Молчаливый конферансье

Слова Авеля прозвучали как холодный, безжалостный финальный аккорд. Джекс застыл. Казалось, время в комнате остановилось только для него. Он слышал, как Зубл начала орать на Авеля, как Рагата требовала объяснений, а Гэнгл заглушала всё тихими всхлипами, но это был белый шум, далёкий и бессмысленный, как гул статики. Его уши, медленно, будто против воли, прижались к голове, становясь почти незаметными. Зрачки сузились до крошечных, дрожащих точек, впиваясь в мерцающую синюю кнопку — символ предательства, которого он сейчас не мог совершить. Руки задрожали, а пальцы сжались в кулаки с такой силой, что кости хрустнули. И оттуда с кончиков пальцев, медленно, как чёрная, густая смола, поползла та самая субстанция. Знак внутреннего распада, крайнего отчаяния, которое система всегда наказывала рассеянием. — Подождите! — вдруг прозвучал голос Королёра из-под плаща, глухой, но твёрдый. — Я… я не оставлю её. Мы… компания «С/А»… мы будем пытаться. Мы найдем способ взломать, обойти… Но его перебила Рагата. Она не слышала его. Её взгляд был прикован к экрану. Под надписями «ВЫХОД» и «ОСТАТЬСЯ» теперь чётко горели цифры: 1/6. — Что это значит?! — крикнула она, обращаясь ко всем и ни к кому. — Один из шести?! Это счётчик? Кто-то уже нажал?! Взгляд её метнулся к Авелю. Манекен молчал. Он знал. Но раскрывать все карты сейчас, когда каждый нерв был натянут до предела, было бы катастрофой. И тут взорвался Джекс. Он поднял голову, и посмотрел на Королёра, и в его глазах, сузившихся до щёлочек, бушевала буря. Чёрная субстанция уже покрыла пальцы и ползла выше по кисти. — ДА? БУДЕШЬ ПЫТАТЬСЯ? — его голос, хриплый и сорванный, прорвал белый шум, заглушив все остальные звуки. — А ЕСЛИ ВСЁ РАВНО НЕ ПОЛУЧИТСЯ? И МЫ ВСЕ УЙДЁМ, А ЕЁ ОСТАВИМ ЗДЕСЬ ОДНУ? ОНА ДАЖЕ РАССЕЯТЬСЯ НЕ СМОЖЕТ, ПОТОМУ ЧТО ОНА — ЭТО САМ ЦИРК! ОНА БУДЕТ ЗДЕСЬ. ВСЕГДА. И БУДЕТ МОЛЧАТЬ. Я НЕ УЙДУ. НИКУДА. Авель повернул к нему голову, его безликая маска казалась печальной. —Ты и не… Его слова потонули в звуке. Громком, нарочито весёлом, многослойном смехе, который эхом покатился по стенам, казалось, доносясь из каждой щели, каждого динамика Цирка. Смех Кейна. Из тёмного угла комнаты, там, где не было ни дверей, ни порталов, материализовалась она. Помни. Не как Конферансье, парящая в силе, а словно призрак — бледная, в своём красном пальто, но без шляпы. Её огромные глаза обвели присутствующих, скользнули по Рагате, Зубл, Гэнгл, задержались на закутанном Королёре, и наконец упали на Джекса. На его искажённое болью лицо. На его дрожащие руки. На чёрную смолу, ползущую по пальцам. В её глазах мгновенно вспыхнул чистый, животный ужас. Они наполнились слезами, которые не могли пролиться, запертые внутри системой, что контролировала её тело. Она увидела его боль, его распад, и это было для неё невыносимее любой личной муки. — Ну что, мои сладкие пирожочки! — прогремел голос Кейна отовсюду, полный фальшивого веселья. — Лично мне не нравится повторять приключения. Это так… предсказуемо. Но раз уж вы собрались все вместе… Авель, не раздумывая ни секунды, рванулся вперёд. К Королёру. Сильной, резкой толчок — и он впихнул закутанную фигуру прямо к пьедесталу с синей кнопкой. Рука Королёра в перчатке, почти безвольно, коснулась её. ЩЁЛК. Королёр исчез. Не в вспышке света, а просто — перестал быть. Как будто его стёрли ластиком. Из динамиков вырвался нечеловеческий, яростный рёв Кейна. Это был звук ярости, смешанной с паникой. План рушился, и первая пешка сбежала с доски. В этот миг Помни, стоявшая неподвижно, сделала шаг вперёд. Всё её тело затряслось, как в лихорадке. Она схватилась за голову, пальцы впились в волосы. Её губы беззвучно шептали «нет». Она боролась. Изо всех оставшихся сил она пыталась удержать Кейна, создать помеху, дать им время. — Тут мы им не поможем! — крикнул Авель, обращаясь к оставшимся. Его голос был стальным. — Мы поможем им, только выбравшись! Только снаружи есть шанс что-то изменить! Нажимайте! БЕГИТЕ! Все, кроме Джекса, метнулись взглядом к Помни, к её страдающей фигуре, к её глазам, полным мольбы и ужаса за них. В ответ на этот взгляд, её лицо исказилось. Она попыталась… улыбнуться. Слабую, кривую, невероятно печальную гримасу ободрения. Это было страшнее любых слёз. Зубл первой выдохнула: «Чёрт!» — и рванула к кнопке, потащив за собой Генгл. Исчезновение. Рагата, сжав зубы и бросив последний взгляд на Джекса, сделала то же самое. Комната опустела. Остались только Джекс, Помни, Авель и голос Кейна в динамиках. Джекс стоял, смотря на чёрную субстанцию, уже дошедшую до запястья. Он не поднимал головы. Авель, прежде чем сделать последний шаг, обернулся. Его безликая маска на мгновение задержалась на фигуре кролика — сгорбленной, с трясущимися, покрывающимися тьмой руками, с ушами, прижатыми в немой агонии. Манекен ничего не сказал. Ни призыва, ни упрёка, ни надежды. Он просто молча посмотрел — взгляд, полный какой-то нечеловеческой печали и принятия. Потом развернулся, резко шагнул к пьедесталу, коснулся его своей рукой, и растворился в тишине. Их осталось двое. Внезапно, рёв Кейна сменился сладким, ядовитым шёпотом, полным фальшивой жалости. —О-о-о, какая драма! Кролик решил остаться ради своей куклы! Как романтично! Как глупо! — Голос зазвучал прямо над ними, материализуясь. — Но знаешь, что, моя дорогая? Этот кролик… он сломан. У него дефект. В моём идеальном, новом Цирке нет места браку. Он будит в тебе… ненужные эмоции. Мешает порядку. Пауза, полная леденящего предвкушения. — Убери его, Пом-пом. Сотри. Наведи, наконец, чистоту. Помни застыла. Внутри неё бушевал настоящий ад. Её сознание, запертое в темнице, билось о стены, кричало, рыдало. Она видела перед собой Джекса — с его болью, его чёрной рукой, его любовью, которая привела его к этому краю. Она чувствовала ледяную волю Кейна, накатывающую на её двигательные центры, приказывающую поднять трость, ударить, стереть. «Нет. Нет. Нет. Нетнетнетнетнет…» Она повторяла это как мантру, упираясь из последних сил. Слёзы, наконец, прорвали внутреннюю плотину, затопив её душу невидимым водопадом горя и ярости. Но наружу не вырвалось ничего. Только тишина и её трясущееся тело. И тогда она собрала ВСЁ. Всю свою волю. Всю свою боль. Всю свою любовь к нему. Всю ненависть к Кейну. В один момент, в один крик, который должен был стать её первым и последним свободным действием. — НЕЕЕЕЕТ! Её голос, хриплый, разорванный, но невероятно громкий, вырвался не только из её горла, но, казалось, из самых стен Цирка. Он пронёсся эхом, прошивая тишину, дойдя до самого сердца Джекса и заставив его вздрогнуть. И в тот же миг она, со всей силы, которую смогла вырвать у системы, ударила концом трости о пол между своими ногами. Не по Джексу. По Цирку. По Кейну. Раздался звук лопнувшего стекла и искрящегося короткого замыкания. Из динамиков вырвался новый, на этот раз полный настоящей боли и ярости, рёв Кейна. Трость выпала из ослабевших пальцев Помни. Она безвольно опустилась на колени, голова поникла. И всё стихло. Музыка, голос, рёв — всё сменилось абсолютной, оглушающей тишиной. Джекс стоял, глядя на её склонённую фигуру. В его глазах не было страха. Было пустое, бездонное понимание. Она только что спасла его. Ценой всего. Он медленно сделал шаг вперёд. Тишина в комнате с кнопками была гробовой, пока её не разорвал топот быстрых шагов. Джекс бросился вперёд, не думая, не видя ничего, кроме её склонившейся фигуры. Он влетел в неё, обвил руками, вжал в себя так, что, казалось, хотел вдавить в собственные кости, в самую душу, чтобы больше никогда не разделять. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не слово, а вопль облегчения, вины и безумной любви. Помни на миг оцепенела, а затем её руки медленно, будто против огромного веса, поднялись и обвили его спину. Она вжалась в его плечо, её пальцы вцепились в ткань его жилета. Она отвечала тем же безмолвным отчаянием. Но её взгляд упал на его руку, всё ещё обнимающую её. Чёрная субстанция замерла, но не исчезла, зловещим напоминанием о цене его выбора. Она резко отстранилась, как от ожога. Её лицо, ещё секунду назад смягчённое, снова стало маской Конферансье — печальной, но решительной. Она молча отвернулась, подошла к валявшейся трости, подняла её. Металл холодно блеснул в тусклом свете. — Ты же видишь этот счётчик? — её голос прозвучал тихо, но чётко. Она указала тростью на экран, где теперь горело: 6/6. — Когда ты нажал в прошлом приключении на красную кнопку… ты уже сделал свой выбор. Через эти кнопки ты больше не сможешь выбраться. Но и остаться для тебя теперь не значит просто жить здесь. Это значит Рассеивание. Твоя душа, твой код… будут разорваны и растворятся в цирке. Навсегда. Она посмотрела на его почерневшую руку. —Я Могу только замедлить процесс. Но не остановить. Она стукнула концом трости о пол. Тихий, чистый звон разлился по комнате. Чёрная субстанция на руке Джекса дрогнула, остановила своё едва заметное движение, и на время отступила. — Нет, — выдавил Джекс. — Нет, я не уйду. Я не оставлю тебя одну. Никогда. Помни покачала головой, и в её глазах вспыхнула боль, острее прежней. Она занесла трость и ударила сильнее, громко. Звук ударил по ушам. Между ними, из ничего, материализовалась дверь. Не сияющий портал, а простая, старая, крашеная красная дверь с потёртой табличкой «EXIT». Она посмотрела на него. В её огромных глазах теперь не было ничего, кроме чистой, беззащитной мольбы. —Я тебя люблю, — прошептала она, и в этих словах была вся вселенная. — Но я не смогу уйти с тобой. А ты… ты должен. Иди. И… забудь обо мне. Джекс замер. Он смотрел на дверь, потом на неё. Потом его лицо исказилось не болью, а какой-то дикой, отчаянной решимостью. Он сделал шаг вперёд. И не к двери. Он рванулся к ней со всей силы, что оставалась в его теле. Схватил её лицо в свои руки и притянул к своим губам. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Захват. Отчаянная попытка вдохнуть в неё свою жизнь, свою волю, вложить в это прикосновение всё, что он не успел сказать. Его губы жадно прижались к её, движимые голодом, страхом и всепоглощающей любовью. Он целовал её так, будто хотел стереть границу между ними, растворить её боль в своей, выпить её слёзы и отдать взамен своё дыхание. Помни сначала застыла в шоке. Её губы были холодными и неподатливыми. Сквозь поцелуй она попыталась выдохнуть: «Иди… нет…» Но её протест тонул в его натиске. Он не отступал, его руки перешли с её лица на спину, прижимая её ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними. И постепенно, под напором его отчаяния и тепла, которое, казалось, пробивалось даже сквозь её замороженную оболочку, она дрогнула. Её губы размягчились, ответили — сначала робко, затем с той же яростной нежностью. Она перестала бороться и начала тонуть. Тонуть в этом поцелуе, в этом моменте, который был для них целой вечностью, украденной у системы. Её пальцы впились в его плечи, не отпуская. Когда они наконец оторвались, оба задыхались, лбы соприкасались. Джекс смотрел прямо в её глаза, теперь полные слёз, которые наконец-то могли течь. Его голос был хриплым, но абсолютно твёрдым: — Больше не молчи. Никогда. И цирк поглотила новая тишина. Не пугающая, а странно умиротворённая. С тех пор туда больше никто не попадал. В бесконечных, теперь пустых залах, среди немых декораций, остались лишь двое, потерянные друг в друге, тонущие в своей обречённой любви. --- Авель открыл глаза. Не на виртуальном полу, а на настоящем, холодном пластике капсулы. За толстым стеклом перед ним стоял человек — мужчина с усталым, но живым лицом, в котором он с трудом узнавал Королёра. За его спиной теснились три девушки — Зубл, Рагата, Гэнгл, но теперь в обычной одежде, с живым румянцем на щеках и без следов цифрового безумия в глазах. Королёр нажал на панель, стекло капсулы с шипением отъехало. Крепкая, человеческая рука протянулась Авелю, помогая выбраться из обмякшего кокона. — Ну и как ты им поможешь?! — тут же набросилась Зубл, её голос звучал так же резко, но без металлического эха. — Что будешь делать? Они же там! Авель — нет, теперь он был снова просто человек, оператор — медленно выпрямился, ощущая тяжесть реального тела. Он смотрел не на них, а куда-то вдаль, будто всё ещё видел код. — Джекс… не смог бы выбраться через шлюз в любом случае. Его выбор на красной кнопке был финальным для системы. Он привязал свой профиль к «остаться» навсегда. Выход для него был закрыт с того момента. Он повёл их за собой по длинному, стерильному коридору лаборатории. Мимо рядов пустующих капсул. И остановился у двух, стоящих особняком в самом углу. На табличках светились имена: «Джекс / Феликс» и «Помни / Кристина». За стеклом первой капсулы лежал молодой человек. Брюнет с непокорными волосами, с татуировками, видными даже сквозь медицинскую майку, с серебряными проколами в ушах. Его лицо, лишённое привычной маски сарказма или боли, казалось удивительно молодым и беззащитным. В соседней капсуле лежала девушка. Стройная, тоже темноволосая, с ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки. Лицо, на котором в цифровом мире всегда играли эмоции — от наивной радости до бездонного горя — сейчас было спокойным, как у спящей. Королёр подошёл ближе, изучив показания на мониторах. —Это они. По всем показателям… они ещё в сознании. Там. — Он обвёл взглядом бывших узников Цирка. — Мы будем пытаться. Сколько бы времени это ни заняло. Мы создали эту систему… тест вышел из-под контроля по нашей вине. И эти люди… они ни в чём не виноваты. Мы им поможем. --- В Цирке сменился неведомый им год. Триста шестьдесят пять дней тишины, нарушаемой лишь их голосами и звоном трости. Джекс и Помни были вместе. Он смешил её, как умел, уже без колкостей. Она показывала ему скрытые уголки цирка, которые теперь подчинялись ей одной. Но тень висела над ними. Рассеивание, хоть и замедленное, неумолимо ползло вверх по его руке, потом перекинулось на плечо, стало подбираться к шее. Каждый раз Помни, с криком ужаса, бросалась к нему, обнимала и ударяла тростью, отбрасывая тьму назад, но с каждым разом её усилия требовали больше сил, а откат был всё меньше. И вот, ровно через год, тьма снова ожила. Она поползла по его шее к лицу. Помни, заметив это, вскрикнула, влетела в него, обвивая руками, прижимаясь щекой к его щеке, будто хотела закрыть его собой. И ударила тростью о пол. Но на этот раз звон прозвучал слабее. Тьма лишь замедлила ход, но не остановилась. Отчаянная, она стукнула тростью о пол снова, из последних сил. И перед ними, в последний раз, материализовалась красная дверь «EXIT». — Убирайся! — закричала она, и в её голосе не было просьбы, была команда, вырванная страхом. — Блять, ты не сможешь тут прожить! Ещё месяц, максимум… и ты рассеешься до конца! Я не смогу ничего сделать! Пока я ещё могу… ПОЖАЛУЙСТА! СДЕЛАЙ ЭТО РАДИ МЕНЯ! Слёзы, наконец, хлынули из её глаз ручьями, омывая её лицо и его плечо. Она дрожала. —Ты всё равно исчезнешь, и я останусь здесь одна! Этот процесс не остановить! Но если ты выберешься… я смогу жить здесь хоть с каплей спокойствия! А если ты рассеешься на моих глазах… я буду корить себя ВЕЧНО! Они замолчали. Джекс смотрел на дверь, потом на неё. Её слова били точно в цель, но даже они не могли сломить его упрямство. Он не двигался. И тогда дверь начала дрожать. Её края поплыли, стали рассыпаться на пиксели, как плохой сигнал. Джекс шарахнулся взглядом на дверь, потом на Помни. Она вскрикнула и упала на колени, схватившись за голову. — Что? Что случилось? — Он бросился к ней, подхватил, прижал к себе. — Как?.. Минуту они так и сидели, он обнимал её трясущееся тело. Потом он почувствовал изменение. Ткань под его пальцами была другой. Грубой, пёстрой. Он медленно отстранился. Перед ним на коленях сидела не Конферансье в красном пальто. В его объятиях была Помни. Настоящая. В своём дурацком, ярком клоунском комбинезоне с помпонами. На её растрёпанных волосах покосилась шапочка с тихими, беззвучными колокольчиками. Они смотрели друг на друга, и слёзы потекли у обоих. У Джекса — от немыслимого, ослепляющего счастья. У Помни — от той же радости, но перемешанной со смертельным страхом. Она поняла первой. Её сила, её связь с ядром цирка… её не стало. Она снова была просто куклой. Но куклой, которая могла уйти. А он… он оставался привязанным. Она заревела, уткнувшись лицом в его комбинезон, её плечи тряслись от рыданий. Так они просидели, может, десять минут. Потом Джекс глубоко вздохнул. Он аккуратно отстранил её, встал и протянул ей руку. Чистую, без следов тьмы. — Пошли, — сказал он просто. — Провожу тебя. Она потянулась было отшатнуться, запротестовать, но он уже взял её руку в свою — твёрдо, не позволяя сопротивляться, — и потянул за собой. Их путь через кабинет и знакомые коридоры был безмолвен. Помни шла, почти невидящая от слёз, сначала пытаясь вырваться, потом просто покорно следуя за ним, вся её воля была сломлена горем. Они снова оказались в комнате с кнопками. Джекс подвёл её к пьедесталам и взглянул на монитор. Там горело: 0/2. --- Тем временем в реальном мире год прошёл в лихорадочной работе. Королёр и Авель, с помощью трёх девушек, ставших их командой, без сна и отдыха бились над проблемой. Они не могли просто «выдернуть провод» — это убило бы сознания внутри. Им нужно было аккуратно развязать узел, который затянул Кейн, и переписать финальный протокол выбора. И наконец, после тысячи попыток и провалов, они нашли способ. Жёсткая перезагрузка ядра с внешней перезаписью ключевых параметров. Рискованный, но единственный шанс. Они нажали «ввод». -- Помни, увидев цифру «0/2», всхлипнула от счастья и снова бросилась ему на шею, прижимаясь, смеясь и плача одновременно. Но Джекс молчал. Он просто смотрел на неё, впитывая каждую черту её настоящего лица. Потом его руки снова обвили её, и он притянул к поцелую. Этот поцелуй был иным. Не отчаянным захватом, а… прощанием и обещанием. Медленным, глубоким, бесконечно нежным. Он исследовал губами каждую линию её губ, как будто пытался запечатлеть их форму в памяти навсегда. Он пил её дыхание, смешанное со вкусом слёз, и отдавал своё — тёплое, живое, несмотря ни на что. Это был танец, где ведомой была она, а он вёл её через эту горечь к тихому принятию. Он целовал её щёки, её закрытые веки, смахивая языком солёные капли, потом снова возвращался к её губам, уже не так жадно, а с какой-то бесконечной, горькой благодарностью. Это длилось вечность, эти десять минут, укромных от всего мира, где не было Цирка, не было кнопок, был только вкус друг друга и звук их синхронного дыхания. Когда он оторвался, его глаза тоже были влажными. —До встречи, — тихо сказал он. И они, не отпуская рук, развернулись к пьедесталам. Взгляды встретились в последний раз — в его был покой, в её — любовь, пересилившая страх. И они нажали. Одновременно. Цирк, в последний раз мигнув всеми огнями, погрузился в абсолютную, окончательную пустоту. --- В лаборатории прошло десять минут напряжённого молчания. Потом монитор над капсулой с надписью «Феликс» издал мелодичный сигнал. Стекло запотело изнутри. Веки на лице парня дрогнули. Джекс открыл глаза. Не узкие, злые зрачки кролика, а карие, человеческие, полные дезориентации и боли. Стеклянная дверь капсулы с шипением открылась. Руки — настоящие, с татуировками, без следов чёрной субстанции — неуверенно потянулись наружу. Ему помогли выбраться. Крики, смех, слёзы — Зубл даже ударила его по плечу, сквозь рыдая, Рагата крепко обняла, Гэнгл просто ревела в сторонке. Но его глаза метались. Он отстранял их, оглядывался. — Где… — его голос был хриплым, неиспользованным. — Где она? Королёр посмотрел на соседнюю капсулу. Его лицо озарилось. Монитор тоже подавал сигнал. —Открой, — коротко сказал он, кивая на капсулу. — И помоги ей. Феликс рванулся вправо. За стеклом, в соседнем коконе, шевелилась девушка. Его пальцы дрожали, когда он отщёлкнул замок и рванул дверцу на себя. Он заглянул внутрь.   Тёмные волосы, растрёпанные на подушке. Длинные ресницы. И вот — они дрогнули и открылись. Большие, голубые глаза, полные такого же страха и непонимания, какие были у него секунду назад. Увидев его, они округлились, наполнились слезами.   — Крис… — выдохнул он, имя, настоящее имя, звучало на его языке странно и непривычно.   Он наклонился, просунул руки под её спину и колени, легко, как перышко, вынул её из капсулы на свободу. Она обвила его шею, вжалась в него, и её тело затряслось от беззвучных рыданий. Он держал её, крепко-крепко, как боялся делать в Цирке, но теперь уже не боясь, что она рассыплется.   — Отныне мы вместе, — прошептал он ей в ухо, губы касались её мочки. — И отныне я хочу слышать от тебя всё. Всегда. Чтобы ты не умолкала. Чтобы каждую секунду я слышал твой голос.   В ответ она не сказала ничего. Она просто потянула его лицо к своему и соединила их губы в поцелуе. Это был не поцелуй отчаяния или прощания. Это был поцелуй начала. Долгий, сладкий, неторопливый, в котором растворялся весь ужас цифрового ада, все слёзы и все страхи. В этом поцелуе было обещание будущего — громкого, яркого, настоящего, где не будет вечной тишины Цифрового Цирка, а будет звучать её голос. Всегда.