kool-aid drinker

19 апреля 1995 года       Сегодняшний день мне не нравится так же, как и предыдущие. Ну, понимаете, все тусклое... Чужое какое-то. Город этот... Скривиться хочется. Не люблю это все. Куча неизвестных рож, пыль, сырость, духотища. В общем-то, за два года можно было бы и попривыкнуть, но что-то не получается, как вы уже заметили. И дневник ваш тупой меня тоже бесит.       Утро началось как обычно. Тишина, молитва, завтрак, автобус, шум, урок биологии. Я даже внимательно слушал сегодня, а не просто водил ручкой на полях, вырисовывая единорогов. Вы знали, что условный рефлекс — это индивидуальная реакция, приобретенная в течение жизни путем научения, в отличие от безусловного рефлекса? Хотя, кого я спрашиваю. Вы-то знаете. Он вырабатывается при определённых условиях: совпадении во времени безусловного раздражителя и нейтрального стимула, в результате чего реакция появляется через время на предъявление лишь нейтрального стимула. Теперь еще сложнее отрицать, что звонки в школе придуманы, чтобы вырабатывать у школьников повышение уровня дофамина на контрасте с его понижением во время урока. Человеческий мозг действительно устроен сложно и интересно, и просто поразительно, как легко на него могут повлиять всякие, казалось бы, мелочи. Забавно, но в этом мы ни капли не отличаемся от животных. Мы также подвержены рефлексам, которые нам могут навязать даже против нашего желания. Сомневаюсь, что собака Павлова мечтала о реакции на звонок.       Вообще, у меня, наверное, много рефлексов. Я задумался, и дальше слова учителя текли уже мимо моих ушей. Расскажу, наверное, о чем я размышлял. Я часто отзываюсь на имя Майки и на фамилию Уэй. Это рефлекс. Я дергаюсь, когда эти слова вместе произносят родители. А еще я дергаю правой рукой, когда слышу уведомление из компьютера. Фу, что вы подумали? Я просто люблю отвечать на сообщения.       Был у меня еще один рефлекс – кривить лицо, когда я слышал противный голос слева от себя. – Эй, Майк, как я выгляжу сегодня? – она накрутила свои лохмы на палец и скривила свою морду так, будто это чудище пыталось со мной флиртовать. Я поморщился и отвернулся, проклиная тот день, когда преподавательница усадила эту недалекую рядом со мной.       Она как будто тупела с каждым днем. С женщинами я все еще практически не общался, если вы до сих пор не поняли. Да и вообще, если быть совсем искренним, я был скорее другом нашего нового компьютера, чем реальных людей (что уж говорить о девочках). Но друзья у меня были. Заслуга эта, правда, мне не принадлежала: в первую очередь все мои приятели были друзьями моего старшего брата Джерарда. Сначала я познакомился с Рэем, его одноклассником. Это было клëво. Ну, думаю, тебе в любом случае будет клëво, когда тебе шестнадцать, а ты тусуешься с ребятами постарше. Скорее всего, этим и руководствовался пятнадцатилетний Фрэнк, когда втесался в нашу компанию. Исключением был Пит: он прилип ко мне сам. Даже не знаю, как его вам описать. Если бы он был в команде злодеев, он был бы глуповатым дружком главного негодяя, который сдает все его планы, просто потому что он глуповат.       У меня вообще есть странная привычка раздавать всем роли. Например, Джерард – лидер. Он самый умный из нас всех, а значит лидер. Фрэнк самый честный, значит, он – сердце группы. Рэй – гений. Серый кардинал. А я... Да какая разница, да? Это же условности.       Мы репетировали в гараже Фрэнка. Его родители работали в органах и часто уезжали в командировки, так что дом был в нашем распоряжении. Но мы, решив, что являемся начинающими звездами из захолустья, всегда занимали гараж. Это была обычная бетонная пристройка с затхлым запахом, парой розеток и диваном, занявшим почетное место в центре бетонной коробки. По крайней мере, это та площадь, которую занимали мы: остальная часть помещения была завешана шторой, закрывающей, скорее всего, хлам и какие-нибудь заготовки. В основном мы играли одни и те же песни, поскольку новые учить было долго, да и вообще, каждая репетиция заканчивалась одинаково.       Пьянкой. Ну, как и эта. Я не пил: слишком уж не нравилась мне перспектива сидеть без ужина после трагичного раскрытия от мамы, как это обычно делал Джерард. Я же был примерным ребенком, да и с нашими родителями непослушание – это роскошь. Джи всегда был свободолюбивым и вообще не мог себе позволить мысль, что он будет кого-то слушать. Единственное, в чем он был согласен, так это с необходимостью воскресных служб, и то, как мне казалось, даже здесь привирал.       Как только солнце пропало за горизонтом, Айеро клюнул носом в стакан, где несколько минут назад находилось его пиво. Джерард поспешно взял подростка за воротник кофты, задержав его в воздухе. Фрэнка стошнило в его же пустой стакан. В этот же момент телефонная трубка, висящая на голой бетонной стене, требовательно зазвенела. Рэй подошел к телефону, видя, что временный хозяин дома явно не в состоянии не то что говорить, но и подняться со старенького дивана. Лицо Торо бледнело с каждой секундой разговора, он выглядел так, будто его только что призвали на небесный суд. Он подозвал к себе Джерарда, и тот одним движением руки указал мне, что теперь я должен был сменить его на посту и поддержать нетрезвого Фрэнка Айеро в трудную минуту. Я вздохнул и перехватил воротник подростка, сев рядом, а тот повис, ни капли не возмущаясь своему нелепому положению, даже наоборот, похихикивал, глядя в стакан с уже совсем иным напитком. То ли прощался, то ли здоровался.       Рэй что-то шепнул моему брату, отчего тот обомлел и изобразил на лице такую эмоцию, словно он был удивлен, напуган и сконфужен одновременно. Он сгорбился, засунул руки в карманы и слегка вжал голову в плечи, будто пытаясь спрятаться от информации, которую сейчас преподносил ему Торо. Воздух словно накалился и трещал от напряжения, стоило телефонному разговору окончиться. Их разговор я не слышал, но было совсем нетрудно предположить, что звонок был вовсе не от доставки пиццы. Джерард кивнул и подошел ко мне и Фрэнку. – Бери Пита и иди домой, – он наклонился к моему уху и забрал вялого Айеро из моих рук. Я недоумевал, но вопросов не задавал. Я кивнул головой Вентцу. – Пошли. – Как? Мы уже уходим?! – его словно ужалили в причинное место. Пит, явно нетрезвый, подскочил и развел руками, – Но мы только начали! – У-хо-дим, – повторил я и поддел рукой ворота гаража, подтягивая такие же раздражающие и упрямые, как Пит, створки вверх. Он все же прошел следом за мной. Я не оборачивался, просто шел, но знал, что за мной он не идет: шагов слышно не было.       Через пару минут одноклассник меня догнал. Я сделал глубокий вдох. Сейчас он начнет тараторить: точно подслушивал. – Знаешь, что? – ...Что? – У Фрэнка родители погибли, – выдал он так, будто это был скорее интересный заголовок, чем настоящая трагедия. Нахмурившись, я кивнул, воспринимая информацию. Я практически ничего не знал об этих людях, кроме того, что они часто уезжали. На этот раз их командировка стала последней. Фрэнка мне было искренне жаль. Я представил его сейчас там: он, скорее всего, сидел, пьяный и невменяемый, глупо хихикал и пялился в стакан, куда его вырвало несколько минут назад. Его святое неведение делало ситуацию еще более горькой. Мое собственное воображение играло со мной злую шутку, когда я пытался представить такого жалкого и маленького Фрэнка Айеро с его такой огромной проблемой. – Ага, – коротко ответил я, будто я сам пытался выбросить себя из разговора и променять друга на собственные мысли. Я бы предпочел подумать о чем-нибудь своем, но, кажется, Пит знал больше, чем уже сказал. Я внезапно передумал, – И ты знаешь, как? – Да! – слишком уж взбудораженно отреагировал Вентц, обрадованный тем, что я решил с ним поговорить, – Там какое-то здание подорвали и их... – Пит руками изобразил взрыв и надул щеки, после чего резко их сдул, имитируя хлопок, – И они погибли.       Я замолчал. Что говорят в таких ситуациях? – Мне жаль.       Не совсем подходит. Но я уже говорил, что Пит умом не блещет: он качнул головой. – Я устал, пойдем домой, – махнул рукой я, и он, к моему удивлению, больше не говорил.       Дальше мы шли в тишине. Погода была располагающей к прогулкам, но отчего-то мне была противна моя компания. Пьяный Вентц, придерживаясь за мое предплечье, плелся рядом, покачиваясь на ветру, как осенний лист, с трудом держащийся за ветку. Наконец дойдя до нашей улицы, мы разошлись.       Остаток вечера я провел один на один со своими размышлениями. Родители даже не спросили, где мой старший брат: явно мысленно поставили отметку о том, чтобы наказать его позже. Съев нечто наподобие ужина, я вошел в холодную комнату, помолился и рухнул в постель, даже не помывшись. Я смотрел в потолок и думал.       Мне часто говорили, что мир жесток. Это они имели в виду? Я почему-то так не думаю. Разве такая жестокость на вкус? Жестокость и есть мир. А мир – это грязь. И все мы в этой грязи. Вот твой забор, вот твой свинарник, и все вокруг – свиньи в грязи. Нужна ли тебе эта грязь? Хочешь ли ты дружить со свиньями? Ты выберешь их отмыть или же порубить на котлеты?       С тяжелыми мыслями, я уснул. 20 апреля 1995 года       Утро было таким же, как вчера, только тяжелее. В горле стоял ком предыдущего дня, тянущий меня куда-то ко дну, словно демоны бесновались у себя в аду и звали к себе заблудшие души. Город все больше отталкивал меня, отчего желтый школьный автобус сегодня казался мне вовсе не желтым, а блевотным. Меня чуть ли не стошнило, когда я из него вышел. Все вокруг казалось злым и страшным, будто весь мир испортился вчера, у него истек срок годности и пользоваться им больше было нельзя. Хотелось залезть обратно в свой компьютер, провести пару часов на форумах, разгрузиться. В цифровом формате мир сейчас казался мне гораздо добрее и ярче, чем тошнотворные цвета моих реалий. Меня ждал урок психологии.       Но я его не ждал. Впрочем, это не было бесполезным. Я в очередной раз убедился, что люди очень внушаемы, даже слишком. Вы когда-нибудь слышали об эксперименте «Карие глаза/Голубые глаза»? Хотя, опять же, вы точно слышали. Все равно поделюсь. Учительница поделила класс на кареглазых и голубоглазых и сказала, что кареглазые намного лучше, чем повысила их статус и понизила статус других, что отразилось на поведении обеих групп, а после, на следующий день, она сказала детям, что ошиблась, и ситуация сменилась на обратную. То есть, группы учеников начали вести себя наоборот. Понимаете? Дискриминация работает очень легко, и вовсе не сама по себе. Она провоцируется внешними раздражителями. То есть, пока кто-то что-то не скажет, никто не будет находиться в унижении.       Когда пришло время обеда, я с досадой отметил, что я забыл взять еду из дома. Пришлось идти в школьную столовую – хуже места я еще не встречал, честно говоря. С лицом, полным неудовольствия, я сел за стол в углу, подальше ото всех, и начал есть. Рядом со мной уселся взявшийся из ниоткуда Пит. – Фу, что ты ешь? – промямлил он, вгрызаясь в бургер, который, скорее всего, лежал на полке со вчерашнего дня, – Это что, перловка? – Перловка. – Ты служил в армии и отучиться не можешь? Что за мазохизм! – Вентц засмеялся, нечаянно поперхнувшись этим же несчастным бургером. Я скривился, подавив смешок.       Надолго я с этим недоумком не задержался. Уже через 3 минуты я торопился в компьютерный класс, надеясь потратить оставшееся время обеденного перерыва на любимый форум. Немного эскапизма посреди школьного дня никому не помешает, верно?       Не помешает. Это действительно облегчило задачу «Пережить школьный день», потому что из злосчастного здания я вышел даже не такой подавленный, каким был утром. Тем не менее, мысли вернулись к Фрэнку. Стоило его навестить, ведь он сейчас в самом уязвимом своем состоянии. Наверное, ему сейчас нужно было собирать вещи, ведь он должен был отправиться в детский дом. Когда я подошел к дому, я поднял ворота гаража ногой, решив не слишком шуметь: ситуация была крайне деликатной, и почему-то я сделал вывод, что пробраться в дом таким образом будет лучшей идеей. Я хмыкнул. Вот только что я размышлял о хрупком состоянии друга, а теперь прокрадываюсь в его жилище.       На нашем месте было пусто, даже на диване лежала вчерашняя пыль, но за занавеской была слышна какая-то возня. Я насторожился. Перекрестившись, я коснулся шероховатого материала и резко отдернул ткань в сторону.       За занавеской в углу гаража стоял серый от пыли старенький байк, бетонные стены были покрыты плакатами, которые развесил сам Фрэнк, явно убежденный в том, что он не кто иной, как настоящая рок-звезда, а прямо под постерами, на исцарапанном комоде не первой свежести стояло несколько икон и церковная свечка. На лакированном покрытии комода виднелись несколько восковых пятен, словно тот, кто зажигал их, едва ли мог ловко это сделать. Прямо возле этого комода на коленях стояла бабушка. – Что за...       Сразу после моей недоуменной реплики последовали быстрые шаги откуда-то из дома, а потом дверь широко распахнулась и появился Джерард. Он показал пальцем на губы и кивнул головой внутрь дома. Я послушался. – Его никуда не забирают, – сразу пояснил он, – Это его бабушка. Он остается на ее попечении. – А она вообще в себе? – я неуверенно оглянулся на дверь. Я действительно не был уверен в том, что эта бабка в здравом рассудке. – Успокойся. Я останусь с ним.       Я прошел в гостиную, кивнув. Там, на диване, сидел Фрэнк и безвольно смотрел в телевизор, словно не совсем осознавал, что происходит. Я никогда его таким не видел, говоря честно: на лице Айеро всегда целый спектр эмоций, мне иногда даже становилось страшно от того, что он испытывал столько эмоций одновременно. Сейчас же на его лице не было ни одной.       Джерард покачал головой и подтолкнул меня к выходу. – Не думаю, что с ним стоит говорить сегодня. Иди домой, хорошо? – прошептал он и погладил меня по плечу. Как по-особенному тепло. Он словно весь обмяк от страданий Фрэнка, будто это были его собственные. Я никогда и не спорил, но сейчас этого делать особенно не хотелось. Я кивнул и покинул дом погибшей семьи Айеро.       Вечер закончился так же, как и вчерашний. 21 апреля 1995 года       Утро началось иначе. Меня разбудил Джерард, долго тряс меня за плечи, до тех пор, пока я не проснулся. Я не мог разлепить глаза, но первое, что я увидел, это бледное лицо брата и его красные глаза. – Где Фрэнк?! Фрэнк! Он пропал, Майки! Фрэнк пропал!