Dust

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее.

Песнь песней Соломона 8:6-7

Утро начиналось не со звука будильника, а с его предчувствия. За окном ещё висела предрассветная сизая мгла. Билли спал на спине, одна рука вытянута вдоль тела, другая на груди. Дышал он тяжело, почти храпел, губы были чуть приоткрыты. На подушке, в сантиметре от его плеча, лежала её голова, но Макс уже не спала. Лежала на боку и смотрела на него — на знакомый профиль с резкой линией челюсти, на тёмные ресницы, на пульсирующую жилку на шее. В горле пересохло. В животе знакомо ёкнуло. Не мысль, а мышечный спазм где-то под рёбрами. Её тело, ещё не до конца проснувшееся, уже знало ответ раньше неё. Она не стала его будить, просто придвинулась ближе, прильнула губами к тому месту, где его шея переходила в плечо. Кожа была тёплой, солоноватой от ночного пота, пахла им, сном, чем-то тёмным и мускусным. Она провела кончиком языка по этому участку, почувствовала, как под ним дрогнула мышца. Он поморщился во сне, но не проснулся. Макс приподнялась на локте. Её рука скользнула под тонкую простыню, нашла его живот. Пальцы прочертили линию от нижних рёбер вниз, к тёплому желобку, где начинался рост волос. Он вздохнул глубже, и его бедро дёрнулось. Она наклонилась снова, на этот раз целуя его в центре груди, прямо над сердцем, чувствуя его быстрый сонный ритм. Потом её губы и язык поползли вниз, оставляя влажный прохладный след на горячей коже. Она целовала каждый выступ мышцы, каждую впадину с той же методичностью, с какой он накануне смазывал цепь её велосипеда. Осваивая. Пока есть время. Билли застонал уже сознательно, голос его был низким и хриплым от сна. Рука нащупала в полутьме её голову, пальцы вцепились в рыжие волосы. — Макс… — прохрипел он, не открывая глаз. — М-м? — отозвалась она, не отрывая губ от его кожи где-то ниже пупка. Её дыхание обжигало самое чувствительное место. — Который час? — Рано, — соврала она, зная, что до будильника ещё добрый час. Она взяла его в руку. Он был уже твёрдым и слегка пульсирующим. Не стала сразу опускаться. Просто водила ладонью вверх-вниз, медленно, изучающе, ощущая под пальцами каждую прожилку, каждое изменение текстуры, словно проверяя качество работы. Он выгнул спину, упёрся пятками в матрас, и из его груди вырвался глубокий сдавленный звук. — Перестань дразниться, — прошипел он, наконец открыв глаза. В утреннем полумраке они были почти чёрными. — Я не дразнюсь, — спокойно ответила она. Я наслаждаюсь. И она продолжила. Её губы, наконец, обхватили его член, и он резко втянул воздух, словно его ударило током. Она двигалась не спеша, с той же внимательной, почти научной тщательностью. Языком исследовала форму, вес, чувствительность. Её ладонь опустилась, прижалась к его бедру, ощущая дрожь каждого мускула. Она растягивала момент. Его руки были в её волосах, но не давили, не направляли. Просто держали, как держат что-то хрупкое и бесценное. Его бёдра начали едва заметно двигаться навстречу, мелкие судорожные толчки, которые он ещё пытался сдерживать. Билли смотрел в потолок, глаза полуприкрыты, нижняя губа зажата зубами. По его лицу было видно не просто наслаждение, а какое-то почти болезненное сосредоточение, будто он пытался удержать в себе что-то слишком большое. — Хватит, — выдохнул он наконец, голос срывался. — Я сейчас… Его руки вдруг приподняли её голову, прервав на секунду, заставив посмотреть на него. Она отстранилась, её губы блестели. В голубых глазах играли озорные искорки. — Это с чего вдруг? Ты же только проснулся. — Макс, я не шучу… Он приподнялся, взгляд прилип к ней. Почти благоговейный, полный того же изумления, что и в первые разы. В его глазах, мутных от наслаждения, она видела своё потерянное отражение. Он отпустил её волосы. Ткань её футболки, пошла вверх по её телу, сминаясь в его кулаке, и она зажмурилась от внезапного холода. Его ладонь легла на грудь. Она была тяжелее, чем казалось, и вся состояла из тепла. Когда палец коснулся соска, всё внутри неё сжалось, будто поймало единый, тугой ритм. Она уже не помнила, хотела ли что-то сказать. Он наклонился, и его губы прикоснулись к тому же месту, куда только что прикасались пальцы. Сначала просто прижались, потом язык обвёл контур, горячий и влажный, и она застонала, обмякла, сдалась этому теплу. Она почувствовала, как его руки скользнули с её груди на талию, обхватили — и в одном властном движении он перевернул её, уложив на спину. Ощущение контроля растворилось в невесомости. Теперь она лежала на спине, а он нависал над ней, заполняя собой всё пространство между кроватью и потолком. В этой новой тишине внутри неё билось только одно — слепое, безоглядное желание. — Моя очередь, — хрипло сказал он. Его губы нашли её губы в долгом глубоком влажном поцелуе. Его язык вторгся в её рот так же уверенно, как он сейчас собирался вторгнуться в неё саму. Он целовал её, пока его рука скользила вниз, между её ног, находила её уже влажной и готовой, и два его пальца вошли в неё с той же прямой, не церемонящейся точностью, с какой он обычно что-то чинит. Макс застонала прямо в его рот, её бёдра сами собой приподнялись навстречу. Его пальцы знали её тело лучше, чем кто-либо. Знакомые движения, знакомое давление в знакомом месте — и через несколько ритмичных движений её исследовательская тщательность рассыпалась, смятая первой короткой острой волной, вышибающей дыханье и заставляющей всё внутри сжаться в тугой огненный комок. Она вздрогнула и вырвалась из поцелуя, чтобы судорожно вдохнуть. — Видишь? — его губы растянулись в торжествующей ухмылке. — Можно проще. — Заткнись, — простонала она, её пальцы впились ему в спину, притягивая его ближе, требуя продолжения. Он вошёл в неё — одним глубоким безраздельным движением, на котором мир остановился. Они оба замерли на секунду, вжимаясь друг в друга, сливаясь в одну точку наслаждения. Потом он начал двигаться. Не спеша, с почти ленивыми размашистыми толчками, которые заставляли её выгибаться и терять дыхание. Его ритм был властным, но не яростным — он вымерял его, как расстояние между болтами на двигателе, добиваясь не скорости, а глубины, пока её сознание не сузилось до размеров их кровати, до звука его хриплого дыхания и собственных приглушённых стонов. — Не засыпай, — прошептал он ей в ухо, ускоряясь. — Сам не засни, — выдохнула она в ответ, и её ноги обвили его поясницу, пятки упёрлись ему в ягодицы, помогая, подталкивая, требуя больше. Его губы нашли её шею, не целуя, а кусая, засасывая кожу, оставляя отметины, которые придётся прятать под воротником. Макс вскрикнула, её ноги сомкнулись у него на пояснице крепче. Теперь движение исходило от него. Глубокие мощные толчки, которые вышибали из неё воздух и рождали вместо него короткие хриплые выкрики. Она вцепилась ему в плечи, в спину, ногти впились в кожу, но он, казалось, этого не замечал. Оргазм настиг её неожиданно, обрушился не волной, а внезапным обвалом всего внутреннего пространства. Её тело выгнулось в дугу, голова запрокинулась, из горла вырвался звук, не похожий ни на один из тех, что вырывались из неё раньше. Апогей, выворачивающий наизнанку. Тьма под веками, взорвавшаяся серебряными искрами. Этот её срыв стал для него последним толчком, снесшим все плотины. Он издал тихий сдавленный рёв, уткнувшись лицом в подушку рядом с её головой, и его тело, до этого собранное в тугую пружину, вдруг обмякло. Мышцы лица, только что искажённые усилием, сползли в пустое, почти детское выражение. Он был тяжёл, влажен. Тело, только что бывшее оружием и крепостью, теперь было просто предметом, брошенным на разграбление её рукам и тишине. Она чувствовала, как мелкая дрожь проходит по его спине, и только потом по её собственной. Они не двигались. Серый свет за окном постепенно желтел, и вот уже первый яркий луч упал прямо на кровать Макс обняла его за спину, чувствуя, как его сердце бешено стучит у неё под ладонью. Они лежали так, в липкой тишине, пока её собственное дыхание не выровнялось, а в голове, освобождаясь от тумана, медленно всплывала мысль. Вдруг, резко, как вспышка: а что, если бы он сейчас сделал что-то по-настоящему непростительное? Резко оттолкнул. Назвал чужим именем. Тогда всё стало бы просто. Непримиримо. Не пришлось бы каждый день заново выбирать эту сложность. И пока эта чистая, разрешающая мысль ещё висела в темноте за веками, её пальцы сами, против её воли, сильнее вжались в его кожу. Они впивались в единственного человека, перед чьим взглядом она могла позволить себе это невыносимое чувство. В того, кто был этим не имеющим названия чувством. В того, кто его для неё изобрёл Только сейчас, в этой внезапной тишине и тяжести, она позволила себе увидеть это полностью. Его лицо, прижатое к подушке, было искажено чем-то иным, не болью — полным животным растворением. Ресницы, влажные от пота или чего-то ещё. Линия челюсти, разжатая. Он был красив. Дико, неистово. И это было самым непростительным из всего. И лишь тогда в комнате оглушительно зазвенел будильник. Билли вздрогнул, не открывая глаз, вытянул руку и шлёпнул по кнопке. — Ладно, — выдохнул он хрипло. — Надо в душ. — Ты первый? — лениво спросила она, прижимаясь лбом к его ключице. — Как хочешь. — Иди, я ещё полежу. — Она провела пальцем по его ребру. Он хмыкнул, поймал её палец и зажал в своей ладони. — Тед сказал вчера, что нашёл какую-то хрень для «Мустанга» на разборке в Лас-Вегасе. В мае поедем, на три дня. В мае. Это было не завтра. Это было где-то там, за горизонтом текущих дней, просто факт, брошенный в пространство комнаты. Макс кивнула, не открывая глаз. Пока это была просто информация. Не более того. Он отпустил её палец, потянулся и приподнялся, оглядывая комнату, залитую теперь первым ярким лучом солнца. Луч упал прямо на кровать, на скомканные простыни, на их обнажённые липкие тела. — Душ, — констатировал он. Она не ответила, просто смотрела, как он встаёт, как его спина, широкая и покрытая царапинами от её ногтей, ловила свет. Он направился в ванную. Через минуту донёсся звук воды.