ОМСК — Один Миг Сказочных Каникул

Арсентий и Федот

— Да заходи уж! Хватит во дворе околачиваться. — Дом — омежья вотчина. Но ладно, коль упрашиваешь, уважу. Снег скрипнул под тяжелыми шагами, но ни одного отпечатка не появилось. Фантомно хлопнула тяжелая входная дверь, стукнули в сенях друг об друга сапоги. Грязь развести давно уже не может, а привычка — осталась. Почиститься, чтоб не стали бранить и не гнали потом обратно во двор, раз слишком барин и вести себя по-божески не умеет. В темном доме снова стало пусто. Но искорки жизни мерцали тут и там: на столе еще лежала постеленная красная скатерть, на стенах висели кривые бумажные снежинки, на холодильнике появились несколько новых рисунков. — Другая тут пташка теперь хозяйничает. Не ты. — Пусть хозяйничает. Мне сейчас гнездо без надобности, а ему ой как пригодится. Ты лучше гляди-ка сюда. Ворона будто с тебя рисовали. Морда острая, глаза хитрые, клюв во всю морду, а надменный какой! Сибирский граф. — Лишь бы поглумиться тебе! Нашенская порода, куда денешься. Ума не приложу, чем тебе не любо? Красиво балунья нарисовала, с любовью и почтением к батюшке. Он, знамо дело, глупый пока, ну да наберется еще уму-разуму. — Не глупее тебя. И для рода старается. Чадушек наплодил, закрома пополнил, нужные знакомства свел. Приумножил все, что ты заложил. И то верно. Семья в надежных руках. Неторопливый обход по кухне закончился у буфета с самыми ценными осколками давно прожитой жизни. Пальцы прошли сквозь стекло и дотронулись до пистолета. Раньше не расставался с ним, защита был, а теперь — экспонат и игрушка. Впрочем, оно и к лучшему. Пусть подольше длятся мирные времена, достаточно с правнука и той короткой войны. — Смотри-ка, дитятко книжку твою умыкнул. А впрочем, ты тоже никогда не гнушался брать то, что не твое. — Не мою, ты Саше ее дарил. Да пусть читает. И он извинился, когда забирал. Ты ж за кепку свою и ремень на него не серчаешь? — С чего серчать? Мне без надобности. Пущай носит, если приглянулись. Авось, когда защитит да выручит. Только уж больно все ему пока большое. Смотрел на него и все не верил — неужто и наш Сашка был такой крохотный мальчонка? — И еще крохотнее был. Меньше пропадал бы на заводе да в конторе, запомнил бы. Да не хмурься, я не попрекаю. Тоскую я по нему, барин. Благо, ты есть — иначе не знаю, как бы маялся тут один. Потому и не ушел, когда мог — разрешил себя привязать. Да и как бросить? Мало им годков отвели, а сколько из тех годков вместе провели? Хоть теперь, хоть так рядом понебыть. Еще бы дом вернуть в тогда, их времена. Сейчас здесь все было непривычное, обжитое другой семьей. Стоял аромат недавно приготовленной еды, пахло детскими запахами и их родителями. В печке осталась зола, на плите — пятно сбежавшего молока. Невыключенное радио негромко играло странную музыку. Раньше здесь ставили пластинки, а громче всего пахло омегой, хозяином дома — розой и можжевельником. В печи томились супы да каши, а пустынный нынче двор топтали куры, гуси и две задиристые козы. Наверху, на чердаке, сушились травы и настаивались на спирту корни, листья, кора. Лекарства и яды, подписанные аккуратным округлым почерком. …на полу лежали домотканые половики, которые приходилось по зиме выбивать, ступени лестницы лоснились от масла и воска, а в спальне скрипел матрас с железными пружинами. Махонький, вдвоем еле уместишься. Но уж как-то справлялись. — Что по дому бродишь, как неприкаянный? Угомонись. И раньше нечего шастать было! Только дитятко зря напугал. — Да кто ж пугал? Я приглядывал, остановить пытался. Дурное дитятко, ишь, лыжи навострил! Думал уж, придется до самой поляны провожать-стеречь. Первым же шагом, балда, чуть не убился. И как с гуся вода, не испугался, не захотел воротиться. — Сам говоришь, твоя порода. Прыти больше, чем ума! Как такого не стеречь. Впрочем, чем нам иначе заниматься, а, барин? Только так помочь и можем. — Должны ли, пташка? Вмешиваемся, чай. Вдруг правильнее на покой и пусть живут, как живется? — Когда это ты покой полюбил? Нет уж, чего удумал! Дитятко, кстати, такое шебутное не в меня. И остальные чадушки тоже. Трясогузка эта желтенькая тоже не виноват, он спокойный птенчик, тихий да осторожный. А выводок весь вон какой. Препираться не хотелось. Все равно ведь переспорит: всегда знал, как сказать да что ответить. И хорошо. Сколько раз острый язык выручал, когда его пташка один остался — без защиты и поддержки. И ведь сколько лет выдюжил. За сыном, внуком, правнуком приглядел. Помог сберечь род, частью которого стал. — Весь выводок теперь здесь, смотри. Хорошая фотокарточка вышла. И даже мы с тобой с краешку влезли. — Влезли. Я тебе сразу сказал, можно, не напугаем. Птенчик знает все, упрямится, но знает. Недаром фотографии нам оставил. Мне, про тебя вряд ли догадывается. — Мог бы и сказать. — Зачем? Ты только мой, барин, пусть хотя бы сейчас так будет. Да и лишнее ему было бы, и без того пытается не верить. Мое умение — от Бога, и не моя вина, только разве объяснишь? Особенно теперь. — А дитятко как обучать собираешься? Вдруг нашалит за тридевять земель, как исправлять будешь? — Без меня не нашалит, мал слишком. С ерундой они справятся, ты же видел сегодня: быстро сообразил, все правильно сделал. Когда же повзрослеет дитятко… его сюда ноги сами приведут. Там и разберемся. Верно, наперед не стоит беспокоиться. В дом вернутся все, еще не раз. Спасибо, за столько лет научился чуть-чуть заглядывать в грядущее: не о чем пока волноваться. Настало время отдохнуть. До настоящей новогодней ночи еще долго. Не посреди зимы нужно встречать новый цикл, а по весне, когда природа просыпается. Славно, если правнук сдержит слово и приедет отпраздновать свое рождение. Не просто ведь так он пришел в мир ровно в дни, когда тьма умирает, и землей снова начинает править свет. Сколько пташка тогда переживал из-за этого, как сердился, что еще и именем тяжелым назвали. Боялся, что не справится младенчик с ношей. И зря. Барин — это же не про мягкие перины и праздную жизнь, а про поколения крови воинов, выживших, несмотря ни на что. Вот и младенчик справился. Славное все-таки вышло Рождество. Семью повидали, счастьем надышались, повеселились, с праправнуком почти познакомились. Пора на покой. И дерзкую пташку надо угомонить. Вона как побледнел и истончился от напряжения. Но ничего, ничего. Пока стоит дом, никуда они не пропадут. Понадобится, и за порог шагнут. Путешествие в прошлый раз далось тяжело, трудно было так надолго покидать родную землю: не понравилось топтать сухой жаркий песок и бродить среди гор. Но зато не подвел пташку, помог защитить правнука. Вместе уберегли. — Все. Чувствуешь? Улетели они. И нам пора угомониться. Пойдем, Хозяин Леса. Спою тебе песенку для сладких снов. — Да уж не я теперь Хозяин Леса... но пошли, пошли. Отчего не послушать твоих песенок? Лестница скрипнула под шагами, которых не было, на окне в спальне шевельнулась занавеска. Дом затих — в ожидании, пока его снова наполнят жизнью.