Je sais qui tu es

Глава 12. Нежное электричество. Если путь до дома Франка показался вечностью, то дорога до "Стерлинг Тауэр 125" стала похоронным маршем. Каждый шаг отдавался в пустом желудке и в помутненном, липком сознании. Мысли путались, цепляясь за обломки - утечка газа, Софи, её тёплая рука на плече, запах гари, который въелся в волосы. А ещё, голос Аластора в трубке, этот сладкий, ядовитый полушепот, полный скрытого веселья от его нового положения спасителя. Небо, уже облачное с утра, к вечеру решило окончательно разыграться. Сначала по асфальту щелкали капли, потом небольшой дождь. К тому моменту, как Винсент свернул на Вест Стрит, ливень обрушился во всей своей нью-йоркской мощи - не дождь, а водопад, холодный и безжалостный, что добавляло ещё больше драматизма и унижения полностью промокшей фигуре Уиттмена. Вода хлестала с неба, поднималась с тротуара, стекала с карнизов. За минуту Винсент промок абсолютно насквозь, пальто превратилось в тяжёлую, мокрую тряпку, волосы липли ко лбу и шее, вода затекала за воротник. Журналист шёл, почти не видя дороги, тупо повторяя про себя адрес: "125, 54а… 125, 54а…" Стерлинг Тауэр оказался не просто домом. Это было похоже на дворец - высоченное, строгое здание из тёмного камня и стекла, с бронзовыми вставками и вычищенной до блеска табличкой у входа. Дверь была не дверью, а порталом в другой мир - тяжёлая, стеклянная, позолоченная по краям. За ней виднелся лобби с мраморным полом, пальмами и молчаливым консьержем за стойкой. Винсент остановился, глядя на это великолепие через завесу дождя - он, промокший, воняющий дымом и с пустыми карманами, должен был войти туда. Идиотизм вселенского масштаба. Он всё же вошёл - дверь открылась беззвучно. Тёплый, сухой воздух, пахнущий дорогой кожей и свежими цветами, ударил в лицо. Капли с его одежды тут же образовали лужицы на идеальном мраморе. Консьерж, мужчина лет пятидесяти с безупречной выправкой, поднял на него глаза. В этом взгляде не было ни презрения, ни удивления. Была профессиональная, ледяная вежливость, почти сюрреалистичная отстраненность. — Я…к мистеру Хартфелту. - хрипло выдавил Винсент, чувствуя, как по его мокрой спине пробегает очередной холодный ручей. —54а. Консьерж лишь едва заметно кивнул. —Мистер Хартфелт предупредил. Лифт справа. Пятьдесят четвёртый этаж, квартира А. Лифт был таким же беззвучным и роскошным, как и всё остальное. Стены - полированное дерево, зеркала в рамах, мягкая музыка, которую Винсент не узнал. Он стоял посреди узкого пространства, глядя на своё отражение - бледное, измождённое лицо, мокрые тёмные круги под глазами, одежда, бесформенно обвисшая на нём. Он выглядел как восставший из мертвых, хотя, даже покойники, наверное, выглядят презентабельней. Их же, вроде, в костюмы надевают перед..похоронами. Лифт плавно взмыл вверх и Уиттмена слегка придавило к полу. Пятьдесят четыре этажа. Аластор жил в сраных облаках. В буквальном смысле. Дверь 54А была единственной на всём этаже. Тёмное дерево, табличка с элегантной гравировкой "A.Heartfelt". Ни звонка, ни глазка, просто дверь - понимай как хочешь. Винсент замер перед ней, внезапно осознав весь сюрреализм момента. Он стучал в дверь к Аластору Хартфелту. Не в редакцию, не в кафе, а к нему домой. Замялся, стоя возле двери, как идиот, но спустя минуту опомнился, издал шумный вздох и подняв мокрую, холодную и дрожащую руку - постучал. Негромко, три раза. Изнутри не было слышно ни звука, но спустя некоторое время послышались неторопливые шаги. Щелчок замка. Дверь открылась. И Уиттмен увидел…не Аластора. Точнее, это был он, но не тот Аластор, которого знал город. Не тот, что в безупречном костюме-тройке, с галстуком-бабочкой и этой очаровательной улыбкой. Перед ним стоял мужчина в…бархатном халате. Тёмно-бордовом, почти чёрном, мягком и явно дорогом, перехваченном поясом на тонкой талии. Из-под халата виднелись тёмные пижамные штаны. На ногах тапочки. Не какие-нибудь, а дурацкие, тёплые, с…с рожицами оленей. У одного оленя глаза были выпучены, у другого прищурены. Полный абсурд. Но главным сокровищем была голова - каштановые, чуть кудрявые волосы Аластора, обычно уложенные с безупречной небрежностью, сейчас были…в бигудях. Не в паре, а в целой армии. Розовых бигудях, торчащих во все стороны, словно его пару раз ударило током. Лицо Хартфелта было чистым, без малейшего намёка на макияж или привычную маску вежливости. Оно выглядело моложе, уязвимее. И абсолютно…домашним. Они стояли и смотрели друг на друга. Винсент - мокрый, затравленный, с открытым ртом. Аластор - в халате, бигудях и тапками на ногах, с приподнятой бровью. Первым заговорил, конечно, хозяин квартиры. —Mon Dieu. - тихо произнёс он, и его голос был без привычной сладости, чуть хрипловатый от вечера. — Винсент. Ты выглядишь…как будто тебя вытащили из Гудзона после трёхдневного заплыва. И пахнешь соответствующим образом. Журналист не нашёл, что ответить. Его мозг застрял на бигудях. Бигуди, блять. На Аласторе. — Ты… - начал он и запнулся, выглядя почти ошарашенным таким зрелищем. —Я? Да, я. В своём естественном виде. Шок, я понимаю. Входи, прежде чем ты устроишь здесь бассейн. Винсент переступил порог, замок щёлкнул за его спиной с таким звуком, как захлопнувшаяся крышка гроба. Он оказался в прихожей, небольшой, но высокой. Стены - тёмно-коричневые, пол - тёмный полированный паркет, на стене одно-единственное зеркало в тяжёлой раме. Всё было стерильно чисто, минималистично и пиздец как дорого. И нигде ни пылинки! Квартира была пропитана запахом сандала, старого дерева и чего-то сладковатого, вроде ванили. — Сними. - сказал Аластор, кивнув на его промокшее пальто. — И обувь. Я не собираюсь потом отскребывать уличную грязь с пола. Уиттмен послушно, на автомате, скинул пальто, оно шлёпнулось на мраморную подставку для зонтов. Ботинки были следующей проблемой, шнурки размокли, пальцы не слушались, мужчина ковырялся с ними, чувствуя на себе взгляд Аластора. Тот стоял, скрестив руки на груди, прислонившись к стене и изучал его с неподдельным, почти научным интересом. Бигуди на его голове делали его вид ещё более..абсурдным и несерьезным. — Итак...- начал Аластор, когда Винсент наконец встал босыми ногами на холодный паркет. — Твоя свалка сгорела дотла. И теперь ты, как бродячий пёс, прибился к моему порогу. Как..мило. — Можешь не растягивать удовольствие. - прошипел Винс, поёживаясь от холода и стыда, вода с волос журналиста капала на пол тихими, капающими звуками. —О, могу, mon cher. Могу и буду. Это редкий момент, видеть тебя в таком..разобранном состоянии. Буквально. - ведущий подошёл ближе, его тапочки с оленями бесшумно скользили по паркету. Обошёл Винсента кругом, оценивающе осматривая то, что имелось. –Ты промок до нитки. Весь дрожишь. В твоих глазах такая интересная смесь - ярость, унижение, усталость и искра надежды, что я не вышвырну тебя обратно в ливень. Правильно? Уиттмен стиснул зубы, смотря в стену. Не отвечал. — Молчание - знак согласия. Ну что ж, раз уж ты здесь, проведу небольшую экскурсию. Чтобы ты знал границы дозволенного. Хартфелт повёл Винсента дальше, в гостиную. Комната была огромной, с панорамными окнами во всю стену. Сейчас за ними виднелась темная ночь, тучи повисли на небе, делая оттенок еще чернее, слышались громкие звуки дождя, вдали виднелись небольшие огоньки. Самой мебели было мало - низкий диван из тёмной кожи, пара кресел, стеклянный стол, на котором стояла одна единственная ваза с веткой чего-то сухого и изящного. Книжные шкафы от пола до потолка, забитые книгами - ничего лишнего, ни одной случайной вещи. Всё было расставлено с особой точностью. — Гостиная. - объявил Аластор, поглядывая за реакцией Уиттмена. — Здесь можно сидеть. Не есть. Не пить красное вино. Не пачкать. Он двинулся дальше, по длинному коридору, увлекая Винсента за собой. —Кухня. - пространство из стали, чёрного стекла и тёмного дерева. Всё блестело. Казалось, что здесь никогда не готовили. Да что уж там готовили, будто даже не притрагивались и пальчиком. — Ты можешь пользоваться ей, если запомнишь три правила. Вымыть за собой всё до блеска, ничего не жечь, и не трогать ножи. Они заточены так, что могут разрезать пару пальцев напополам. Следующая дверь. —Кабинет. - Комната, похожая на библиотеку из кошмара. Стол, заваленный бумагами и старинной печатной машинкой. Ещё больше книг. Глобус. — Сюда тебе вход воспрещён. Категорически. Если я найду тебя здесь, твои останки будут обнаружены не скоро и не близко. Наконец, он остановился у двух дверей в конце коридора. — Спальня. Моя. - Он указал на одну. — И комната для гостей. Твоя. На время твоего...вынужденного пребывания. Ведущий открыл дверь в "гостевую", комната была меньше других, но всё так же безупречна. Большая кровать со свежим бельём, тумбочка, большой шкаф-купе, своя небольшая ванная. Всё в нейтральных, но теплых тонах, словно каких-то вишневых, как номер в очень дорогом отеле — Здесь ты будешь спать. Постельное белье меняется раз в неделю, полотенца - в шкафу в ванной. Не рви, не пачкай, не превращай в тряпку. Понятно? Винсент кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он стоял посреди этой чужой, идеальной комнаты, чувствуя, как с него на дорогой ковер капает вода, оставляя влажные пятна. — А теперь самое важное...- Хартфелт повернулся к нему и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый огонёк. — Правила общежития. Аластор закинул руки за спину и начал расхаживать перед Винсентом, его халат развевался, а оленьи тапочки смешно шлёпали по полу. Выглядел, как бабушка, ей богу. —Первое - тишина после десяти вечера, я ложусь спать. Если ты разбудишь меня - я сделаю так, что ты будешь молиться о возвращении в горящую квартиру. —Второе - чистота. Твои вещи в твоей комнате, никаких разбросанных носков, газет, пустых кружек. Я терпеть не могу беспорядок. —Третье - ванная. Ты пользуешься своей, я своей. Пересечения нежелательны. Если застану тебя в моей ванной…- радиохост сделал паузу, его губы растянулись в улыбке без единой капли тепла. — …мы проведём очень неприятный разговор о личных границах. —Четвёртое - еда. Ты не трогаешь мои запасы. Я составлю для тебя список продуктов, которые ты сможешь покупать и готовить. —Пятое и самое главное: ты здесь - временный постоялец. Не забывай об этом и не обживайся. Не считай это своим домом, не хозяйничай. Он закончил и замер, смотря на Винсента и ожидая реакции. Уиттмен смотрел на него, на этого человека в бархатном халате, с бигудями на голове и оленями на ногах, который диктовал ему правила выживания в своем стерильном аду. В груди что-то клокотало - смесь ярости, унижения и дикой, неконтролируемой усталости. — Всё понял? —Кристально. —Отлично. - Аластор повернулся к выходу, кивая в сторону. — Теперь иди в душ, смой с себя всю грязь. Полотенца в шкафу. И не забудь вытереть пол после себя, я ненавижу лужи. Он вышел, закрыв за собой дверь. Журналист остался один в центре идеальной комнаты. За окном выл ветер и стучал дождь, где-то там далеко, внизу, догорали остатки его старой жизни. А здесь, на пятьдесят четвертом этаже, в мире, пахнущем сандалом , начиналась новая. С правилами. И с через-чур много "не". И самое ужасное было то, что у него не оставалось выбора, кроме как принять все условия игры. Потому что за этой дверью был только ливень, пепел и бесконечное одиночество, а здесь..здесь был Аластор. Со своими бигудями, своими правилами и своей дебильной упрямостью. Шумно вздохнув, журналист принялся стягивать с себя мокрую одежду, оголяясь сразу полностью. Не хотелось пачкать радио-выродку его драгоценный пол. Побрел в ванную, входя внутрь и бегло осматривая помещение. Такие же тёплые тона, отдельная кабинка душа, рядом - небольшая ванная. А так же большое зеркало и конечно, умывальник. Не колеблясь больше ни на секунду, Винсент влез в душевую кабинку, включая горячую воду и тут же расслабляясь, когда вода, наконец-то, укутала уставшее и еле державшееся тело. Боже, как же он скучал по этой рутине. По душу. Но не в этом аду квартиры Аластора, а в своей, родной квартире. Винс имел небольшую странность, как он считал. Слишком сильно привязывался к вещам. Будь то простой хлам, который ему было жалко выбросить, какая-то конкретная одежда, из которой он не вылезал. И душ, да, душ. Подумать только, все сгорело. Все вещи, все..все воспоминания. Вот он, оформляет квартиру в ипотеку, лет семь назад. Въезжает, приглашает Франка и Рози. Все празднуют новоселье друга, подарили несколько комплектов нового постельного белья. А Рози, его дорогая Рози, подарила ночник. Тот самый. И все...сгорело. Просто в один миг. Это ведь была даже, по большему счету, не квартира. А воспоминания. Которые, казалось, умерли в тот же момент. Искупавшись и чувствуя себя более-менее живым, он натянул одежду, которую Аластор любезно оставил на тумбе. Простая, но мягкая, видимо, из хлопка, серая футболка, которая оказалась немного мала. Хотя, неудивительно - Винсент был немного больше ведущего, в плане телосложения и спины. У Винса - широкая. А у Ала широкие бедра. Блять, зачем он это вспомнил.. Отмахиваясь от неловких мыслей, решил, все же, показаться хозяину квартиры в новой красе. Выскользнув из комнаты, он прошёл по квартире, ещё не сориентировавшись, куда вообще идёт. Но наткнулся на фигуру, к счастью. Аластор стоял у окна в гостиной, держа в руках огромную белую кружку, на нём всё ещё был тот же бархатный халат и бигуди. Мужчина смотрел на бурю за окном, его профиль в этот момент казался не насмешливым, а задумчивым, почти уязвимым. Услышав шаги, он обернулся, его взгляд скользнул по Винсенту в его одежде и на его губах дрогнуло что-то, похожее на…удовлетворение? —Лучше. Теперь ты хотя бы не мозолишь мне глаза. Хочешь кофе? - он не стал ждать ответа, просто направился на кухню. Уиттмен вздохнул, плетясь за ним и слишком уставший, чтобы спорить. —Садись. Не на тот стул, у него ножка хромает. На этот. Винсент сел на указанный барный стул, ведущий налил ему кофе из стеклянной кофеварки. Чёрный, без всего. Поставил перед ним. —Пей, и рассказывай, по порядку. Как именно твоя жалкая лачуга решила совершить акт самосожжения? Журналист поколебался, делая глоток чёрного, горького кофе и немного просыпаясь от вкуса. Опустил взгляд, постукивая пальцами по столу. – Утечка газа, говорят. Вызов..сделали поздно. Всё сгорело. Хартфелт прислонился к стойке, держа свою кружку, обёрнутую в ладонях. Его взгляд был прикован к Винсенту, но не к его лицу, а к влажным волосам, к капле воды, соскользнувшей с чёрной пряди на шею и под футболку. Его лицо было каменным, только в уголке глаза дрогнул крошечный мускул. — Интересно...- сказал он задумчиво, его голос был слишком гладким. — Огонь…очищающая стихия. Сжигает старое, чтобы освободить место для нового. Хотя в твоём случае, пожалуй, просто избавила мир от одной уродливой квартиры и скопища старых газет. И, надо полагать, от запаха дешёвого виски и женских духов. Винсент, уткнувшись взглядом в кофе, даже не поднял глаз. —Спасибо за поддержку. Как всегда, бесценна. — Не за что. - фыркнул Аластор, отставив свою кружку с резким стуком. — Так что теперь? Каковы планы у бездомного журналиста? Надеешься, милая Софи приютит бедного, мокрого щенка, которого встретила в магазине? Поделит с тобой свою уютную квартирку? Будет гладить твои мокрые волосы и слушать, как ты жалуешься на жизнь? Голос мужчины на имени "Софи" стал чуть выше и острее. Тон стал почти ядовитым. Уиттмен вздрогнул, наконец подняв голову, его глаза встретились с холодными карими зрачками. —Ты…откуда ты знаешь про Софи? Аластор улыбнулся. Это была не улыбка - это был оскал, обнажающий ровные, кристально белые зубы. Он медленно провёл пальцем по краю своей кружки, плавно начиная: —Mon cher, у меня глаза и уши везде, особенно когда дело касается..интересных людей, которые вдруг начинают крутиться вокруг моего имущества. Мисс Софи Кларк, журналистка из "Manhattan Voice". Берёт интервью у кого попало и, кажется, не прочь взять интервью и у тебя. В самом буквальном смысле. Я видел, как она смотрела на тебя в баре. Такими..голодными глазами. — Мы просто разговаривали! - голос Винсента сорвался, в нём прорвалось раздражение. — Она живёт рядом!! Случайно встретились. — О, конечно, "просто разговаривали". - Аластор оттолкнулся от стойки, делая несколько шагов вокруг, его бархатный халат шуршал, бигуди смешно болтались, но в его движениях не было нихуя смешного. — Случайно. Очень трогательно. Ты всегда умудряешься быть не в том месте и не с тем человеком, Винсент. Но с женщинами…с женщинами у тебя, кажется, особый талант находиться как раз в нужном месте. Сначала та…как её…Розали? Рози? — Розетта. - автоматически поправил журналист и тут же пожалел. Глаза Аластора вспыхнули почти ненавистным огнём. — А, да! Розетта Хоббс! Твоя "верная подруга". - Хартфелт выговорил эти слова с такой сладкой, такой ядовитой насмешкой, что по коже побежали мурашки. — Та самая, что готова была бросить своего жениха ради того, чтобы утешить тебя после твоего очередного провала на работе пару лет назад. Да, я помню. Очень преданная. Наверное, до сих пор питает к тебе нежные чувства. Как восхитительно мило! Распахнёт двери своего милого домика с белым заборчиком и скажет: "О, бедный Винси, иди ко мне, я тебя согрею"? Это было уже слишком. Слишком лично, слишком грязно. Упоминание Розетты - их старой, запутанной дружбы, которая едва не переросла во что-то большее, стало последней каплей. Винсент резко встал, стул с грохотом отъехал назад. — Да пошёл ты, Аластор. - его голос, хриплый от усталости, теперь зазвенел чистым, неконтролируемым гневом. — Твоё дело - дать мне переночевать, а не копаться в моём прошлом и строить догадки о том, с кем я "случайно разговариваю"! Да, я позвоню Розетте!! У неё есть свободная комната и она не станет корчить из себя не пойми что!! Может, у неё и правда получится "согреть" лучше, чем сидеть тут и слушать твой ебучий трёп и издевательства. Знаешь, если я тебя блять не устраиваю, мог бы сразу послать меня нахуй, а не играть в героя и впускать в свою квартиру. Урод. Уиттмен развернулся, намереваясь идти к выходу, за своей мокрой, вонючей одеждой, лишь бы не слышать больше этот голос. Но не успел сделать и двух шагов. На его запястье сомкнулась железная хватка и не просто остановила, а дёрнула, с такой силой, что Винсент потерял равновесие и отлетел назад. Прежде чем он успел опомниться, его развернули и он оказался зажатым между холодной мраморной столешницей и тёплым, бархатным телом. Аластор стоял вплотную, лицо было всего в дюйме от него. Бигуди касались лба другого мужчины, но в глазах не было ни насмешки, ни злорадства. Там бушевала чёрная, тихая буря. Гнев? Да. Но не только. — Нет. - прошипел он, голос был низким, хриплым, лишённым всякой сладости. — Ты никуда не позвонишь. Ни Софи, ни Розетте, ни кому бы то ни было. Одна его рука всё ещё сжимала запястье Винсента, прижимая его ладонь к холодному мрамору. Другая обвилась вокруг его талии, властно, не оставляя свободного пространства. Халат был тонким барьером, журналист чувствовал каждую линию тела Хартфелта, тепло, исходящее от него, напряжённые мышцы пресса. — Ты думаешь, это ревность? - ведущий наклонился ещё ближе, его губы почти касались уха Винса, дыхание было горячим, с лёгким кофейным оттенком. — Ты пришёл ко мне. Ты мокрый, сломленный, пахнешь моим мылом и носишь мою одежду. Ты - моя проблема и моя ответственность. Мой хаос, который я намерен держать в этих стенах. Я не позволю тебе уползти в чью-то сентиментальную норку, где тебя будут жалеть и портить. Ты испорчен достаточно и без того. Винсент пытался вырваться, но хватка была мёртвой. В нем кипел чистый гнев, но под ним, предательски шевельнулось что-то ещё. Эта близость. Грубая, не допускающая возражений. После долгого дня холода, потери и одиночества это было…тепло. Якорь. Ужасный, токсичный, но якорь, какой бы он ни был. — Ты больной. - выдохнул Уиттмен, но его голос дрогнул, глаза не осмелились отвернуться, продолжая поддерживать зрительный контакт. Они дышали в унисон, грудь к груди. — Возможно. - согласился радиохост, его губы, наконец, коснулись кожи Винсента, не поцелуем, а просто прикосновением, отметки у виска. — Но я твой больной, твоя единственная дверь сейчас. И ты не выберешь других. Ты останешься здесь. Будешь слушать мои правила, будешь развлекать меня. Потому что видеть, как ты пытаешься быть сильным, как ты пытаешься злиться, пока внутри ты просто напуганный щенок…это лучше любого эфира. Это лучше, чем любая женщина с её сочувствием. Его рука на талии Винсента ослабела на секунду, не отпуская, но позволяя тому перевести дух. Пальцы другой руки разжали хватку на запястье и вместо этого переплелись с пальцами мужчины, прижимая их к мрамору, жёстко, но уже не как захват. Химия в воздухе сгустилась, стала осязаемой. Гнев журналиста не ушёл, но он смешался с чем-то густым, тёмным и пьянящим - с признанием силы, с той странной, извращённой безопасностью, которую давало это абсолютное, пугающее внимание. — Ненавижу тебя. - прошептал Уиттмен, но в его глазах не было ненависти. Была усталость, капитуляция и что-то ещё, что он боялся назвать. Аластор улыбнулся, на этот раз по-настоящему. Не ядовито, а с каким-то удовлетворением. —Я знаю, mon ange, я знаю. Но ненависть это тоже связь. И сейчас это единственная связь, которая у тебя есть. И будет. Он отстранился, отпустив другого мужчину, но не полностью, его рука скользнула с талии на спину, мягко подталкивая Винсента в сторону гостевой комнаты. —А теперь иди спать. Ты, должно быть, очень вымотался сегодня, дорогой. - донеслось довольным, мурлыкающим голосом. Уиттмен позволил себя подтолкнуть, начиная идти по холодному полу, чувствуя на своей коже тепло того места, где секунду назад была рука Аластора, ощущал его запах - сандал, кофе и что-то неуловимо приятное, исключительно его. Дверь гостевой закрылась. Винсент прислонился к ней спиной, слушая, как в гостиной шлёпают тапочки, удаляясь. Его сердце билось неровно, не от страха, а от адреналина. От осознания, что только что произошло. Он медленно опустился на кровать, но мысли были заняты тяжёлым анализом. –"Ты моя проблема, моя ответственность, мой хаос". - пронеслось в голове и щеки предательски покраснели. Журналист спрятал лицо в ладонях, не решаясь встретиться взглядом с собственным отражением из зеркала напротив. Забравшись в кровать, мужчина укрылся одеялом, прикрывая глаза, шум в ушах прекратился, наступила гробовая тишина. Жаль, что Винсент уснул прежде чем понял, что означали те слова. И какой же истинный смысл они за собой несли. Послышался тихий треск битья фарфора. Но Уиттмен уже крепко спал, впервые, кажется, глубоко погрузившись в невинные сновидения. Без коробок, без конечностей. ***** Звонок в дверь прозвучал как внезапный удар молнии посреди тихого вечера. Аластор вздрогнул, но не всем телом - лишь левым мизинцем на руке, сжимавшей книгу. Он проклял про себя этот нервный тик, этот жалкий пережиток человеческих слабостей. Хартфелт знал, кто это - его новая, живая, раздражающая и до безумия увлекательная игрушка, наконец-то прибыла. Домой. Ведущий отложил книгу, ощущая, как по спине пробегает холодок, не страха, а предвкушения. Как перед началом особенно сложного, импровизированного эфира. Подошёл к зеркалу в прихожей. Бигуди. Халат. Тапочки с оленями - идеально. Пусть видит, пусть видит его без масок, без костюма, без привычной улыбки. Пусть поймёт, в какое логово он вползает. Это будет первым, самым унизительным уроком. Изящные пальцы отперли замки, открывая дверь, и картина, представшая перед ним, превзошла все ожидания. Винсент Уиттмен стоял на пороге. Это был не просто мокрый человек, это было олицетворение краха. Вода стекала с него ручьями, образуя лужу на дорогом паркете. Его одежда потемнела и прилипла к телу, обрисовывая слишком острые плечи, слишком впалую грудь. Лицо было измотанным, под глазами фиолетовые тени страшнее любых синяков. Он пах дождём, дешёвым мылом, гарью и...горем. Настоящим человеческим горем. Восхитительно. Хартфелт впустил журналиста внутрь, отдавая резкие, чёткие команды - каждая из них была иглой, вонзаемой в и без того опущенное от унижения эго журналиста. Не было даже привычного огонька сопротивления в глазах. Только пустота. Прекрасно. Идеальный чистый холст. Он повёл Винса по квартире, чувствуя, как каждый его шаг оставляет мокрый след на его идеальном полу. Это раздражало и одновременно забавляло. Душ. Он выбросил его одежду в мусорный шкаф, даже не глядя. Тряпки, пропитанные отчаянием. Недостойно. Выбрал для него одежду из своей же коллекции - простую, качественную, пахнущую им самим. Пусть носит. Пусть пропитывается. Пока Винсент мылся, Аластор стоял у окна, сжимая кружку с кофе, и пытался вернуть себе спокойствие. Не удавалось. Мысли скакали от одной к другой. Он здесь. Под моей крышей. Полностью в моей власти. Что с ним делать? Над чем сначала посмеяться? Какую струнку дёрнуть, чтобы зазвучала самая красивая жалобная нота? Раздался звук шагов, Хартфелт обернулся. Уиттмен вышел, чистый, в его одежде. Волосы тёмными, мокрыми прядями падали на лоб. Он выглядел…моложе. Беззащитнее. И от этого что-то ёкнуло у Аластора в груди. Не жалость, нет, никогда. Чувство собственности, вот чем оно являлось. Ведущий налил Винсу кофе, чёрного, без сахара, как он всегда пил. Разговор начался, но пошёл совершенно не по плану. Хартфелт завёл речь о Софи, хотя не желал. Имя выскользнуло с языка само, обернувшись ядовитым тоном. "Надеешься, милая Софи приютит бедного, мокрого щенка?" Увидел, как Винсент вздрогнул, не от страха. От…неловкости? От того, что его поймали? Откуда он её знает? Как он смеет её знать? Мысль пронеслась электричеством через мозг. Он видел эту Кларк на интервью - миловидная, наглая, с глазами, полными глупого обожания. Она видела в нём, Аласторе, звезду, а в Винсенте, значит, что? Загадку? Проект для спасения? Она даже не понимает, с кем связалась. Ревность? Нелепо, он не ревнует. Он охраняет свою территорию, свою игрушку. Не позволит какой-то амбициозной девице с блокнотом испортить его эксперимент. Это был холодный, рациональный расчёт. Но когда Винсент пробормотал: "Мы просто разговаривали", грудь Аластора сжалась так, что он едва не выдохнул кофе. Простое, тупое отрицание. И этот взгляд, как у пойманного школьника. Ведущий пошел еще дальше - заговорил о Розетте, неизвестно чем ведуемый. Он помнил её, помнил всё, что удалось выудить из коллег. Розетта Хоббс. Та, что была готова бросить всё ради этого несчастного циника несколько лет назад. Она представляла другую опасность, не любопытство, а сентиментальность. Готовность пригреть, пожалеть, "исправить". Это было хуже. Это могло его испортить. Сделать мягким, обычным. И тогда Винсент взорвался. Вскочил. Его лицо исказилось не страхом, а яростью. Настоящей, живой, прекрасной яростью. Он кричал - о Розетте, о её свободной комнате, о том, что она может дать лучшее тепло. Согреть лучше, чем он сам. Согреть. Картинка вспыхнула в мозгу мгновенно и с обжигающей ясностью. Уютный дом Розетты, мягкий свет, ее руки, касающиеся этого мокрого, несчастного лица. Её глупые, тёплые слова. Она заберёт его, заберёт его хаос, его игру, его Винсента и превратит во что-то домашнее, безопасное, скучное. НЕТ. Мысль пронеслась не словом, а чистейшим, белым пламенем ярости. Это был не расчёт. Это был инстинкт отстоять свое. Аластор двинулся, не думая, рука сама выбросилась вперёд, сомкнулась на запястье Винсента. Кость под пальцами, холодная кожа, учащённый пульс, бьющийся как птица в клетке. Он дёрнул, с силой, которую обычно тщательно скрывал. Мужчина отлетел к стойке и Аластор накрыл его собой, прижав к мрамору. Близость ударила в голову, как наркотик. Он чувствовал тепло тела сквозь тонкую ткань футболки, слышал прерывистое дыхание, видел, как расширились зрачки в этих гетерохромных глазах - страх, гнев, шок. И под всем этим та самая, пьянящая химия, которая тянула его к этому человеку с первой встречи. Хаос. Его хаос. Его Луизиана, его Новый Орлеан. Он говорил, слова лились сами, низкие, хриплые, лишённые всякого сладкого покрова. "Ты никуда не позвонишь. Ни Софи, ни Розетте…Ты мой хаос…Моя ответственность…" Он лгал. Это была не ответственность. Это была жадность - ненасытная, темная жадность, которая сжимала ему горло при одной мысли, что Винсент может уйти к кому-то другому. К женщине. К этой...нормальности. Рука обвила его талию, впиваясь пальцами в мягкую ткань брюк и чувствуя линию бедра. Моё. —Ты думаешь, это ревность? - выдохнул он ему в ухо и в этих словах была и правда, и ложь одновременно. Да, он ревновал, дико, иррационально. Но признать это - даже перед самим собой, означало проявить слабость. Нет, это..это необходимость. Рациональная необходимость. Так было безопаснее для его рассудка. Винсент был игрушкой, ничем больше. Та, что могла развлекать его глаз, приносить эту каплю хаоса в его идеальную, теперь стерильную жизнь. Но..но точно не привязанность, нет. Ведущий чувствовал, как Винсент пытается вырваться, слабо, беспомощно. И эта слабость, эта капитуляция при все ещё бушующем гневе в глазах сводила Аластора с ума. Это было идеально - самая красивая музыка. Когда журналист прошептал: "Ненавижу тебя", кареглазый почувствовал, как по его спине пробежала волна чистейшего, незамутнённого блаженства. Да. Ненавидь. Гори этим. Только обо мне. Ни о ком больше. Он отстранился, дав команду идти спать. Его рука на спине Уиттмена была уже не захватом, а направлением - прикосновение, полное скрытого смысла. И усталость Винса сыграла свое - он не заметил. Наверняка подумал, что тот просто сумасшедший. Может быть, немного одержимый. Но не влюблённый. Это..было бы непростительно. Дверь гостевой закрылась, Хартфелт остался стоять в тишине кухни. Он поднял руку, посмотрел на пальцы, которые секунду назад впились в тело журналиста. Они слегка дрожали. Мужчина глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь успокоиться, хотя внутри все тряслось. Ревность. Глупость. Слабость. Он просто инструмент. Интересный проект. Не более того. Но в груди всё ещё стоял тот едкий, горячий комок. А в памяти картинка: Винсент, говорящий с Софи с таким знакомым, почти смущённым выражением. Которое адресовалось раньше ему. Которое он уже успел приметить себе. Аластор развернулся и резко, почти с яростью, швырнул свою фарфоровую кружку в раковину. Она разбилась с громким, удовлетворительным звоном, разлетевшись на десятки белых осколков. Ведущий подошёл к осколкам, аккуратно поднял один, самый крупный, и провёл острым краем по подушечке большого пальца. Тонкая красная линия выступила мгновенно - боль была острой, чистой, проясняющей. Он нарочно надавил сильнее, всажая стекло глубже и получая короткую долю секундной эйфории. Вид крови, даже его собственной. Как же давно он этого не ощущал. Казалось, что ещё немного и он бы сошёл с ума, и пошёл резать глотки каждому на пути. Лишь бы почувствовать то, что ощущал в Новом Орлеане. – "Всё под контролем". - подумал он, глядя на каплю крови. –"Просто ещё один эксперимент. Долгий, сложный, личный. И никто, никакая Софи или Розетта, не имеют права в него вмешиваться". Хартфелт слизал кровь с пальца, металлический вкус разыгрался на языке, восхитительно танцуя на вкусовых рецепторах. И, наконец, позволил себе улыбнуться в темноте. Настоящей, одержимой, возможно, на голову больной улыбкой. С той, с которой он убивал. С которой смотрел на ещё тёплые тела под ним, провожая последний вздох.