My Mistakes Were Made For You

Тёмно-зелёные и ярко-бордовые искры кружили затейливыми фигурами, закручивались в восьмёрки и ручейки. Вспышки проносились тут и там, завлекая к себе. Она бы подумала, что слишком долго глядела на рождественскую ёлку, и её глаза расфокусировались, вызвав мутные картинки, но вспышки были слишком чёткими для такого объяснения, а сфокусироваться никак не получалось. Она попыталась подумать хоть что-нибудь, ощутить руку, хотя бы одну. Но всё её тело словно исчезло, и осталось только сознание, наполненное яркими вспышками. Она попыталась что-то сказать, но не проронила ни звука. Как только она была готова испугаться, вспышки рассеялись, и она оказалась в ярко-белом пространстве. — Мисс Грейнджер, вот так встреча, — раздался сзади смутно знакомый голос, на который Гермиона тут же обернулась, увидев перед собой приближающуюся фигуру в длинной зелёной мантии, с белой бородой, кончик которой терялся где-то в ногах. — Профессор Дамблдор? — теперь она могла говорить, и голос её был спокойнее, чем она сама. — Где мы? Директор озадаченно посмотрел по сторонам, словно это не волновало его, пока она не задала вопроса. Светлые глаза с любопытством уставились на неё поверх очков-половинок. — Боюсь, мисс Грейнджер, это вы привели нас в это место. Намеренно ли, или нарочно?Полагаю, из нас двоих ответ сможете дать только вы. Напрягшись, Гермиона попыталась вспомнить, где она была до того, как оказалась в этом странном месте. Теперь она видела, что это была комната, довольно ограниченная. Комната с чистыми белыми стенами, белыми оконными рамами и белой пустотой за ними. Это осознание почему-то успокоило её. — Что вы видели, прежде чем оказались здесь? — спросил Дамблдор. — Бордовые и зелёные вспышки, а потом это место, — ответила Гермиона. — Неужели вас принёс сюда канун Рождества? — ухмыльнулся директор. — Дам вам всего одну зацепку: даже если вы не помните ничего, по странной причине именно я оказался тем, кого вы здесь увидели. Глаза Гермионы округлились. — Директор, вы… вы… Как бы грубо не было сообщать, но, к сожалению, вы мертвы! Дамблдор улыбнулся, словно старик, которому напомнили о том, что он снова забыл снять кастрюлю с плиты. — Значит ли это, что я… мертва тоже? — О-о-о, не думаю, — категорично помотал головой Дамблдор. — Сомневаюсь, что в этом случае мне была бы оказана такая честь. — Тогда, где я? Почему это всё происходит? Дамблдор отошёл от неё на несколько шагов, и Гермиона испугалась, что теперь он пропадёт в белой пустоте, но внезапный щелчок пальцев директора отчего-то подкосил её ноги, но вместо твёрдого белого пола она упала на что-то мягкое, оказавшееся белым креслом-мешком. Подняв глаза на директора, она обнаружила, что он сидит в красивом кожаном кресле того же цвета. В голове начали всплывать мутные образы, будто она никогда их и не забывала. — Да, это было Рождество, — неуверенно произнесла Гермиона, и Дамблдор уселся в кресле поудобнее, следя за ней внимательным взглядом. — Мы праздновали Рождество на площади Гриммо, потому что миссис и мистер Уизли уехали к тётушке Мюриэль… — Она не была уверена, что это важная деталь, но отчего-то это запомнила. — Было много людей, и мы о чём-то разговаривали. В комнате остались только девушки… Не помню, куда мы отправили парней и зачем. Со мной были Джинни, Луна и Анджелина. Мы разговаривали. Даже спорили, довольно… Заинтересованно. Потом что-то произошло, и я оказалась здесь. Дамблдор задумчиво покачал головой, как если бы Гермиона была пациентом, а ему требовалось бы поставить ей диагноз. — Вы помните, о чём вы спорили, мисс Грейнджер? — по-доброму спросил он. Девушка напряглась. — Я определённо не участвовала в разговоре. Вообще. Это было что-то про любовь, а я не люблю говорить про свои отношения. В смысле… Я не считаю, что любовь — это что-то плохое, очень даже наоборот, но мне сложно делиться чем-то, что касается меня. — Вас что-то беспокоит, моя дорогая мисс Грейнджер? Она огляделась. Теперь, когда комната зафиксировалась и не менялась, она отчего-то расслабилась. А может, дело было в мягком кресле-мешке, которое иделально подпирало её спину и шею, отчего тело казалось почти невесомым. Может, дело было в Дамблдоре. Она всегда считала его самым мудрым волшебником всех времён, пусть и странным, но всегда объективным и справедливым. И ещё непредвзятым. — Все родственники в моей семье: родители, бабушки и дедушки, тёти, имели только одну-единственную симпатию в своей жизни. Всё это подпитывалось детскими сказками, которые читала мама, где героиня влюблялась в любовь, посланную ей судьбой, и они жили вместе долго и счастливо и умирали в один день. Я считала, что так и должно быть. Поймите меня правильно: я ничего не имею против тех, кто встречаются и расстаются, понимая, что не подошли, просто я всю жизнь была уверена, что это не мой путь. Что моя первая любовь окажется единственной. — И каким же на самом деле оказался ваш путь? — спросил Дамблдор. Когда Гермиона посмотрела на него, в его руке оказалась пухлая чашка, от которой вверх поднимался пар. Гермиона тряхнула головой. Прошло какое-то время. Минута, две. — Вы не помните, — произнёс директор, журя, будто она пришла на урок с невыученным домашним заданием. — Быть может, вы помните кого-то, кто привлекал ваше внимание? — У меня не получается вспомнить даже тех, с кем я праздновала Рождество! — Может, кто-нибудь из ваших знакомых? — Гарри? — предположила Гермиона, получив в ответ очень разочарованный взгляд Дамблдора. — Думайте лучше, мисс Грейнджер. — Но. Я. Не. Помню. — Отчеканила она, чувствуя, что начинает терять контроль. — Что это вообще всё значит? Какой абсурд должен был случиться, чтобы я оказалась наедине с директором Хогвартса, ведя светскую беседу на тему того, сколько парней у меня было? Она почувствовала, что её уши алеют, но директор отчего-то стал выглядеть более довольным. — Я не виноват в том, что именно меня вы выбрали в качетстве своего ассистента сегодня. Дело в том, мисс Грейнджер, что вы отчаянно не хотите принимать всего того, что с вами произошло. Любовь — самое великое чувство. Она спасает жизни, даёт силы и лечит. Но она никогда не приходит без причины. Всё, что бы не привело вас к ней, имело свой смысл. Вы должны понять, что это было неотъемлемой частью пути. Уроками, которые были вам необходимы, чтобы обрести не только истинное чувство, но ещё и прийти к самой себе. Гермиона стыдливо подняла глаза. — Я здесь… Чтобы принять своё прошлое? — Именно, — кивнул профессор. — Что-то не даёт вам покоя. Из-за этого вы отмалчиваетесь, разговаривая со своими подругами. И, не сочтите за грубость, вы не можете точно сказать, есть ли в вашей жизни любовь прямо сейчас. — Справедливости ради, я в целом не могу припомнить ровным счётом ничего, что бы хоть как-то касалось моей жизни, — она больше не злилась на профессора, но ей хотелось покончить с этим странным сном — или чем бы это ни было — как можно быстрее. — Вы забыли, мисс Грейнджер, что сейчас Рождество, — Дамблдор хитро улыбнулся, подмигнув через стёклышки очков. — А это время для настоящих чудес. Будет ли чудом для вас вспомнить прошлые кануны Рождества? Вы ещё очень молодая девушка, а Рождество оставляет большой след в наших сердцах. Может, вы сможете отсыскать его в своём? И прежде чем Гермиона успела возразить, размышляя, какой вопрос задать следующим, комната снова начала темнеть, и перед глазами вновь замерцали красно-зелёные искры, сквозь которые прорывались далёкие воспоминания.