Молчаливый конферансье

Он лежал в полной темноте, перебирая в голове обрывки мыслей о Помни, о ссоре, о её глазах в последний миг перед тем, как она стала Конферансье. Рука сама потянулась к внутреннему карману его комбинезона. Там, на ощупь шершавая и тёплая, лежала фотография. Он вытащил её. В темноте можно было лишь угадать очертания, но он видел её ясно: они с Помни, оба с дурацкими улыбками, держат пистолеты, нацеленные на объектив. Это был их последний дуэт, последнее приключение, где всё ещё было… если не хорошо, то хотя бы настоящее.   Вдруг, не извне, а из самой глубины сознания, ударила вспышка. Не боль, не потемнение — ослепительно-белый, режущий свет, заполнивший всё. Он вскрикнул — или ему только показалось? — и мир провалился.   Он очнулся, стоя на коленях на холодном, знакомом полу игровой зоны «Пистолетного Поединка». Воздух вибрировал от навязчивой, весёлой музыки. Он вскочил, дезориентированный. Это было прошлое. Точная копия. И тут до него донёсся голос. Её голос. Но не такой, каким он запомнил — не тихий и робкий, а сдавленный, полный обиды и злости, которую он никогда за ней не замечал. — ДА ЧТО С ТОБОЙ ТАКОЕ?! Сердце Джекса упало. Он знал этот разговор. Он выскочил из-за угла, заваленного яркими ящиками, и увидел их. Себя — прошлого, с каменным лицом и опущенными ушами, и её — Помни, с трясущимися от слёз губами, сжимающую пистолет так, что пальцы белели. — Что ты будешь делать, если я завтра рассеюсь? — выпалила она, и в её голосе звенела вся накопленная боль одиночества в этом цирке.   Прошлый Джекс открыл рот. Тот самый рот, из которого сейчас должны были вылететь слова, что жгли его настоящего каждый день: «Переживу. И скорее всего забуду о тебе».   «НЕТ!»   Мысль превратилась в действие. Он не думал, не планировал. Он просто рванул вперёд с рыком, которого сам от себя не слышал. Прошлый он даже не успел обернуться. Джекс выхватил пистолет из его расслабленной руки, крутанул на пальце и, не целясь, выстрелил ему прямо в грудь.   Раздался не хлопок, а звук, похожий на лопнувший мыльный пузырь. Его двойник из прошлого замер, посмотрел на него с немым удивлением, а затем рассыпался. Не на пиксели, а на облако мелкого, разноцветного конфетти, которое медленно осело на пол.   Джекс тяжело дышал, чувствуя жгучую пульсацию в руке, покрытой чёрной субстанцией. Он обернулся.   Помни стояла, застыв в шоке. Её глаза были расширены до предела, в них читался чистый, неподдельный ужас перед тем, что только что произошло. Перед ним.   Боль сжала его сильнее любой цифровой боли рассеяния. Он упал перед ней на колени, схватил её за плечи, притянул к себе, прижав так сильно, как будто хотел вдавить её обратно в реальность, в память, в жизнь.   — Прости, — хрипел он, слова вырывались клубами пара в прохладном воздухе приключения. — Прости, прости, прости, я не хотел, я никогда этого не хотел, это была ложь, я… Он ждал, что она оттолкнёт его. Заплачет. Испугается ещё больше.   Но вместо этого он почувствовал, как её руки медленно обвили его спину. И услышал тихий голос прямо у уха:   — Я знаю.   Он отпрянул, чтобы посмотреть ей в лицо. На её щеках блестели слёзы, но губы растягивались в улыбку. Той самой, дурацкой улыбкой. А потом её образ задрожал. Яркий костюм с помпонами поплыл, перелился, сменившись на строгое красное пальто Конферансье. Колокольчики материализовались на подоле. На её голове появилась чёрная шляпа.   Он попытался отодвинуться, но она удержала его, её взгляд стал острым, полным боли и ясности. — Слушай, — прошептала она, и её голос был наложением её собственного и того, холодного, что звучал из Конферансье. — Борись за меня. Кейн… он готовит что-то. Большое. Финальное. Я чувствую это, но я не вижу… он блокирует. Я не смогу это остановить. — Её пальцы вцепились в ткань его жилета. — Если не сможешь… избавить его от меня… избавьтесь от меня. Освободитесь. Все.     — Обещай! — в её глазах вспыхнула мольба, чистая и отчаянная. — Обещай, что спасёшь их, если меня уже нельзя будет…   Внезапно её лицо исказилось гримасой боли. Она зажмурилась, тело снова задрожало, пальто Конферансье стало мигать, как плохая голограмма.   — Он… чувствует… просыпается… — её голос стал прерывистым. — Джекс… помни…   Она исчезла. Не растворилась, а будто её вырвали из реальности. Он остался сидеть на коленях среди конфетти и тишины, а потом мир снова пошёл пятнами.   Он вздрогнул и открыл глаза. Потолок его комнаты. Мрак. Липкий от пота комбинезон. И глухой, настойчивый стук в дверь.     Рагата. В её голосе не было обычной усталой терпимости. Была тревога. Он с трудом поднялся с кровати, чёрная субстанция на руке отступила, но не исчезла, будто напуганная вспышкой. Он не стал открывать, просто вышел в коридор, закрыв дверь за спиной. Его вид, должно быть, был ужасен, потому что Рагата на миг смолкла, внимательно его оглядев.   — Пойдём, — коротко бросила она и повела его к себе, не спрашивая согласия.   В её комнате царил редкий порядок. Она указала ему на ящик, сама села на кровать, сложив руки.   — После Лабиринта… я кое-что поняла, — начала она, глядя куда-то мимо него. — Я видела вас всех. И… ещё кое-что. За всеми вами, за всеми нашими отражениями… маячила маленькая тень. Я не могла разглядеть лицо, не могла вспомнить. Но я слышала. Тихий звон. Как колокольчики.   Джекс вздрогнул всем телом, как от удара током. Он вскочил. —Это она! — его голос сорвался. — Это Помни! Маленького роста, в костюме с колокольчиками, ты должна помнить! Рагата покачала головой, и в её глазах было искреннее мучение. —Я не помню, Джекс. Но я чувствую. Как дыру в памяти. Как место, где должно что-то быть, но там пусто. И этот звон… он заполняет эту пустоту. Но не воспоминанием. Ощущением.   В этот момент в дверь постучали. Три быстрых, нервных удара.   Рагата и Джекс переглянулись. Она кивнула. Он молча отошёл в тень, за её спину, пока она открывала дверь.   На пороге, в свете мерцающих огней коридора, стояла Гэнгл. Её лицо было залито слезами, а глаза горели не страхом, а странной, лихорадочной ясностью. — Рагата, я… я не могу молчать, — выпалила она, даже не заходя внутрь. — В Лабиринте… я не просто видела тот тихий уголок. Я… я слышала, как кто-то звонит. Нет, не звонит… плачет. И каждый вздох, каждая слеза… они звучали как самый грустный в мире колокольчик. И… — она замолчала, её взгляд упал на Джекса, выглянувшего из-за спины Рагаты. — И сейчас… у меня в голове… как будто проигрывается эта мелодия. И с ней… всплывает имя. «По… Пом…» Я не могу его выговорить! Но оно есть! За её спиной, из темноты коридора, вышла Зубл. Она не плакала. Она была бледной как полотно, и её руки сжимались в кулаки так, что, казалось, кости вот-вот хрустнут.   — Я тоже слышала. И не только в Лабиринте. Прямо сейчас. У меня в голове. Этот дурацкий, назойливый, жалкий звон. И от него… — она посмотрела прямо на Джекса, и в её взгляде была не злоба, а растерянность и ярость от этой растерянности, — от него мне хочется… не драться. А спрятать кого-то. Загородить собой. Кого-то маленького. Кого, Джекс? Кого?!   Дверь Рагаты была широко открыта. В проёме, в свете из комнаты, стояли они четверо: Рагата с лицом полным решимости, Гэнгл, всхлипывающая от прорывающихся чувств, Зубл, сжатая как пружина, и Джекс, в чьих глазах отражалась буря — отчаяние, надежда и леденящее предупреждение из сна. Они зашли в комнату.   Память не вернулась. Но эхо прорвалось сквозь стены забвения. И этого эха, этого хора из боли, звона и смутного инстинкта защиты, было достаточно. Союз, хрупкий и отчаянный, был заключён не на словах, а на этом общем, неутихающем гуле в их цифровых душах. И в этот момент к ним в комнату постучали. Кто это был? Ведь кроме их четверых никого больше не было.. Королёр? Нет навряд ли он не, когда не выходил из своей баррикады из подушек к ним, только на приключения. Кто это? Кейн, готовящий свой «Прощальный Бенефис», просчитал многое. Но он просчитал силу коллективного, пусть даже и забытого, воспоминания. И он не учёл, что кролик, загнанный в угол, способен не только на отчаянный прыжок, но и на то, чтобы повести за со бой других — к самому сердцу цирка, на последнее, самое опасное приключение.