Dust

Парадокс неожиданных событий заключается в том, что они представляют собой маловероятные исходы – однако, случившись, кажутся неизбежными.

«Коллапс», Мэри Элиз Саротт

***

Пыль Калифорнии в лучах заката была не серой и сырой, как в Индиане, а золотисто-медовой. Она висела в воздухе неподвижным маревом над крышами одноэтажных домов и пальмами. Эта пыль просачивалась и в их однокомнатную квартирку на втором этаже, ложась тонкой плёнкой на старый ламинат, на деревянный ящик, служивший журнальным столиком, на разбросанные по полу книги и немногочисленные комиксы Макс. Но здесь это не казалось унынием. Это был их прах, их общая пыль, смешанная с запахом бензина с его рук, старой бумаги с её работы и вечно остывавшего на крохотной кухне чайника. Она знала эту пыль, как знала каждый предмет в этой комнате, ставший частью их негласного договора. Журнал «Спорт» на том же ящике-столике — её ежемесячная взятка его молчаливому интересу. Квитанция об оплате электричества, аккуратно сложенная в ящике комода под её носками — щит от той особой детской паники, которая затуманивала его взгляд при виде официальных бумаг. Билли вернулся позже неё. Дверь открылась с привычным скрипом, и в проёме возникла его фигура, заслоняя последний оранжевый луч солнца. Он был в засаленных до блеска рабочих штанах и серой футболке с выцветшим логотипом какой-то пивной, на плече висела сумка с инструментами. Лицо его было усталым, но не опустошённым — усталость была ровной, заработанной, а не выгрызенной изнутри, как раньше. Макс стояла у узкой полоски стойки, служившей им местом для разбора почты и баром, отделявшим кухонный угол от комнаты. Она помешивала что-то на сковороде — курицу с овощами. Надо было купить соус, но в том дешёвом был арахис, а в другом — чили, который он ненавидел. Ничего страшного, обойдёмся. Она уже давно изучила все полки в магазине глазами сапёра, обходя запретные зоны. Арахисовое масло стояло среди них как памятник его детству, которое могло его убить. На ней были его старые спортивные шорты, закатанные по бедрам, и майка с выцветшей надписью какого-то колледжа, которую она присвоила пару месяцев назад. Волосы, ещё влажные после душа, были собраны в беспорядочный пучок на макушке, из которого выбивались рыжие пряди, цеплявшиеся за шею. Она что-то напевала себе под нос — обрывок песни, услышанный днём в магазине. — Привет, — бросил он, швыряя ключи в жестяную миску на тумбочке у входа. Звон был громким и знакомым. — Привет, — отозвалась Макс, не отрываясь от сковороды. Он прошёл через комнату, минуя общую кровать, которую они никогда не заправляли, и остановился у велосипеда, прислонённого к стене рядом с дверью на крохотный балкон. Велосипед был неказистым, подержанным «Schwinn», на котором Макс раз в неделю, когда хотела подышать воздухом и сэкономить на бензине, ездила на работу. Билли поставил сумку, опустился на корточки. Его движения были точными, экономными. Он что-то проверил пальцами на цепи, покрутил педаль, щёлкнул переключателем скоростей. — Тормоза скрипели? — спросил он, не оборачиваясь. — Немного, на спуске с Хилл-стрит, — ответила она, помешивая овощи. — Сейчас. Он покопался в сумке, достал небольшую банку со смазкой и тряпку. Следующие десять минут в квартире царили только звуки: шипение еды на плите, металлический шелест цепи и его сосредоточенное, чуть слышное дыхание. Макс, накрывая на стол, украдкой наблюдала за ним. За тем, как сконцентрированно сведены его брови, как двигаются мышцы на спине под мокрой от пота футболкой, как он, закончив, вытер испачканные чёрным руки о свои джинсы, оставив свежие масляные полосы. — Билли, — вздохнула она, ставя на стол тарелки. — Что за идиотская привычка? В прошлый раз я потом полдня эти пятна оттирала, пришлось нести джинсы в химчистку. У нас есть раковина. И мыло. Он обернулся, и на его лице появилось что-то вроде ухмылки — не прежней едкой, а лениво-довольной. — Раковина далеко. Джинсы близко, — пробормотал он, но встал и направился в ванную. Через минуту вернулся, руки были более-менее чистыми, хотя под ногтями так и остались чёрные полумесяцы. Он подошёл к велосипеду, поставил его на колёса и качнул к ней. — Проверь. Она не стала проверять. Она знала. Знала, что тормоза теперь будут срабатывать с тихим уверенным шуршанием, а цепь будет переключаться мягко, без рывков. Он всегда делал идеально то, что касалось вещей, которые были важны для неё. Вернее, не «важны» — а просто её. Кофеварка, сломавшаяся прошлой зимой, и которую он разобрал, починил и собрал за один вечер, пока она паниковала над предстоящим экзаменом. Велосипед. Куча её кожаных ремней, на которых он шилом аккуратно проделал новые дырки, когда она похудела после того, как началась беготня между работой и учёбой. Полка в ванной, которую он привинтил прошлой весной, потому что она вечно роняла шампуни и гели, и банки гремели по ночам, будя его. Он не говорил о любви. Он чинил, привинчивал, настраивал. Его любовь была практичной, молчаливой и невероятно надёжной, как всё, до чего он дотрагивался в этом доме. Её язык был другим. Он видел его в сэндвиче, который находил у себя в сумке в обеденный перерыв. В свете в прихожей, горевшем до его прихода. В том, как она в «плохие» дни ставила перед ним пиво и включала идиотский боевик, даже не пытаясь заговорить. Они не говорили об этом. Им и не нужно. Они сели ужинать. Стол был маленьким, и их колени соприкасались под ним — этот контакт за полтора года стал таким же естественным, как биение сердца. Это был их код. Единственный сигнал, который заменял все непроизносимые слова: и «прости», и «люблю», и «останься», и «мне страшно». Макс иногда ловила себя на мысли, что их словарь сведён к азбуке Морзе, которую стучит по голенищу его грубый ботинок. И она отвечала своим: «И я». Весь их роман умещался в этом немом постукивании под дешёвой столешницей. Он ел быстро, большими кусками хлеба, заглатывая курицу, но его нога время от времени нащупывала её ногу и легонько толкала. Она пила воду и рассказывала о дне: о тупом преподавателе, о какой-то девчонке в магазине, которая купила сразу три романа Тони Моррисон и с которой они разговорились. Он слушал, кивал, иногда вставлял короткое колкое замечание, от которого она смеялась. Посуду мыли вместе. Он мыл, она вытирала. Потом перебрались на кровать. Билли щёлкнул выключателем торшера и комната залилась тусклым жёлтым светом. Макс включила их старенький телевизор с помощью плоскогубцев — кнопка сломалась месяц назад, и он всё собирался её починить, но как-то руки не доходили. Сначала шли местные новости — что-то про пробки, про политика, пойманного на взятке. Он переключил канал длинными, небрежными щелчками пульта. И вот тогда они увидели это. Сначала картинка из-за океана казалась просто очередным репортажем о беспорядках. Но потом они разглядели лица. Не озлобленные, не испуганные, а ликующие. Искажённые невероятным, почти болезненным счастьем. Люди в обычной одежде, с молотками и зубилами, долбили серую, покрытую граффити бетонную стену. Другие карабкались на неё, махали флагами, обнимались с незнакомцами. Диктор говорил взволнованно, срываясь: — ...прямо сейчас, беспрецедентные сцены в Берлине, — голос диктора прозвучал так, будто он сам не верил тому, что говорит. — Тысячи людей с Востока и Запада стихийно собираются у контрольно-пропускных пунктов. Поступают сообщения, что пограничники... не препятствуют переходу. Кажется, Берлинская стена... падает. Макс замерла. Замер и Билли. Они оба уставились на экран. Камера выхватывала лица: старуху, которая плакала, обняв молодого солдата в чужой форме; парня в коже, который бил кувалдой по бетону, и с каждого удара откалывались куски, а толпа вокруг ревела; пару, целующуюся на самом гребне стены, за их спинами — море людей и фейерверки, которые кто-то запускал прямо в чёрное небо. В квартире стояла тишина, нарушаемая только бульканьем воды в остывающем чайнике. Они смотрели, как рушится история. Как символ всего, что разделяло, раскалывался на куски под ударами простых кирок и молотков, под напором тысяч тел, которые просто сказали «хватит». Это было дико. Немыслимо. — Чёрт, — тихо выдохнул Билли, не отрывая глаз. — Смотри. Они её просто… разбирают. По кирпичику. Макс непроизвольно прижала ладонь к своему ребру, как будто почувствовала там призрачную вибрацию от ударов молотков по бетону. На экране рушилась Стена — та самая, с большой буквы, карта в учебнике, символ эпохи. Им, знавшим цену каждому такому кирпичу, было что-то понятно в этом ликовании толпы. В этот момент зазвонил телефон. Резкий, пронзительный звук разорвал заворожённую тишину. Макс вздрогнула. Билли брезгливо поморщился, но не двинулся. — Возьми, — пробурчал он. — Это, наверное, твоя мать. Она всегда звонит, когда по телевизору что-то важное. Макс подошла к аппарату, висевшему на кухонной стене. Подняла трубку. — Алло? — Макс? Детка, это мама. Ты видела? По новостям? — голос Сьюзан звучал взволнованно, даже испуганно, будто падение стены на другом полушарии было личной угрозой её хрупкому миру. — Да, мам, вижу, — сказала Макс, глядя на экран, где камера медленно панорамировала по ликующим, плачущим, обезумевшим от счастья людям. — Это же... это невероятно. Страшно как-то. Что теперь будет? — Сьюзан всегда боялась перемен. Любых. Даже тех, от которых её отделял океан. — Не знаю, мам. Но... это хорошо, наверное. — Макс чувствовала, как к горлу подкатывает странный ком. Не от горя. От чего-то огромного и необъятного. — Карен говорит, что это конец холодной войны. Ты только подумай! А где ты? Дома? Одна? Макс почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Для родителей мамы и Нила в Хоукинсе Макс просто снимала комнату недалеко от колледжа, а Билли… они не спрашивали про Билли. И в этот момент он обернулся. Его синие глаза в полутьме комнаты озорно блеснули. Он встал с кровати и бесшумно, как большой кот, подкрался к ней сзади. Телевизор, мерцавший теперь у него за спиной, продолжал показывать кадры ликования. Его руки обхватили её за талию, губы прижались к её оголённой шее, чуть ниже уха. Горячее, влажное прикосновение заставило её вздрогнуть и едва не выронить трубку. Макс прикрыла ладонью микрофон трубки. — Билли, перестань, — и тут же она почувствовала приступ странного, почти предательского облегчения: вот он, предлог. Предлог сорваться, бросить трубку, оборвать этот тягучий, удушающий разговор о погоде и соседях, в котором не было ни единого настоящего слова, — Я с мамой разговариваю, — прошептала она с ласковым раздражением. — И что? — прошептал он ей прямо в ухо, его губы касались кожи, вызывая мурашки. — Скажи, что у тебя пицца в духовке подгорает. — У нас нет духовки, — фыркнула она, но её тело уже отклонилось назад, прижимаясь к нему. — Может и будет. Сьюзан что-то говорила в трубку о том, что Нил считает, будто это всё коммунистическая провокация, но Макс уже почти не слышала. Она повернула голову, поймала его губы своими в быстром, беззвучном поцелуе — отвлекая, успокаивая, обещая «потом». Он ухмыльнулся, удовлетворённый, но не отпустил её, просто ослабил хватку, продолжая смотреть с ней в экран телевизора, его подбородок всё ещё лежал у неё на плече. В трубке повисла короткая пауза. — ...Макс? Ты меня слышишь? — донёсся из трубки голос Сьюзан. — Да, мам, я… кошка соседская на подоконник прыгнула, — выпалила Макс, пытаясь вывернуться из его объятий. Но он был сильнее. Одна его рука скользнула под её футболку. Шершавая ладонь теперь покоилась на её животе. — Ой, — сказала Сьюзан. — Ну, будь осторожна. И… передай привет, если кого увидишь. Одинокой там не скучно? На секунду ей показалось, что мать сквозь тысячу миль услышала его дыхание у неё за спиной. Ледяная игла страха прошла от копчика до затылка — и тут же растворилась в тепле его рук. Билли, почувствовав её напряжение, беззвучно захихикал прямо ей в шею. Его зубы легонько прикусили мочку уха. Глупости. Они в безопасности. — Мам, — сказала Макс, пытаясь говорить ровно, в то время как его пальцы начали медленно, вызывающе водить по её коже. — Мне нужно… я потом перезвоню, ладно? Как досмотрю новости. — Хорошо, хорошо, детка. Береги себя. Целую. — И я тебя. Пока. Она почти швырнула трубку на рычаг. Развернулась внутри его объятий и с силой оттолкнула его в грудь. — Ты совсем охренел? — прошипела она, но злости в её глазах не было, был только раздражённый восторг. — Я с мамой разговаривала! — И что? — он не отпускал её, его ухмылка стала шире. — Я же тихо. Почти. — Ты… ты… — она не нашла, что сказать, и вместо этого потянулась к нему, прикрыв ладонью его наглый рот, а сама приподнялась на цыпочки и поцеловала его в уголок губ, тот самый, где всегда собиралась эта его дерзкая усмешка. Позже, когда на экране уже шла ночная реклама, а они лежали, сплетясь конечностями, в полной темноте, Макс прижалась лбом к его ключице. — Ты думаешь, у них там получится? — тихо спросила она. — После того, как стену снесут. Билли, уже почти спящий, провёл рукой по её спине. — Не знаю, — прошептал он, его голос был уставшим от наступающего сна. — Главное — снесли. А дальше… как-нибудь. Вместе как-нибудь. Макс лежала, уткнувшись ему в грудь, и слушала, как он дышит. Где-то в мире рушились стены, подписывались документы, кто-то объяснял, как «правильно». Здесь ничего не рушилось и не строилось. Просто было — сейчас. И этого было достаточно, чтобы не думать, что будет, когда «достаточно» перестанет быть ответом.