Моя

«Мы ещё создаёмся, подобно рунам,

Выходящим с ладоней седых богов.

Мы кармин и охра, багряный, бурый

В очертаниях леса и облаков»

С. Лавреньтьева

С той первой ночи в одной кровати Динка часто приходила к Свете, осторожно спрашивала: «Можно?» — и быстро ныряла под одеяло, пока Света не передумала. Та всегда отвечала, что можно, двигалась к стенке, освобождая место с края, отворачивалась спиной и замирала в ожидании Динкиных объятий. Динка обнимала крепко, притягивала ближе и, кажется, переставала дышать. В ушах звучали бабушкины слова: «Ты влюбилась, Динуль». И Динка молча, про себя, соглашалась — влюбилась, влюбилась! И так, с улыбкой, крепко засыпала до самого утра. Утром тоже часто улыбалась своим мыслям о Свете, и Галина смотрела на неё удивлённо, не понимая, что с ней происходит. — Что ты, как блаженная, улыбаешься? Ай, умом тронулась? — Тронулась, — смиренно соглашалась Динка и, одевшись, выбегала из дома. В сарае подносила под нос Герде спрятанные в руке кусочки лепёшки и шептала на ухо: — Я влюбилась, Герда! Я влюбилась в Свету! — Динка знала, что лосихе спокойно можно доверить любые секреты, она никому не расскажет. — Динка, Динечка, — часто выстанывала во сне Света и прижималась горячими губами к Динкиным лопаткам. Динка просыпалась мгновенно, тело немедленно откликалось, горело и плавилось, низ наливался тяжестью, а лицо пылало лихорадочным огнем, который Динка пыталась остудить прохладной водой из рукомойника. Но это мало помогало, и тогда Динка выскакивала на улицу прямо в одной рубахе, хватала пригоршнями снег и терла им лицо. Охолонув, возвращалась в свою постель. Не могла же она, такая ледяная, нырнуть к Свете под бок. Та бы немедленно проснулась, и пришлось объясняться, а этого Динке совсем не хотелось. Она свято хранила свою тайну, доверяя её лишь Герде. Только когда чувствовала, что Света спит достаточно крепко, возвращалась в её постель, касалась губами плеча и беззвучно шептала: «Люблю, люблю». Света, конечно же, замечала в Динке перемены, но ни на чём не настаивала, как и обещала тогда в бане. Она осторожно и терпеливо приручала к себе Динку, как маленького дикого лесного зверька, любовью, нежностью и лаской, которая всегда была мимолётной, словно нечаянной. *** Весна в лесу наступала неспешно. Днём яркое солнце поднималось с каждым днём всё выше, отражалось от ещё белоснежных сугробов и слепило глаза. Света часто сидела на скамеечке возле дома, подставляя бледное личико тёплым лучам, счастливо щурилась, нежась на солнышке в ожидании Дининого возвращения. С собой на охоту Динка Свету не брала, да девушка и сама бы не пошла, не смогла бы видеть, как убивают животных. — Это для тебя они милые зверушки, а для меня, считай, выросшей в лесу, это добыча, еда. И охота — не развлечение, а способ прокормиться и выжить, — часто говорила Динка. — Получается, зря ты меня учила стрелять из лука? Да я и сама не знаю, зачем просила научить. В живое существо всё равно никогда не смогу выстрелить, — вздыхала Света. — Ничего не зря! В жизни всякое может пригодиться. Мало ли какие лихие люди повстречаются и ты сможешь за себя постоять. — Ты что, Динечка! На человека, какой бы он ни был, вообще никогда не смогу оружие направить. Уже очень хотелось тепла и зелёной травы. Динка представляла, как она покажет Свете все местные красоты: родник, озеро, как сходят на пасеки, которые несколько лет назад соорудила Галина, совершенно случайно обнаружив в лесу пчелиный рой. Динка там могла сидеть часами и наблюдать за слаженной жизнью и работой теперь уже нескольких ульев. Снег ещё лежал толстым слоем, особенно в низинах и густом ельнике. Но воздух уже изменился, он пах свежестью. Не морозом, как зимой, не пряными травами и цветами, как летом, не мокрой опавшей листвой, как осенью, а неповторимой свежестью, которая присуща только весне. Дверь скрипнула, и на пороге показалась Нина. Света подвинулась, освобождая на лавке место для бабушки. — Другая здесь весна, да, Светуль? Не то, что в городе, — спрашивает Нина. Она знает, что девушка сидит рядом. Для этого ей не нужно видеть, она чувствует. — Другая, — соглашается Света. — Неспешная она здесь. — Твоя правда! В городе глазом не успеешь моргнуть, как ручьи побежали, а там и весь снег сошёл. Только первоцветы распустились, глядь, а уж яблони отцвели. Или мы просто торопливо жили в городах, что ничего не замечали за повседневной суетой? Здесь же время иначе течёт. Лес не спешит, словно наслаждается каждым днём, каждым лучиком солнца, каждым новым звуком. Оттого и весна кажется настоящей и первозданной, такой, как была сотни лет назад, и надеюсь, что ещё очень долго будет такой. — А что дальше, бабушка?— Света плохо представляла будущее. Да и каким оно может быть, если каждый день похож на предыдущий, с небольшими различиями? — А дальше, деточка, жить. Просто жить. Я думаю, когда меня не станет, вам нужно втроём перебираться к людям. Да не в деревню, а искать город. Лишь там можно будет не выживать, а жить. Запасы когда-нибудь иссякнут, а пополнить их неоткуда, — Нина обняла Свету, и так они просидели ещё какое-то время. — Пойдёмте в дом, что-нибудь поесть приготовим, скоро Галина с Дианой вернутся, — Света помогла Нине подняться, и они вернулись в дом хлопотать по хозяйству. *** День, когда Динка первый раз её поцеловала, Света будет помнить всегда, до самого своего последнего денёчка и вздоха. Была середина апреля. Света прогуливалась по лесу, не отходя далеко от дома, и вдруг на проталине под большой раскидистой берёзой среди тёмной влажной земли и прошлогодней листвы увидела робкие белые лепестки. Это были подснежники. Всего несколько. Тоненькие стебельки, сделанные словно из тончайшего фарфора, держали на себе белоснежные колокольчики, блестящие от талой воды. Света замерла, боясь пошевелиться, словно цветы могли исчезнуть, как видение из сна. Потом присела на корточки, осторожно отгребла остатки рыхлого снега и листвы и сорвала три цветка. Не для себя, она знала, кому их подарит. Света безошибочно нашла Динку у Герды. Сначала слушала под дверью сарая, но слов разобрать не могла: слишком тихо и неразборчиво Динка что-то говорила лосихе. Света обрадовалась, что Динка именно здесь, а не в доме. Потому что такие подарки нужно дарить наедине, вдалеке от посторонних глаз. Света прислушалась снова, услышала ласковые слова, которые Динка говорила лосихе, потом осторожно приоткрыла дверь и зашла внутрь. Динка вздрогнула и отвела левую руку за спину, явно что-то пряча в ней. — Что там у тебя? — интересуется Света. — Секрет, — краснея, отвечает Динка, — но он для тебя. — И протягивает букетик подснежников, нежный, тоненький, красивый, как сама Света. А Света протягивает Динке свой. — Я сорвала их для тебя. Они обмениваются букетиками и улыбаются, нюхают цветы; нежный аромат кружит голову. Или вовсе не цветочный аромат так действует на девушек, а близость друг друга. — Света…, — Динка подходит ещё ближе, а Света отступает назад, пока её спина не касается стены. И отступать дальше некуда, да и незачем. Разве не этого она хотела столько времени, разве не об этом мечтала? А сейчас вдруг пугается. Страх сковывает тело и спазмирует горло, становится тяжело дышать. Динка осторожно касается Светиной щеки, медленно поглаживает кончиками пальцев, обводит линию подбородка и губ. Нервно сглатывает, пальцы заметно дрожат. Потом нежно касается губами щеки, уголка губ, скользит по ним своими — медленно и нежно. Света не отвечает, стоит, не шелохнувшись, и лишь во все глаза смотрит на подрагивающие Динкины ресницы. — Поцелуй меня, — шепчет Динка, — я прошу тебя. Дважды повторять не нужно, столько дней ждала! Света мягко накрывает Динкины губы своими и целует требовательно и глубоко. Динка тихо охает, пытается отвечать, пока неумело, больше по наитию. Она ведь ни с кем и никогда не целовалась. У неё это первый поцелуй. Самый первый, горячий и сводящий с ума. Ноги подкашиваются, голова идёт кругом. Внутри горячо, дыхание жаркое, объятия крепкие, в ушах — сводящий с ума Светин шёпот: — Динечка! Так тяжело оторваться друг от друга! Но нужно возвращаться домой, ещё не хватало, чтобы Галина направилась на поиски и увидела их здесь. Теперь это их маленькая тайна. Тайна двоих, ну ещё Герды, но она не в счет, точно никому ничего не расскажет. Обе не знают, как дожить до ночи. Потому что тогда совсем близко, рядом и можно целоваться, сколько захочешь, никто к ним не зайдёт и не увидит. *** Динка, уже не спрашиваясь, ныряет под одеяло Светы и немедленно припадает к её губам. Обжигает горячим дыханием и нетерпеливыми касаниями. Гладит плечи и всё, что попадается под руку. Нащупывает колено и медленно ведёт вверх по бедру, отчего Света замирает, а потом шумно выдыхает в Динкино плечо, которое тут же покрывается мурашками. Сладко! Так сладко, что мочи нет молчать, и сдавленный стон срывается со Светиных губ. Рука движется выше, и трепетные Динкины пальцы невесомо касаются живота, гладят, скользят выше, проходятся по ложбинке между грудей, и, наконец, ладонь накрывает сначала одну грудь, потом другую. Пальцы нащупываю соски и сначала нежно, потом более настойчиво их гладят. Но этого Динке настолько мало, что она почти со звериным рыком задирает подол Светиной рубахи и припадает губами к груди. Целует, поочерёдно посасывает соски, лижет, цепляет зубами, вызывая у Светы дрожь во всём теле и стоны, которые она пытается заглушить одеялом. До рези у обеих скручивает низ живота и в испуге девушке отшатываются друг от друга. Лежат, взявшись за руки, пытаются прийти в себя, успокоить дыхание и остудить то, что разгорается внутри. Динка гладит Свету по волосам и тихонько шепчет: — Хорошая, моя хорошая! Моя! — Твоя, Динечка! — тоже шепчет ей в ответ Света. *** — Ну, куда вот ты её тащишь с собой? Какая она тебе помощница в этом? Посмотри на неё — ручки-веточки, кожа прозрачная, каждая жилка вон видна, синеет, — почти причитает Галина, пытаясь отговорить Динку, брать с собой за водой Свету. — Тётя Галя, никто меня не тащит, я сама напросилась, — смеётся Света. — Мне Динка давно уже обещала родник показать. — Я не стану бидон брать, возьму пока две канистры. Сначала дорогу разведаем, посмотрим, сыро там или уже нормально и тележка проедет, — объясняет Динка. И психует на Галину. И на себя психует. Вот раз ей загорелось, то вынь да положь, чтоб было по-её, ничьи доводы не послушает, всё сделает по-своему. Что за характер?! — Да пускай идут, Галя! Они ж не маленькие уже, соображают, чай, что делают, — как всегда последнее весомое слово за Ниной. И Галя в ответ только бурчит: «Соображают они! Что они соображают? Хуже маленьких!» Света обнимает Галю, звонко чмокает в щёку. Потом обнимает бабушку, шепчет ей на ухо: «Спасибо, бабулечка!» Быстро одевается и выпархивает из дома следом за Динкой. — Не держи их, Галя! Весна же! Засиделись за зиму, пусть лётают! Эх, молодость, — вздыхает Нина, видимо, вспомнив что-то из своего прошлого. — Твоя правда, Нина, пусть. Да только за Свету боюсь, слабенькая она. Топко там ещё, ноги промочит, заболеет, не дай Бог! — Не волнуйся, всё хорошо будет, — говорит Нина, и Галя действительно успокаивается, верит и даже не сомневается. *** Девушки неторопливо шли по тропинке, ведущей вглубь леса. Динка, оживлённая и полная предвкушения, то и дело оборачивалась: — Сейчас увидишь, Свет, это особенное место! Я его ещё в детстве нашла. Долго никому не рассказывала, убегала тайком, подолгу сидела под сосной и слушала, как журчит вода. Света улыбалась, слушая Динку: такой воодушевлённой и говорливой она её никогда не видела: — Так вкусно рассказываешь, что я уже вся в нетерпении! Лес поредел и как-то вдруг резко закончился. Впереди был обрыв с растущими по краю огромными старыми раскидистыми соснами. Несколько из них были наклонены вперёд, словно готовые нырнуть в глубину обрыва. Но неведомая сила удерживала их в земле, не давая соскользнуть вниз, тем самым закончив свою жизнь. Наконец Динка остановилась у пологого склона, поросшего мхом. Метра на два вниз, среди камней и прошлогодней травы, пробивался родник — прозрачные струи воды сочились из-под камней, покрывающих склон, образуя небольшой ручеёк. — Вот он, — с гордостью произнесла Динка. — Самый чистый и вкусный родник во всём лесу. Там дальше есть ещё несколько, но те совсем не такие. Маленькие, и вода в них другая. Она опустилась на колени у родника, аккуратно зачерпнула студёной воды в ладони — та заиграла на солнце, прозрачная, будто хрусталь. — Попробуй, — Динка протянула руки к Свете. — Только осторожно, вода ледяная! Света наклонилась, поднесла ладони ко рту и сделала глоток. — Какая вкусная! И правда, совсем другая, не такая, как в городе. Будто живая вода из сказки. Динка рассмеялась, тоже зачерпнула воды и с наслаждением выпила. — Я же говорила! Девушки присели на тележку, замерли на мгновение, слушая, как тихо журчит родник, как где-то вдалеке перекликаются птицы, как шелестят на ветру первые листочки на деревьях. — Спасибо, что показала мне это место, — тихо сказала Света, глядя на родник. — Я ещё столько всего тебе покажу! Дай только лето наступит! На пасеку сходим, пчёлы такие умные! Я люблю наблюдать за ними. А ещё в другой стороне от дома есть озеро. Знаешь, какая там чистая вода? Каждый камешек на дне видно! — Ничего этого я пока не знаю, но верю тебе на слово! И ты же мне всё это покажешь? — Обязательно, Светуль! А потом они снова целовались. Жадно и долго. До распухших губ. И Динка не могла насмотреться, глядя на Свету. — Какая ты красивая и тонкая, Света! Словно хрупкая тростиночка. И такая…, — Динка не могла найти правильных и нужных слов, чтобы выразить всю свою любовь и восхищение. — Знаешь, проходя зимой по снежному коридору в баню, я представляла, что это башня, в которой спрятана принцесса, а я — доблестный рыцарь, который её охраняет, — Динка замолчала, смущённо улыбнулась и продолжила, — а потом эта принцесса появилась в нашем доме в реальности. Мечты, оказывается, сбываются. Ты понимаешь меня? — Я понимаю, Динечка, — Света взяла Динкины ладони в свои и поднесла их к губам, целуя каждый пальчик на Динкиных руках. — Я очень тебя люблю, Динечка! И чтобы ни случилось, я всегда буду только твоя. Знай это! — А я твоя!