you should be scared of me

В замке никогда не бывает тихо. Минги, засыпая, слышит шепот ветра, пронзительного и ледяного, скрип дверей, тихое бормотание проклятых душ, рассеянных в дереве, камне, фарфоре. Это его не пугает — он рос в доме, где никогда не бывало тихо. Просыпаясь, он слышал крики служанок, надрывные рыдания матери, звон стекла, громкий лай собак, никогда не бывавших спокойными. Сестры убегали с рассветом, возвращались с закатом. Минги собирал осколки. Отец вернулся из своей торговой экспедиции седой и поломанный. В богатстве он прибавляет, все его — при нем, кроме здравого рассудка. Он подходит к Минги, смотрит на него снизу вверх, дрожа от злости и страха, говорит: — Нашел я твой аленький цветочек. Минги берет розу в руки, как самую большую драгоценность. Шип пронзает его кожу, и кровь проступает такая же, как ее лепестки, алая. Отец, мать и сестры не испытывают горя — лица их корчатся в довольстве, когда его выдергивает из отчего дома. Колдовство ощущается чуждым, неправильным, и Минги рвет, когда он падает на колени посреди заброшенного тронного зала. Чудовище сидит на обгоревшем остове трона и даже не поднимается, чтобы его поприветствовать. У чудовища темные глаза, тонкие запястья и самый прекрасный лик из всех, что Минги когда-либо видел. Он подходит к нему и преклоняет колени. Чудовище фыркает и велит ему подняться. В замке никогда не бывает тепло. Холод сочится из стен, окутывает его сердце, дрожью скользит по коже. Минги кутается в меха, проводит вечера один у скупо горящего камина в библиотеке. Иногда он слышит шаги в коридоре, но никогда — рядом. Чудовище видит его, чует его, но как будто бы боится. Это его не пугает — тепла его в жизни всегда было недостаточно. Отец не знал, что делать ни с сыновьями, ни с дочерьми, поэтому не делал ничего. Минги хотел поехать с ним, набраться опыта, мудрости, но мать вцепилась в его руку, запричитала, как страшно в это время оставаться одним, без мужчины в доме, и отец брать его отказался. Но Минги не был тем, кого мать хотела в нем видеть, только поняла она это слишком поздно. Вереница невест, прекрасных, изящных, богатых — не тронула его сердце. Мечтал он о ком-то, с такими же широкими плечами, как у него, узкими бедрами, низким, хрипловатым голосом. Мать выгнала бы его из дома по возвращении отца, застав его с конюхом, но ей не пришлось этого делать, все и само собой сложилось. Роза, которую он сажает в горшок и оставляет в своей спальне, прекрасна, но чудовище — куда красивее. Вот только душа его куда чернее глаз. — Зачем я тебе? — спрашивает Минги, когда они ужинают вместе за слишком длинным столом по разные стороны. — Ты захотел мой цветок, — равнодушно отвечает чудовище, поддевая вилкой кусок сочащегося кровью мяса. Бросает на него взгляд, полный жестокого веселья. — Ничто не достается задаром. Ночью он приходит к Минги в спальню и берет плату любовью, но в его прикосновениях нет ни нежности, ни ласки, ни наслаждения. Минги все равно целует его после. У чудовища от этого покрываются краской уши. В замке никогда не бывает одиноко. Минги чувствует на себе чужой взгляд, даже когда кажется, что он один. Он читает книги, оставляя между страниц закладки, и они всегда оказываются по утру на другом месте. Он расставляет мебель, убирает пыль, выбивая ее из тяжелых портьер. Напевает себе под нос, замешивая пирог, доставая его из печи, оставляя на кухне доходить, только чтобы обнаружить потом, что кто-то его пробовал. Его это не пугает — в его доме тоже никогда не было одиноко. Его спина должна была быть прямой, а улыбки — лучезарны. Он разбирал документы отца, а мать ходила за ним потом неделю, прежде чем решалась спросить, насколько близки они к тому, чтобы потерять и дом, и слуг, и комфорт их сытой, богатой жизни. Минги отвечал ей честно, и очередную его сестру через месяц сватали из дома мужчины, вдвое, а то и втрое старше. У Минги была собака, которая засыпала с ним рядом, и чудовище, когда закрывало глаза, уткнувшись в его плечо носом, очень ее напоминало. — Ты добрее, чем хочешь казаться, — говорит Минги. — Тогда ты — глупее, — отвечает чудовище, но в голосе его не скользит привычное раздражение, и Минги кажется, что все начинает налаживаться. А потом он, заскучав, забредает на чердак, находит дневники, исписанные мелким почерком, читает их целый день, не в силах оторваться. Чудовище — Юнхо — застает его за этим занятием, кричит так громко, швыряя его в стену, что Минги и правда думает, что доброта его ему показалась. Но он готов стерпеть, готов продолжать ухаживать за его розой, за его замком, за его израненной душой, запертой внутри него колдовством. Но Юнхо говорит: — И почему ты решил, что ты, такой жалкий, мне нужен? Но все равно спасает его от стаи волков, пытающихся разодрать Минги на части в заснеженном лесу за пределами замка, и впервые, когда Минги открывает глаза в своей спальне, перевязанный бинтами, потерявший так много крови, целует его первым. Проклятие чудовища не в том, что у него нет сердца. Его проклятие в том, что полюбить его сможет только тот, кто до конца увидит его настоящего — эгоистичного, импульсивного, не умеющего быть благодарным за тепло, способного только отталкивать.  Минги это не пугает — он и сам никогда не думал, что его настоящего кто-то полюбит.  Его собака умирает, а отец, прознав из писем, что у Минги все в порядке и он ни в чем не нуждается, притворяется, что болен. Юнхо отпускает его из замка, строго наказывает через три дня вернуться, потому что большей разлуки его проклятое сердце не выдержит. Сестры сжигают его розу, позавидовав его счастью, отец падает в колени, умоляя о его милости, просит денег, богатств, статуса. Минги бьет его по лицу, вырываясь из отчего дома. Загоняет лошадь почти до смерти, пытаясь добраться до замка в срок обычной дорогой. Юнхо сидит на троне и не дышит, все такой же прекрасный. Минги целует его в последний раз, забирая горечь, страх, закрывает его глаза, падая ему в колени. Он готов умереть с ним рядом — ему так больно от того, что он не сумел сдержать обещания. Замок оживает вокруг них, заполняется светом и жизнью.  Пальцы Юнхо в его руке дергаются, а потом вытирают слезы с его закрытых, уставших горевать глаз. Минги поднимает голову, встречаясь с ним взглядом, и видит на его щеках румянец, чувствует тепло, расцветающее под его ладонями. Они больше никогда не выйдут из этого замка, но это его не пугает.