть дело только до сына. В нос Джейса забивается такой родной запах, когда мать крепко его обнимает — и сам Джейс крепко обнимает в ответ. Сжимает, сдерживая свои силы, сдерживая свои чувства — возможно, напрасно. Химена Талис не плачет громко, не плачет громко, она нежная, сильная женщина — и скорбь её, и облегчение приходят вместе с влажными, прослезившимися глазами, вместе с облегчением, что словно заставляет её плечи распрямиться. Химена Талис вжимается лицом в сына, такого высокого и сильного по сравнению с хрупкой матерью; такого чувствительного. И вот сейчас, когда Джейс может обнять свою мать, когда может гладить её по спине, успокаивая тихие рыдания, он осознаёт сам: всё закончилось. Закончилось. Началось новое, потрясающее, меняющее всю его жизнь. И Джейс, большой, живой, о щ у щ а ю щ и й, тоже содрогается в руках матери. Ноги подгибаются — они оба присаживаются на диван. Джейс всматривается в морщины Химены, разглаживает их пальцами, словно безмолвно говоря о том, что больше не придётся ни о чем беспокоиться. Химена обхватывает ладонью щеку Джейса, а Джейс прикрывает глаза, ластясь к этой руке, как ребенок, испытывая только теплоту — нежность. Покой — только сейчас, когда он может сказать своей матери, что с ним всё в порядке. Что больше не придётся переживать о непутевом сыне, что больше не придётся испытывать невзгоды. Им даже не нужно говорить, чтобы выразить свои чувства. Дать обещание. Джейсу достаточно нежно прихватить ладонь своей матери, слегка сжать её — подтвердить, что он здесь. Что он больше не будет причиной такой печали, станет опорой, тем столпом, который будет поддерживать уже её. Жрецы уважаемы, жрецы не испытывают ни в чём недостатка, жрецы могут на многое влиять. — Я думал, что больше не увижу тебя. — Молчание нарушает Джейс. Его мозолистые, грубые руки нежны, когда касаются ладоней матери, Джейс большим пальцем поглаживает её руки. — Я здесь, мой дорогой. И ты тоже здесь, со мной. — Химена всегда знала, как утешить его. У Джейса с матерью удивительно тёплые отношения, даже если мать не всегда поддерживала его одержимость магией. Она поддерживала своего сына, даже если не понимала его увлечений — и это было ценнее всего. Несмотря на всё, что составляло сущность Джейса, для него его мать, эта терпеливая, нежная и любящая мать, что была на первом месте даже через шелуху всех его увлеченностей. Джейс слишком сильно вырос для того, чтобы умещать голову на её коленях и рассказывать обо всем, что его тревожит — Джейс слишком повзрослел для того, чтобы тревожить свою мать неприятными вещами. Джейс слишком ценит её, чтобы не поделиться тем, что для неё важно. Перед ней Джейс всегда ребенок: тот мечтательный, болтливый и наивный малыш, что не может удержать свои эмоции, как бы ни старался. — Я так много хочу тебе рассказать, мама. И Джейс действительно хочет — поделиться с человеком, который для него на первом месте, с чудесами, которые выпали на его долю. С этой едва ощутимой нитью, что тянется от него к другим жрецам — Джейс прямо сейчас может закрыть глаза, прямо сейчас может посмотреть глазами других жрецов на происходящее. Потянуть за нити — ощутить чувства. Пронести их через себя, узнать о своём собрате-жреце всё, что нужно. У жрецов нет секретов друг от друга, всё — общеё. И властные мысли, и радость, и печаль — отголосок всего доносится до Джейса. И Джейс сам, его эмоции до других — тоже. Слабо. Едва ощутимо. Он тянется к остальным своей радостью, увлечённостью, облегчением — восторгом. Едва-едва, для других он не так уж ощутим, но больше в его избранности не сомневаются. Вызывают на разговоры. Уже после того, как Джейс провёл время с матерью, после того, как он разместил её в прихрамовом городе. Жрецы, получив свой статус, должны отказаться от семей, от своих фамилий, посвятить всего себя лишь служению. У Джейса больше нет фамилии, есть лишь имя — и отметины на теле. Химена смотрела на них с удивлением, даже трогала те, что были на лбу — немного щекотно. Удивлялась, и в её мягких глазах это удивление светилось теплом, радостью за сына. У Джейса больше нет фамилии, его семья — жрецы и Вестник; но это не значит, что ему нужно полностью отринуть мирское и позабыть обо всем, что происходило до храма. Возможно, с маленькими детьми так и работало, но Джейс — особый случай. Это показал сам Вестник, явившись на его церемонию, оттого для Химены Талис подготавливают место. Рядом — чтобы держать в поле зрения и Джейса, но Джейс, верно, сейчас не может этого осознать. Его мысли вокруг другого — натяжения. Мрачного предвкушения, которое отдаётся ему в кончики пальцев, которое не принадлежит ему. Главная жрица сильна — сильнее прочих. Даже Джейса. Главная жрица может контролировать свои эмоции, но абсолютно не собирается делать это рядом с Джейсом. Главная жрица так же жадна до магии, как и Джейс — до Вестника. До бога — и Джейс это чувствует. Не может не знать, каким до смешного жалким может стать человек, пытаясь достичь — познать — бога. — Присаживайся. Нас ждёт недолгий, но трудный разговор. Всё взаимодействие с главной жрицей всегда трудно для Джейса — меж ними молчаливое напряжение. И оно нарастает с каждым разом; будто бы они оба — соперники. За благосклонность, за магию, за влияние, за силу — за Вестника. Они оба не желают уступать. Главная жрица целеустремлённая женщина, Джейс — упрямый одержимый глупец. Каждый преследует свои цели, но за шелухой социальных условностей оба жаждут признания. Кого? Тот ещё вопрос. Джейс присаживается; его туника слегка сползает с груди, демонстрируя серебристые отметины прямо над сердцем. Это не ребячество — всего лишь напоминание о его статусе. Главная жрица сверкает не серебром — золотом строгих линий. — Воспринимай мои слова как добрый совет. Ты — слишком нестандартная для нас ситуация, слишком силён и обладаешь потенциалом занять высшие должности. Тебя попробуют переманить в… различные фракции. — Мэл ненадолго замолкает. Её взгляд устремляется куда-то вдаль, она ведёт изящными плечами. Белоснежная ткань плаща струится вслед её движениям — и Джейс не понимает. — Не все согласны с официальными догмами церкви, есть некоторые жрецы, которые опираются на полуофициальные или редкие источники; есть те, кто опирается на внешность Вестника и полагает, что у него есть несколько ипостасей. Если ты искренне желаешь только передавать слова Вестника и вмешиваться в дела церкви, как говоришь, не общайся ни с кем из жрецов, кроме меня. Мне это тоже не нравится, тебя придётся показывать людям, придётся показывать людям откровения — мы просто не можем не объявить о тебе. И готовься к тому, что нас навестят стражи Равновесия. Джейс кивает. Джейс не понимает многого, но этот разговор — предупреждение — лишь раззадоривает его любопытство. Он знает, что библиотека храма велика, он знает, что может задать вопросы непосредственно Ви (знает ли он о различных фракциях? он, пусть и являлся одним из обличий бога, был далек от божественного — впрочем, и от человеческого), он может подождать, пока люди из фракций сами подойдут к нему. Мэл щурится — оглядывает Джейса, его лицо. Она понимает, что своими словами едва ли предостерегла, скорее наоборот, но, может, в и этом была её цель? Джейс не знает. Джейс предпочитает не гадать — Джейс предпочитает согласиться со всем и встать со своего места. И пусть отрекаются от семей, воспитание и связи не так просто преодолеть. Джейс знает, из какой семьи главная жрица — об этом, кажется, знают все. Амбесса Медарда частая гостья в храме бога Магии, и то, что к ней относятся с большим пристрастием, как к остальным, даже не скрывается. Джейс знает — Джейс за этим наблюдал, с желчной завистью, ведь сам он не мог попасть под священные своды, не мог проникнуть в храм, не мог вникнуть в тайны. Но теперь — может. Теперь он почти успокоен, почти пришёл в себя. Почти готов встретиться лицом к лицу с Ви. Он всё такой же: непослушные волосы, едва заметная усмешка в капризном уголке губ, пронзительный янтарь глаз. Джейс не может сопоставить образ Ви с Вестником — Джейс не может их сравнить. Почему-то воспринимает отдельными личностями — сущностями? Вестник возвышен. Пугающий, внушающий благоговение, заставляющий опускаться на колени и молить о снисхождении. Вестник прекрасен — нечеловечески, недоступно, эфемерно — лишь образ. Протяни руку и исчезнет. Ви пугающе р е а л е н. Он закатывает глаза, он вытирает о рукава пальцы после мела, он саркастически осаждает Джейса. Ви можно к о с н у т ь с я. С ним можно шутить, с ним можно совершать ошибки, быть глупым — потому что Джейс получит лишь приподнятую бровь. Очередную отповедь, подсказку. Ви так забавно поджимает под себя ногу, раздражённо обхватывает стакан с кофе. Ви появляется в их новой лаборатории — и Джейс тоже. Во сне. В самой сладкой иллюзии — и Джейс пишет, пишет, направляемый мягкой речью. Ви увлечён — рассказывает о мире так вдохновлённо, о явлениях, что ему удалось постичь. О явлениях, что предстоит постичь Джейсу, описать, передать другим людям. Ви выглядит таким мечтательным — по-детски очарованным тем, что представляет собой мир. И Джейс тоже — не может не очароваться. Непреложными законами. Миром. Ви. Всё это становится едино — и Джейс пишет. Пишет, пишет, останавливается, но лишь для того, чтобы наблюдать за тем, как Ви записывает что-то на доске. Он немного неловок, немного прихрамывает, но уверен, когда подчёркивает уравнение мелом. Когда даёт явлениям названия, обозначения — и Джейс не может не повторять их. Не может не шептать беззвучно, стараясь запомнить, стараясь попасть в такт слов Ви, стараясь, стараясь… ничего не упустить. Постичь. Ви говорит о том, что ф и з и к а — наука сложная. Ви говорит о том, что у него ушли столетия, чтобы приблизиться к законам, описать их суть; Ви говорит о том, что Джейс его удивляет. Что Джейс умён, что Джейс может постичь практически в одиночку всё, что хочет донести Ви до мира, что Джейс может открыть что-то своё — и Джейс верит. И Джейс — старается; под этим тёплым взглядом, чувствуя, как потеют его ладони. Джейс, пожалуй, понимает, почему у Вестника, в его понимании, возникают фракции — потому что Вестник разный. Потому что сейчас рядом с Джейсом совсем не бог — а Ви. Саркастичный, выразительный Ви, в котором нет ничего божественного — сплошь человеческое. Кажется, Ви это не осознаёт и сам — а Джейс не поправляет. Джейс находит удовольствие в том, чтобы быть рядом с Ви — не с богом. Джейс находит удовольствие в том, чтобы наслаждаться временем, проведённым с Ви — изысканиями под его руководством. Джейс робко, лишь в своих мыслях, зовет их партнёрами — по науке, по лаборатории. Джейс робко потирает камень, что впаян теперь в его запястье — и Ви замечает. Ви чуть склоняет голову, в усмешке растягивая губы. Детской. Будто бы он задумал какую-то шалость, и ему не терпится воплотить её в жизнь. — Ты хочешь узнать, что это такое? Ты хочешь овладеть той магией, что тебе не даётся? И что же делает человек, когда есть предложение от того, кто воплощает в себе всё желанное? Конечно же соглашается. И Джейс — тоже; заворожённый, он облизывает губы, он кивает, поддаваясь слегка вперед. И ныне и впредь у него для Ви лишь один ответ. — Да. Пожалуйста. Бархатный смех. У Джейса алеют уши, но он смотрит твердо. Уверенно. Влюблённо. Так с кем же он? Со своим богом или…? Ему нет нужды знать — ему нужно лишь поддаваться вперед, когда Ви удобнее усаживается на стуле, ему нужно лишь приподнять голову — и слушать. Реагировать. Учиться — ведь Ви говорит, что это Джейсу удаётся лучше всего. Обо всем он подумает позже, ведь сейчас важнее упиваться присутствием Ви. Его вниманием, ленной манерой речи — их совместной работой.