Познай Меня

Мир состоит из мельчайших частиц. Мир подчинён правилам, и эти правила не придуманы богами. Для Джейса это — откровение. Ви смотрит своими невозможно красивыми, светящимися глазами хитро, когда объясняет эти вещи — но не говорит в подробностях. Не говорит о них больше, перелистывая страницы своей книги. А Джейс? А Джейс, кажется, теряется, не понимает, как должен поступать, а как — нет. Потому что проявляет свое любопытство — спрашивает. Джейс отбрасывает своё благоговение — откладывает в сторону — упирается ладонями о стол, подаваясь вперёд. Он задаёт вопросы своему Богу, он не слепо принимает его слова, не верит им безусловно, а осмеливается думать. На это Бог — нет, Ви — щурится. Так становится похож на кошку (о боги, Джейс надеется только на то, что сейчас его мысли не читают, иначе он попадёт в немилость, а после и окажется вне небесных кущ), так хитро моргает, склоняя голову к плечу. За движениями Ви Джейс забывает практически обо всём на свете — ну, почти. Кроме этих тонких, белоснежных пальцев, которые перелистывают страницы. Буквы Джейс не разбирает — но в этот момент хочет оказаться на месте книги. Чтобы напитаться знаниями, что есть в ней, чтобы напитаться касаниями Ви, его небрежной лёгкостью, которой он одаривает несчастный переплёт. Джейс многого хочет — и, возможно… получит? Возможно. Он сглатывает. А Ви? Ви вскидывает голову — и Джейс обжигается. Тем огнём, что горит в его взгляде; той страстью, что заполнила лицо Ви. Будто бы Джейс видит своё отражение: более молодое, более красивое, но — безумное. Такое же любящее познавать, такое же до откровенного пугающее в том, сколь сильна эта жажда. Джейс самонадеянно, греховно сравнивает своё стремление к знаниям с теми, что есть сейчас на лице у Ви — так самонадеянно пытается, пытается, хочет быть ближе к нему, хотя бы в чем-то. Он определённо будет сожжён за свои грехи — но о том не жалеет совсем. — Мир подчинен законам, Джейс Талис. Божьи законы — те, что подчиняются изначальным. Магия позволяет манипулировать законами, обходить правила, но… У нас есть свои ограничения, это обусловлено нашей сущностью — и именно для того, чтобы преодолеть эти ограничения, нужен ты. Ты сможешь уловить. А Джейс так о многом хочет спросить. Хочет впаяться в это острое лицо, порезаться о скулы прямо сейчас, остаться вместо родинки на его лице — остаться, остаться, остаться с Ви, всегда только там, чтобы всегда быть рядом. Но восторгание Джейса и его критические мысли — вещи разные. Потому что Джейс — учёный. Он жизнь положил на то, чтобы изучать, и прямо сейчас, пускай его душа и разрывается от ликования, он не может упустить свой шанс. Узнать. Понять. Принять в себя и изложить на бумаге. — Какие ограничения? Что мне делать? Что за кристалл в моем запястье, которым меня одарили? Пожалуйста, я хочу знаний. Я готов. Ви не отвечает; Ви овеян светом. В комнате Джейса нет больших окон, она тёмная, но Ви будто бы стоит перед солнцем — и сияет. И в этом нет ничего божественного; лишь ироничный излом красивых губ, лишь непослушная россыпь прядей на голове, лишь Ви. Его интерес. Его лихорадочная жестикуляция, когда он пускается в объяснения, лишь… Лишь Ви. Ему достаточно быть для того, чтобы этот грешный, грязный мир стал идеальным. Ему достаточно быть. А Джейсу — так робко, так самонадеянно желать просто наслаждаться присутствием этого существа рядом с собой. Можно не рядом. Лишь само осознание того, что в этом мире есть Ви — причина жить для Джейса. — Нетерпеливый мальчишка. И Джейс — краснеет. Мучительно, ярко, ощущая, как горит его лицо. Он отводит взгляд, скрывая его от Ви. По сравнению с его возрастом — действительно мальчишка. Судя по его действиям — действительно нетерпеливый. Но сказанное таким тоном? Мурлычущий бархат; он обласкивает всего Джейса, заставляет его дрожать. Н е т е р п е л и в ы й м а л ь ч и ш к а. Лишь бы Ви произнёс это ещё раз — лишь бы никогда не произносил. Иначе Джейс совсем лишится своего рассудка — того, что так ценит Бог; того, за что Бог его выделил. Но, может, Джейс хочет лишиться рассудка прямо сейчас? Чтобы он годился только для того, чтобы быть мебелью для Ви; чтобы слушать его мягкий, нежный голос, что говорит о тайнах вселенной. Джейс готов слушать — и быть кем угодно. — Богам нельзя вмешиваться в мир, поэтому все мои научные изыскания… должен будешь познать ты. С помощью моих подсказок. И принесёшь в мир — такова моя воля. И Ви на мгновение меняется — на самое малое мгновение. Меньше секунды. Но она длится бесконечность. Вместо Ви — металлическое тело; маска, что вырастает на лице, закрывает его. Волосы волной остаются за ней, в руках — посох. На теле — плащ; ничего человеческого. Металл, жёсткий, суровый, блестящий — и Джейс замечает на нём царапины. Это не идеальная гладкость; это суровость времени. Сияние глаз под маской, царапины, царапины, сколы; и вместо комнаты Джейса — в с е л е н н а я. Плащ, что накрывает всё пространство, расходится теменью, звёздным небом — мгновение. Всего лишь мгновение. Джейс моргает. Всё исчезает; как и повеление божественное о божественной воле. Всякий божественный след. Остается Ви — мягкие кудри, лунная кожа. Свет, обтекающий каждый изгиб. И Джейс, бесконечно очарованный. Его вопросы. Знания. Ф и з и к а. Джейс в неё влюблён. И не только в неё. Джейс начинает забывать о днях — оживает лишь ночами. Ведь лишь по ночам он встречается с Ви — со своим Богом. Лишь во снах он может с ним разговаривать, лишь во снах он может дышать полной грудью — любовью. Верой. Пробуждение — как каторга; каждый раз лишь сожаление о том, что ночь не может длиться вечно. У Джейса есть дневники — его. У Джейса есть записи — снова и снова. Новые, новые, бесконечно сумбурные — то, что запомнил. То, что успел понять, что успел записать после сна — марево скрывает за собой воспоминания. Джейс на это жаловался — а Ви смотрел нежно-нежно, словно бы на неразумного ребенка, задающего глупые вопросы. Возможно, в своей импульсивности Джейс и правда был таким — не хотел думать, лишь мгновенно задавал вопрос, даже не размышляя над ним. Словно бы мысли вслух — и часто за эти мысли на него смотрели с умилением. С легкой снисходительностью. И Джейс её обожал — когда она была от Ви. Ви о многом отказывается говорить прямо — отмалчивается, отвечает невпопад или отводит тему, разговаривает намёками — не более того. И Джейс думает — понимает, что это лишь для того, чтобы не нарушить правила. Законы. И он, кажется, начинает медленно их понимать, даже если и не может выразить словами. Джейс понимает — впитывает в себя. Джейс не обращает внимание на то, что творится по дням. Глупые заседания верховных жрецов, на которых Джейс раз за разом должен объяснять свои теории, скрывать некоторые моменты их общения с Ви и вообще д о к а з ы в а т ь, что он имеет право зваться жрецом — утомительно. Своды храма — вне сомнений, просторные — давят: Джейс чуть ли не задыхается. Хочет скорее вернуться к себе, втиснуться в ту жалкую лабораторию, которую ему выделили в качестве рабочего места, чтобы там продолжить свои изыскания. Размышлять — о том, что было во сне. О том, что удалось записать, о том, что на основе записанного можно сделать. Многое — и Джейс пробует. Возможно, раньше, когда он самостоятельно возился с научным объяснением магии, он был бы в восторге от простых расчётов и своих предположений. Но сейчас? Ныне? Ныне же — нет; его дневник полон размышлений. Записей, формул, но они будто бы занимают лишь его руки — не ум. Ум стремится ввысь, в те дали, в которые не попасть обычному человеку, да и необычному тоже — к богам. К Богу. К магии. И Джейс не уверен, испытывает ли он восторг от того, что соприкасается со своим Богом, с магией или проводит время с Ви — всё смешалось. Всё соединилось в Джейсе, таком жалком на фоне могущественных сил; и Джейс теряется в потоке, теряется неизбежно, не зная, за какую ветвь хвататься. Не зная, какая паутинка будет спасительной, что ему надлежит сделать; он может только дышать. Принимать, подобно соломинке, которую несёт водоворот, эту несоразмерную силу, принимать и пытаться её поглотить. Принять. От Джейса не требуют, чтобы он размышлял о своих чувствах и ощущениях. Вестник от него ничего не требует, лишь терпеливо обучает, одаривая улыбками — разными, разными; маги требуют подтверждения. Сам Джейс требует свободы. Но она забывается, забывается, когда он заперт в своей лаборатории, когда он может дышать по ночам, когда по ночам может ж и т ь. Мир его сузился до собственной постели, до дороги к маленькой лаборатории и этой самой тесной комнатушки, где даже не поставить второй стул и нет окон. Скорее всего какой-то склад, который то ли в насмешку, то ли в попытке проверить, каков характер Джейса, отдали ему в качестве рабочего пространства. Джейс не понимает хитросплетение власти — и не хочет вступать в эти игры. Он хочет зарыться в свои записи — зарыться в Вестника, в Ви — и никогда не появляться больше в этом мире. Но его — заставляют. Пускай и не показывать полноценно то, над чем он работает, но — доказывать. Что он маг, что он может быть жрецом, что он, сплошная аномалия, не угроза — более избранный верующий. Тот, кто пробудил бога от его уединения — тот, кто не лжёт. И в Джейсе закипает гнев; не за себя. За веру в магию, в её Бога. Пламя праведного в высшей степени гнева расходится в Джейсе дрожанием меток — проявляется, проявляется, проявляется магия. Пока — едва-едва, ведь Джейса всё ещё никто не обучает; пока — едва-едва, ведь каждое обращение к магии вызывает реакцию. Метки горят, пылают на коже — и Джейс чувствует. Ч у в с т в у е т. Как сила расходится по всему его телу там, где остались метки, как они тускло сияют, как они отзываются — будто бы в него вновь вонзились пальцы. Будто бы Джейс вновь чувствует это ласкающее, приятное ощущение, когда он стал вместилищем, — сосудом, — силы бога. Когда они стали едины — и это так приятно. Приятно, что помимо ощущений отпечатков, эти метки едва заметно вибрируют — вибрируют, вибрируют, вибрируют, когда Джейс использует свои силы. Метки на нём — в некоторых смущающих местах. Метки на нём — это постыдно-сладкая тайна. И Джейс — богохульник. Он скрывает часть меток, кутается в штаны, через них перекидывает тогу, чтобы последняя, нижняя метка никому не была видна. Их с Вестником тайна — с в я з ь. И Джейс никогда никому по собственной воле не рассказал бы о ней. У него и не требуют рассказов — пока. Потому что пришли к соглашению, пришли к единому мнению — не трогать до церемонии. Церемония? Джейс сначала не может понять, почему его очередной сон с Ви прерывается так быстро — Ви был задумчив. Но Джейс недоволен, и даже его хороший природный характер не сглаживает его недовольство, даже когда он видит перед собой хорошенькое лицо храмовой служанки, которая разбудила его. Джейс — не понимает; он поглощён своими исследованиями, он пропускает мимо ушей всё, что происходит в мире. В храме. В его жизни — потому что нет ничего важнее того, чем он сейчас занимается. Но. Ц е р е м о н и я. Посвящение. На неё могут быть допущены все желающие — но не в этот раз. Обычно она проводится сразу, как жрец получает метку; обычно она проходит помпезно сразу для множества новых жрецов — но не в этот раз. Джейс Талис — исключение; поэтому он окунётся в священные воды один. Сам. Его церемония будет закрытой — только жрецы, только маги. Записывающие кристаллы, что будут передавать его церемонию в другие храмы под гнётом глаз — и Джейс должен пройти. Должен окунуться в священные воды, должен подтвердить самим собой, что он принят богом — потому что священные воды сжигают тех, кто не имеет в себе благословения. Джейс знает — и не боится. Потому что он истинно избранный Богом, ему известно, что он не лжёт. Но Джейс? Джейс волнуется. Потому что церемония будет только для него — абсолютно новой. Не той, которую он часто видел; не той, о которой много читал, — а неизвестность пугает. Ведь то, что внутри этой церемонии может быть, ему неизвестно — и, верно, устрашающе? Будет ли на ней Вестник? Будет ли наблюдать? Что ему нужно будет делать? Никто из священников не разговаривает — даже не смотрят на него. И Джейс — озирается. Он так похож на потерянного агнца; на того, кто не знает, где его место. На того, кто даже не желает найти свое место — заплутавший. Другой — и так было всегда. Маг — но не может использовать свою магию. Жрец — но не может быть связан с остальными, как все остальные — Джейс в отдалении. Чужой. Без своего места; его комната разворошена до неузнаваемости, его лаборатория… может ли он назвать её своей? Джейс не знает — Джейс ничего не знает; Джейс всегда такой. Бродит один в попытках познать, стоит в отдалении ото всех, не желая присоединиться — отвергаемый. Людьми, магами, обществом — потому что другой. Потому что до смешного верующий, потому что в нём много «слишком». Джейс будто бы стоит обнажённый перед толпой — и из-за этого некомфортно. Ведь толпа смотрит на него — пугающе, изучающе, будто бы все хотят вытащить из Джейса что-то для себя. Оторвать кусочек — но это не сладострастие и не жадность. Какая-то дикая, первобытная жажда растерзать; отрывать с великим удовольствием кусочки плоти, отделяя их от костей. Джейс не более чем животное на заклание — не более, чем шут. Тот, кто повеселит своими страданиями, за счет кого можно повеселиться — не более. Вся жизнь и стремления Джейса даже сейчас — лишь небрежность для других. Досадное недоразумение; ведь Джейс д р у г о й. Не ощущается в общей связи, не может ладить с обычными людьми; стоит один на краю священных вод. Церемониальный зал. Он полон света, потолки высокие, от пола и до самой крыши — окна. Витражи; и Джейс щурится, пытаясь разглядеть сюжеты, что изображены на них. Солнце слепит глаза; они влажные. Солнечный свет, всё — он. На витражах история; Джейс, пожалуй, может сказать, что знает её наизусть. Джейс много что может сказать — но молчит, податливый. Послушный. Ожидающий очередной своей участи; просто Джейс. Джейс, даже не Талис, даже не жрец, даже не благословлённый — на краю. Под ногами — священные воды; на нём — новая тога. Её выдали на церемонию; концы ткани расшиты золотом. Ткани тоги смыкаются на поясе — возможно, для кого-то святотатство, но Джейс решил, что он желает повторить то, в чем ему первые появился вестник. Тонкие ремешки просто золотистого оттенка, они перехвачены маленькими кругами — обхватывают его тело. Лоб открытый, шея блестит от остаточных мазков божественной ладони: на груди, прямо над сердцем — отпечатки. Жрец Джейс Талис. И, возможно, сейчас для многих он станет не просто преступником, которому повезло получить милость храма и отсрочить казнь. П р о р о к. Тот, чьими устами говорит сам бог. Может быть? Не доказано. Жрецы смотрят неодобрительно. Мэл Медарда выступает вперед. Она поистине прекрасна; золотые отметины, тоже другие, впаяны в её тёмную кожу. Под белым плащом у неё тёмные ткани — у единственной из всех. Её наряд под плащом не свободен, она лишена той легкости. Зато власти и самообладания — не лишена. До Джейса всё доходит, — иронично, — словно через толщу воды. Не с ним. Джейс — не более чем дух, не более чем эфемерное существо, которое прямо сейчас взирает вверх на церемониальный зал. Много света. Он поглощается благородным мрамором, устлавшим храм; небольшой бассейн. Плитка из розового кварца, неглубокая купальня. Необычная вода; прозрачная в мгновение, расходящаяся разными цветами в другое, сверкающая в третье. Не понять — только тронуть. Но тронуть — нельзя; не сейчас. Нужно подождать, пускай Джейс и сгорает от нетерпения. После бассейна — статуя. Вестник. Бог Магии. Но он не предстаёт в привычном облике — иной, иной. Он для Джейса не знаком — и знаком одновременно. Широкий плащ, укрывающий весь мир; маска. Она врезалась в лицо Ви, разделила напополам, не оставив места знакомому. Нимб над головой, третья рука. Магическая — совершенное, совсем не человеческая фигура. Тонкие ноги, вытянутое тело, огромные размеры. Вестник не смотрит на людей — его взгляд направлен вверх. Не на небеса — в будущее. Вестник протягивает к нему руку, Вестник словно бы летит вперед — но остаётся в камне. Пленник своего образа, пленник бренного мира — и Джейс пленник его великолепия. Джейс не слышит того, о чём говорит Мэл Медарда, даже не желает слушать, поглощённый созерцанием — но его заставляют. Реальность всегда сурова к Джейсу — она обрушивается на него подобно тому, как обрушивается молот Джейса на податливый жару металл. Только вот Джейс сейчас далеко не в кузнице и совсем не владеет ситуацией, — Джейс — негнущаяся сталь, которая может быть чрезвычайно хрупкой под давлением. Если знать, как надавить и куда. Реальность, жестокая к наивным мечтаниям Джейса, это знала — не знал сам Джейс. Как бывает мучительно, когда его выдёргивают из мыслей — мечтаний. О том, что вот-вот случится очередное чудо — и все увидят, что Джейс любим. Что Джейса предпочитает бог, что Джейс избранный им жрец. Джейс… не тщеславен, правда — не в этот момент. В его душе зреет детское желание похвастаться той честью, что ему оказана — и с к л ю ч и т е л ь н о с т ь ю. Потому что из всех именно его выбрал бог, и неверящие разговоры кажутся святотатством. Будто бы брошенный вызов, будто бы реакция на выдумки ребенка, которого взрослые утешают лишь из-за того, что им не хочется с ним возиться. Раздражает. О б и ж а е т. И Джейс полон намерений смыть все эти сомнения. Омыть правду прямо сейчас, доказать свои слова — божье благословение. Недовольный гомон вновь вырывает Джейса из его мыслей. — Джейс Талис, погрузитесь в священные воды. Вы не слышали? Или решили признаться в своем обмане и сохранить свою жизнь? Не реагируете в который раз. Голос Мэл Медарды суров — Джейс вздрагивает. Его взгляд слегка растерян — но не из-за женщины, не из-за собственного волнения или предвкушения. От того, что его безжалостно выдернули из мира собственных фантазий — из грез. Джейс сейчас будто пугливое новорождённое животное, не способное даже встать прямо — пускай его тело хранит на себе шрамы (и расползающиеся пузырями следы от исцеления), душа его, мысли и восхищение… так наивны. Наивен и сам Джейс; он будто бы уменьшается под этими ожидающими, холодными глазами. Не робеет, нет, но… ощущает, будто бы вмешались в священное таинство, в диалог его с Богом. — Молитвы заняли мой разум. И Джейс почти не врёт — ведь он молился. Пускай и не богу магии, и молитвой его бессвязный поток мыслей назвать можно с трудом, но верно одно: он думал о своём Боге. Грезил им — о нём. Ведь мысли, обращённые к Богу, всегда будут услышаны, не так ли? Ведь всякие мысли дотянутся — будут молитвой. Джейс видел; помнит, помнит, помнит, как тянется золотая нить от его тела до Вестника. Воспоминания далёкие — словно бы из другой жизни; но Джейс не смеет забывать даже миг. Старается не моргать — вобрать глубже. Войти г л у б ж е. Врезаться в память, погрузиться на самое дно. Как сейчас. Вода холодная. Плитка скользкая. Джейс делает шаг — будто бы в пустоту. Ветра в помещении нет — но расходятся волны. Волны, волны, волны, грозясь перевалить через бортики — но останавливаясь. Будто бы натыкаясь на невидимую преграду, будто бы ведомые божьей волей. Вода — светится. Едва-едва; возникает золото. Будто Джейс — краска; будто от Джейса падают в первозданную чистоту капли, меняющую поверхность, будто Джейс — начало. Всего. Ничего. Вода обнимает ноги — ластится. И ведь даже не холодно; липнет влажная одежда. Церемониальные одеяния просты — и Джейс чувствует на себе взгляды. Он смотрит вперёд, на статую Вестника; смотрит вдаль. На своё божество. Джейс идет прямо к Нему, упрямо переставляя ноги в толще воды. Погружаясь в бассейн. И нежная, лёгкая ткань обволакивает бёдра. Всё ещё не холодно; и золото магии, расходящееся от Джейса, бьётся в такт его сердца. Дыхания. Быстрее, быстрее, расходится волнами — в н о в ь. Джейс — центр. Джейс запрокидывает голову — невольно. Джейс сияет — метки на его теле светятся нестерпимо, соперничают со светилами. Свет от меток холодный, лунный — как и сам Вестник. Луна затмевает солнце — Вестник затмевает мир. Джейс остается жив — не сгорает. Но вода успокаивается. Джейс не знает, чего ему ждать, ему никто ничего не говорил — но с него не сводят глаз. Бассейн неглубокий, по середину бедра Джейса — и Джейс стоит внутри. В самой середине, переводя взгляд с одного жреца на другого; просит ответов. Не получает. Но и это и не страшно? Наверное; Джейс не знает. Не получает указаний. Свет затухает. По телу расходятся мурашки — холод добирается до его конечностей. Кажется, что он сильнее метели, в которую Джейс когда-то попал; кажется, ноги покалывает. Едва-едва, перед тем, как они начинают неметь — Джейс перестает их чувствовать. Ощущает себя — глупо. Полуголый, смешной и нелепый, стоящий в бассейне на потеху жрецам, которые не говорят ни слова — растрёпанный. Жалкий? Вновь. Кажется, не произошло ничего из того, что должно произойти — и Джейс до отчаяния всматривается в воду. В плывущий подол ткани своей тоги. Щурится, ища пузырьки — золотую краску. Волнение. Но находит покой. Упокоение. Мертвенное. Только вот магия никогда не была покоем — хаос, хаос. И Джейс пожелал его обуздать — даже, кажется, нашёл способ. Джейс просто… во власти эмоций. Он не может не поджать губу, не может прикрыть глаза, глубоко выдыхая. Джейс слишком давно вырос — но магия… М а г и я делает его сентиментальным — его мечта. Отрада. Любовь. Он не может сдержать досады — обиды от того, что его выставляют идиотом, что над тем, на что он не жалеет даже собственной жизни, так потешаются. Кап. Кап. Кап. Вовсе не слёзы. Тут нет льющейся воды — и Джейс сам застыл, охваченный холодом; гул. Гул, гул, повторяющиеся звуки капель — они нарастают. Едва уловимые слухом изначально, они падают градом. Дождём — в пустом зале, не считая людей и неподвижной воды; воды, которая стремительно поднимается, разбрызгивает капли, сворачиваясь в шар — воды, которая следует своему циклу. Единому началу; шар полнится, полнится, р а з р ы в а е т с я — словно рождает морское существо — идеал. Кажется, в какой-то из далёких стран есть легенда о богине, что возникла из пены морской — богине, что завораживала всех своей красотой. Стена дождя; шум. Шум, шум, шум, он заполняет всё существование, грохотом следует в ушах — но самого дождя нет; есть вода, что собирается в сферы. Есть вода, что подлетает к шару — разрывается, разрывается, сходится и разрушается, следует магией к посоху. Посох неправильной формы: прямое древко испещрено разными узорами, что обхватывают его, словно лозы; навершие посоха полнится острыми гранями, тонкой работой, что хранит в себе сферу — шаг. Один. Второй. Никто не смеет дышать. Фигура Бога, что возникла из пены морской, полупрозрачна. Он кажется не тем, кто должен принадлежать этому миру — и это так. Эфемерный. Прекрасный. Н е н а с т о я щ и й. Вода — взметнулась; разошлась во все стороны, приветствуя своего повелителя. Капли застыли в воздухе — и Бог не открывает глаз. Одежды его струятся — тога, перекинутая через тело, тонкая ткань, что лишь немного подхвачена золотыми обручами с одной стороны. Обнимает плечо — другое же прикрыто ничем не закреплённой тканью. Она сливается с водой, развевается, развевается, следует своему темпу; появляется. Исчезает. Уходит, соединяется с другой тканью — свободна, свободна, не закованная в кандалы, как в другой стороне. Словно призрак — мерные движение, едва заметное колыхание в такт — неведомый, завораживающий. Колени слабеют. Ноги образа — Бога? — прикрыты той же тканью — едва-едва, ведь одежда проседает в талии. Ведь Вестник сам едва виден, сливается с водой в один момент, чтобы в другой возникнуть ясным образом — ярким нимбом за головой. Он розовый; полный, большой круг, на который словно пытались натянуть мыльные пузыри — их касаются волосы. Они — белоснежные; они — нежно-розовые, они — фиолетовые. Джейс любуется их россыпью, тем, как они движутся под влиянием силы магии, тем, как скользят по плечам, обрамляют лицо — такое знакомое. Такое красивое. Вестник. Одно из его божественных обличий. Джейс не помнит, что видел такое раньше или замечал в священных текстах. Вестник не открывает глаз — он разводит свои руки в стороны; и шар на посохе вращается. Всё приходит в движение — мгновенно. Застывшие капли падают с грохотом, мир снова — у людей. Не у бога — но Джейс всё ещё во власти. Видения. Прекрасного божества. Вестник медленно разводит руки в стороны — они сияют. Они расходятся узорами, восхитительно красивой паутинкой по рукам — той же, что у Джейса на месте шрамов; руки Вестника не двигаются. Лишь третья — божественная; Джейс её видел. Она выступает за спиной Вестника, словно бы вырастает из его божественной сущности. Рука — управляет. Миром, посохом — и под её волей шар крутится быстрее. Ветер — только в бассейне. За бассейном коленопреклонные жрецы, что беззвучно шепчут молитвы. И в глазах жрецов — у п о е н и е. Страстная вера — как у Джейса. Но лишь Джейс сейчас обласкан магией — силой. Богом. Лишь Джейс рядом, впитывает в себя волны, впитывает в себя благословение — и движется. Движется, движется, движется — ближе. К средоточию магии — к тому, о чём он только мог мечтать всю свою жизнь. Джейс Талис существовал только для этого момента. И Вестник

открывает

глаза.

Они горят золотом — сверкают, сверкают, сверкают. Джейс не может не застыть — не вскинуть голову, чувствуя, что всё его существо прямо сейчас молит его о том, чтобы он прямо сейчас встал на колени, приник к ногам Бога, словно безродная псина; рядом, рядом, рядом. Лишь бы так. Лишь бы Вестник смотрел на него одного. Мир — взрывается. Шар, вобравший в себя воду, разбрызгивает её повсюду — она расходится по помещению. О с в я щ а е т. Жрецы ловят эти капли жадно, стараясь, чтобы они попали на их тела, — а Джейсу не нужно и стараться. Потому что его Бог смотрит на него — нежно. Ласково. Уголок божественных губ едва заметно дёргается в усмешке — а Джейс не может ничего сказать. Сделать. Сглотнуть. Вздохнуть. Слишком прекрасен; и красота эта сейчас — небесная. Бог, — существо трансцендентное, — вне человеческого понимания; невозможно коснуться. Невозможно познать — все эти изгибы. Грешно думать о том, насколько Бог красив — потому что мерить что-то столь с о в е р ш е н н о е по человеческим меркам нельзя. Бог — выше. Бог — рядом. Щурит глаза, приподнимает уголки губ больше. Его третья рука мягко сжимает пальцы, чуть ведёт ими в сторону Джейса, словно здоровается. Движения её — нежные. И голос Вестника, разносящийся по всей зале, необъяснимым образом — тоже. — Подойди же ближе, мой Глас. И Джейс — подходит. Он даже не думает, он просто тянется — ближе. К своему Богу. К Вестнику. Его тело ему не принадлежит — оно растекается, как вода под ногами, оно стремится к единственному источнику — Вестнику. Джейс даёт вере поглотить себя, даёт вере диктовать его действия. Он просто не может не подходить, ведомый речами — не в силах оторвать свой взгляд от лица. Не может не переставлять ноги, лишённый всех мыслей, желающий лишь одного. Чего? В мыслях Джейса нет места благоговению — лишь желаниям. Коснуться; узнать, какова на ощупь эта кожа, что так щедро выглядывает из-под того, что по неосторожности зовётся одеждой. Пропустить через пальцы пряди волос, свернуться у самых ног, скуля о милости. В мыслях Джейса нет смирения — лишь необузданное, жаркое вожделение. Восхищение. Трепет. Кажется, там, где-то в другом мире слышатся голоса жрецов — они что-то говорят… Говорят, говорят — но Джейсу неважно. Джейс видишь лишь Вестника — и его выражение лица. Посох приподнимается над водой — располагается за Вестником. А Вестник шире раскрывает руки; губы его беззвучны. Губы раскрываются — и Джейс следит. Содрогается от того, как звучит голос в самих его мыслях, следит за изгибом капризных губ, что выговаривают слова, звучащие в самой душе Джейса. — Иди ко мне, Джейс. Джейс заворожён. Джейс, кажется, попал под какое-то заклятье; он не осознает себя. Ему абсолютно нет дела до того, где он находится, ему нет дела до того, что вокруг другие люди, а его — подозревают в том, что он отступник веры. Есть только Вестник. Только трепет его одежд, только застывшие, медленно опадающие капли. Бабочки, что возникают из воды, тёмно-фиолетовыми всполохами поднимаются к потолку, чтобы высвободиться сквозь витражи — лишь душа Джейса, что желает высвободиться из бренной плоти, чтобы стать ближе к полупрозрачному образу. Если от него останется лишь душа, он ведь сможет прикоснуться к Богу? Джейс внезапно становится так близко к этому образу — может разглядеть золотистое мерцание, что проглядывается в глазах Бога сквозь серость — вкрапления. Магия? Восхищение? Любовь? Джейс не знает — но тонет, тонет, как в этом бассейне. Он готов захлебнуться, он преклоняет колени, чтобы оказаться рядом со своим Богом в том положении, в котором должен — и Вестник смотрит на него сверху-вниз. Хочется прямо сейчас начать целовать землю, по которой Вестник ступает, но Вестник повисает в воздухе, даже не касаясь воды. Хочется целовать стопы — вдумчиво проходить по ним — но Вестник опускается. Оказывается наполовину погруженным в воду, как Джейс, оказывается п о ч т и вровень — и ведет едва заметно рукой. — Я вижу ваши сомнения. …и Вестник обращается не к нему. Джейс испытывает детскую обиду — ему хочется кричать о том, что сегодня — его день, что Вестник должен обращать внимание лишь на него, лишь с ним вести диалог, лишь его удостаивать вниманием!... Колени нагие под тогой, они трутся о плитку, пока Джейс подползает ближе — пытается обхватить этот эфемерный образ. Пытается обхватить Бога — коснуться, коснуться, стать кем-то большим, чем верующий; кем-то большим, чем пророк — заставить посмотреть на себя. Обратить внимание; обида и желание так тесно переплетены, что Джейс даже не может осознавать себя, совсем не понимает, что он творит — будто ослеплён. Будто всё его существо, что-то глубоко внутри него шепчет о преклонении. О собственном ничтожестве, о том, что Вестник — тот, за кого нужно отдать жизнь, дышать по его приказу и переставать это делать. Вестник — всё. И Джейс понимает; не все чувства — его. Он чувствует отдаленно, отдаленно, но до него доносится хор благоговейного восторга и радости, страха и разочарования в себе — другие жрецы. Так ярко ощущают… Так похожи на Джейса и одновременно далеки от него — потому что Джейс хочет иначе. Больше. Иного. Джейс эгоистично и жалко желает быть исключительным, Джейс желает присоединиться к этому упоительному ощущению единения, разделить общий восторг — кричать. Во всё горло о том, как глубока его вера; о том, в какое благоговение он приходит; кричать от избытка чувств, не иметь возможности их выразить, ведь слишком много — много, много, они распирают грудную клетку, они рвутся наружу, они заставляют тело трястись. Джейс весь искрится — серебро магии проходится по его телам, метки сияют, вибрируют, проходясь будто бы по самой душе, заставляют дрожать — стонать. Будто трогают его душу, будто снова Джейса благословляют, будто бы Джейс… Он не может — из глаз брызжут слезы; Джейс не хочет плакать, но он не может перестать это делать; ликование настолько переполняет душу, что он не может сдержать эмоций — он так хочет показать своему Богу, что сейчас чувствует. Так хочет поделиться своими чувствами, так хочет, чтобы посмотрели на него, обласкали взглядом, прикосновением, благословением — ах, Джейс Талис так много хочет, а ведь он уже получил намного больше, чем любой другой верующий. Но Джейс — ненасытен; и золотистые узоры расплываются по его лицу, разноцветье укрывает руку с руной и шрамы после исцеления. Будто весь Джейс отмечен Вестником, им помечен, полностью окрашен в его цвета — как если бы это были цвета Дома. Джейс даже думать не смеет о том, чтобы представлять Вестника в цветах Талис, но чтобы сам Джейс был в цветах Вестника… Вместе со слезами вырывается хриплый скулёж — и Вестник поворачивает к Джейсу голову. Выражение Бога меняется практически сразу — и Джейс смог бы разглядеть в нём растерянность, наверное? Но он ничего не может, он может лишь благоговейно ползти вперед, будто бы хочет врезаться в этот полупрозрачный образ, слиться с ним, даже если это лишь магическая проекция. Стать единым — и не только той связью, что есть у бога с верующим. Сверкает золото — появляется вспышка. Но Джейс её не замечает, не замечает, как бассейн укрывается крепкой стеной, что отделяет происходящее от других глаз — имеет значение лишь Вестник. — Подними голову, Джейс. Посмотри на меня. Тебе нет нужды говорить, я всё слышу. И Джейс снова скулит — поднимает голову, обессиленный, не имеющий возможности реагировать никак иначе, жалкий, жалкий. Вестник смотрит так мягко и нежно, что Джейс ощущает, как горячие слёзы вновь стекают по его лицу; Вестник так нежно касается. Едва приподнимает голову Джейса — его полупрозрачная рука обхватывает подбородок; на эту руку размещается третья, та, с которой Джейс уже знаком — с ощущениями. С пронзительностью благословения — и Джейс ч у в с т в у е т. Его — понимают. Джейс открывается, не прячется, выливает всё своё ликование, всё своё желание, этот ком эмоций, что заставляет его трястись в восторженных рыданиях; вера. Вера, вера, нечто большее, чем она — Вестник. Всё, ради чего Джейс создан, ради чего дышит, из-за чего продолжает жить; в с ё. Очередной всхлип. — О, Джейс… Ты так ярко чувствуешь. Вестник бормочет; кажется, он рядом. Его голос не раздаётся в голове, его голос полон эмоций, этого странного, сдержанного удивления — Вестник нежен. Вестник утешает, пальцы его стирают слёзы, смахивают их в бассейн — от них, от этих низменных, жалких слёз по воде расходится сияние. Магия — она наполняет всё. Она вновь наполняет Джейса. Вестник наполняет его — наполняет, наполняет, наполняет; и Джейс, кажется, никогда не сможет вернуться к своей прежней жизни. Всего лишь рука — нежно оглаживает лицо Джейса, прослеживает черты лица; всего лишь рука. Пальцы вдавливаются в отметины на лице, которые уже давно нестерпимо сияют — и Джейс кричит. Джейс раскрывает широко глаза, не может не содрогаться всем своим существом, живущий только для своего Бога — пальцы входят в его сознание. Во что-то большее, чем Джейс мог бы предложить сам — и он снова всхлипывает. Льнёт ближе. Божественное помазание. П о м а з а н и е рукой Бога — Джейс становится жрецом, на чьё посвящение явился Бог. И Джейс — не смирный. Он не умеет быть таковым, он дрожит, запрокидывая голову — заставляя пальцы войти поглубже. Касаясь губами этой восхитительной ладони, единственной. что доступно ему — совершая непростительный грех. Но всё его тело сотрясается в б л а ж е н с т в е — под губами была длань Бога. Слегка прохладная, безвкусная — но самая сладкая. — Такой нетерпеливый. — Джейс слышит лёгкий укор в голосе Бога; и снисхождение. Вздох. Только от мысли, что его Бог может на него разгневаться, Джейс приходит в ужас: зрачки его дрожат, он сам дергается, неловко заваливаясь на спину, поднимая брызги. Копчик болезненно ноет из-за приземления на плитку, но Джейсу до этого нет дела — ни до чего нет дела, кроме реакции Бога. А Бог приближается — наслаивается, наслаивается. Его ног практически не видно, а развевающаяся тога соединяется с телом Джейса — единение. Е д и н е н и е. — Твои эмоции страстные. Откройся мне, позволь ощутить их. Разве можно что-то не позволить его Богу? Джейс пытается приподняться — но в этом нет нужды. Словно бы Вестник усаживается на его колени, а Джейс так и сидит, глупый, нелепый, согнув колени, опираясь на пятки, опираясь на руки позади себя. Будто бы Вестник восседает на его бёдрах — стекает, чтобы сменить своё положение, и Джейс не может не приподнять слегка таз в постыдном движении. Рука Вестника, перебирающая волосы Джейса, слегка замирает. И образ Вестника — тоже. Он щурит глаза, склоняя голову к плечу — белоснежные волосы так красиво ложатся на кожу. Вестник такой красивый — и Джейс не уверен, что это всё не придумало его воспалённое желаниями сознание. Рука Вестника прочерчивает метки на шее — и скользит от ключиц к плечам. Почти не трогает, и на это жалкое п о ч т и Джейс поскуливает — кусает губу. Приподнимает бёдра — и в его плоть вонзаются пальцы. Глубоко. Жестко. Сильно. Будто прямо сейчас хотят оторвать кусочек плеча, а Джейс и не против — лишь вскидывается, запрокидывая голову с влажными волосами. — И снова необычно реагируешь. Впрочем… ты можешь. Расслабься, Джейс. Прими мою силу. Я знаю, что ты можешь это сделать, ты такой выносливый… Я тебе помогу. Разговор — близко. Будто бы Джейсу шепчет на ухо нежный любовник — и Джейс жмурится от этой мысли на мгновение. Вестник — его любовник. Вестник — разрешил. И Джейс кусает губу, ощущая, что на его бёдрах образ стал плотнее. Осел весом — и Джейс снова приподнимает бедра. Возбуждённый член, который не в силах скрыть тога, встречается с чем-то восхитительно мягким — Вестник на него смотрит. С любопытством, сжимая пальцы глубоко в плече, не отрывая взгляда от Джейса. Джейс трётся о Вестника — задевает его одежды, Джейс принимает в своем теле силу — пьянеет. Джейс совсем перестаёт соображать — кажется, его сердце схватили прямо сейчас. Пальцы Вестника на груди сжали куда крепче, словно тонкие нити обхватили глупое, внутреннее, стиснули — для Джейса только это и нужно. Принадлежать Вестнику. У м и р а т ь под его мягким, понимающим, снисходительным взглядом — под Вестником. Только под ним. Поднимать бедра наверх, вновь и вновь сталкиваясь с восхитительным трением, ощущать, как прозрачные пальцы покидают его тело — потеря. Потеря, пока на боках не выступают ещё одни отметины — ведь Вестник хватается за них. Будто пытается сохранить равновесие, будто бы пытается схватиться за Джейса, чтобы не упасть, будто бы Джейс не одинок в своем б е з у м и и. Что он, трущийся, подобно кобелю в течке, не единственный испытывает желание стать ближе. И Вестник — склоняется. Ближе. Сжимает свои пальцы на новом месте, а Джейсу не хватает воздуха. Он раскрывает губы, шевелит ими, пытаясь его обхватить, пытаясь, пытаясь, пытаясь… — Расслабься, мой хороший. Кончи. И я одарю тебя. В самые губы. Но — не поцелуй. Вестник не ощущается — с бёдер пропадает мягкое ощущение, лишь пальцы сжимают крепче, намного крепче. И Джейс дрожит — вскидывает голову, раскрывает глаза, видя, как образ Вестника исчезает. Не тает — в х о д и т в Джейса, словно это эфемерное творение становится действительно единым с Джейсом. Мыслей нет. Лишь дрожь. Лишь сила, переполняющая его; вода, омывающая его, не подчиняющаяся, но склоняющаяся — следы Вестника. Следы, следы, следы. Они — горят. Джейс — сгорает. Запястье пронзается легкой болью — мимолётной, лишь приправой к удовольствию, которое ощутил Джейс. Ничтожная малость — острота. Перед глазами ничего нет — и Джейс просто дрейфует на поверхности воды. Шум затихает. Золотыми искрами осыпается барьер; за ним почтительные жрецы, так и не вставшие с колен. Всё кажется сном. Сердце не желает затихать. Джейс — в о с к р е с а е т.