Рождественская песнь Сторожевого Пса

Начать с того, что Фантомхайв-старший был мёртв. Сомневаться в этом не приходилось — его тело в окровавленном сюртуке с неестественно выгнутой шеей принадлежало воспоминаниям Сиэля уже который год, а свидетельство о смерти оного было лично заверено рукой тётушки Ангелины. А уж если тётушка, будучи врачом, прикладывала к такому документу руку, он точно имел вес. «Итак, старик Марли был мёртв, как гвоздь в притолоке» — позднее этим днём Сиэль обязательно вспомнит эту строку. Не то, чтобы гвоздь в притолоке как-то особенно мёртв, в отличие от других гвоздей, но так уж повелось говорить. Сам Диккенс, по своим словам, более бы предпочёл гвоздь в крышке гроба, как наиболее мёртвый из всех. Даже и без подписания документа Ангелиной Сиэль мог самостоятельно подтвердить, что отец его мертвее усохшего на подоконнике в старом пабе фикуса, так как лично наблюдал сие три года назад аккурат перед рождественскими неделями. И все же Сиэль был «не настолько подавлен этим печальным событием, чтобы деловая хватка могла ему изменить», и спустя совсем немного времени отметил смерть своих родителей заключением весьма и весьма выгодной сделки. Необходимо чётко усвоить, что родитель его был однозначно мёртв, иначе не было бы ничего необычайного в событиях, о которых я расскажу вам далее. Ведь если бы не было доподлинно известно, что отец Гамлета мёртв, в его прогулке ночью по крепостному валу не было бы ничего примечательного. То была промозглая зима 1889 года. Себастьяну, дворецкому семьи Фантомхайв, показалось весьма удачным решение графа все же перебраться зимой в Лондон, так как отапливать помещения загородной резиденции выходило по деньгам накладно, да и с переменным успехом — последние октябрьские деньки они с Финнианом то и дело подкладывали под кровать господина раскаленные булыжники, чтобы нагреть хотя бы спальное место. Более всех был рад Болдрой, потому как по утрам в кухне в подвале, по его словам, фартук можно было к углу прислонять, и он так и стоял. К началу ноября они благополучно перебрались всей небольшой компанией, и уже с месяц зимовали в столице. В обществе в тот год еще была жива память о сотнях погибших в метели в Нью-Йорке ранней весной, а потому, стоило подняться более-менее значимому ветру, на улице нельзя было найти и бродячей собаки; все прятались по домам, пабам и лавкам. Снег заметал окна вполовину и припорашивал грязные полосы на дорогах. Фабрики и заводы то и дело приостанавливали работу — то вода замерзнет, то оборудование от холода из строя выйдет, — а потому воздух в городе был чист как никогда. В один из таких ветреных дней граф предпочел остаться в кабинете директора на одной из принадлежавших ему фабрик, о чем позже пожалел. Настроение у Сиэля было как всегда дурное, и все оставили его разбираться с бумагами в покое, предпочитая коллективно сокрушаться над подмерзшими трубами этажом ниже. Фантомхайв пытался перелистывать отчеты не снимая перчаток, но бумага не поддавалась, и он боролся с желанием выбросить всю стопку в стоявшую рядом черепаховую печку. Цикнув, Сиэль все же сдался и бросил бумаги на стол. И без того дурное расположение духа вовсе сменилось раздражением, и он, сидя в рабочем кресле, закутался в заботливо принесенный плед по самый подбородок, поджав под себя ноги. За окном, казалось, вновь началось движение, и он услышал неразличимые хоровые песнопения поодаль, за забором фабрики. Стало еще хуже. В кабинет вошел Себастьян, направившись к шкафу в поисках документов. Он ходил по этажам фабрики, решая насущные вопросы. — Расшумелись… — буркнул Сиэль, комментируя звуки с улицы. — Верно, сэр. Кажется, морозы не сломили праздничной бодрости лондонцев, — дворецкий дежурно улыбнулся. — Распорядись, чтобы гнали их взашей, — он покосился на мутное окно, за которым виднелись серые силуэты, стоящие в полукруге у ворот, — Нечего тут деньги с прохожих трясти… Их отвлек шум в коридоре. Сквозь внутренние фабричные окна виднелись фигуры неких гостей, переговаривавшихся с директором у двери в кабинет. Почти сразу они вошли. — Позволите, Ваше Сиятельство? — лебезяще предупредил директор. Он уже знал, что ситуация грозится быть неприятной, но был слишком слабохарактерен, чтобы выгнать гостей самостоятельно. Двое полных джентльменов, держа в руках по саквояжу, с несколько секунд постояли в недоумении, поглядывая то на Себастьяна, то на Сиэля. Тот, что главнее, посмотрел на Себастьяна: — Доброго дня, Ваше Сиятельство! Дворецкий еле заметно указал взглядом на юного графа. Гость тут же прокашлялся и переменился. — Прошу прощения! С наступающим Рождеством вас, сэр! — он чуть поклонился мальчику, что без интереса оглядывал его, — Подскажите, я верно понимаю, что имею честь говорить с графом Винсентом Фантомхайв? — Винсент Фантомхайв уж три года как мертв, — холодно ответил Сиэль, — Как раз под Рождество умер. Я его сын. По какому вы делу? Ответ смутил гостей, но главный все же продолжил. — Сожалею о вашей утрате, Ваше Сиятельство. Смею предположить, что ныне здравствующий потомок ничуть не менее щедр, чем его благодетельный родитель!  Второй гость протянул визитку, и Себастьян перехватил ее указательным и средним пальцем, мельком изучил и передал графу. Тот внимательно прочитал надпись на карточке, осведомляющую, что перед ними никто иные, как работники благотворительного фонда. — …В эту радостную пору, Ваше Сиятельство, как никогда важно вспомнить о ближних и пожертвовать на нужды сограждан, — продолжал первый, — Кои прозябают в нищете. Многие тысячи из них не имеют даже крыши над головой! Сиэль наклонился к печи и бросил в топку визитку, все еще не выражая лицом никакой эмоции. Подняв взгляд на гостей, он чуть сощурился. — Что же, — его единственный открытый глаз уставился на гостя с ледяным бесстрастием, — у нас закрыли тюрьмы? Или, может, работные дома перестали принимать "гостей"? Или закон о бедных отменили, и я, по своей нерадивости, пропустил этот радостный указ? Работники фонда с недоумением наблюдали за сгорающей визиткой, но старались не терять невозмутимости в голосах. — Нет, тюрем у нас хватает. — А работные дома Ее Величества? Они действуют как прежде? — граф подпер подбородок кулаком, продолжая мерить взглядом одного из работников. — К сожалению, по-прежнему. Хотя, — заметил гость, — Я был бы рад сообщить, что их прикрыли. — Значит, и принудительные работы существуют, и закон о бедных остается в силе?   — Все верно, Ваше Сиятельство… — все так же неловко отвечал работник фонда. — Чудно. — заключил Сиэль, отклонившись в кресле, и поерзал в пледе, — А то вы было напугали меня. Из ваших слов можно было заключить, что всю эту благую деятельность упразднили. Услышав это, Себастьян отвел глаза, дернув бровью, но сдержал ухмылку. Работники фонда снова переменились и суетливо раскрыли один из саквояжей, достав записную книгу и карандаш в футляре. Сняв крышку, один из них приготовился писать: — Как бы то ни было, мы решили провести сбор пожертвований в пользу бедняков, чтобы купить им некую толику еды, питья и теплой одежды. Мы избрали для этой цели сочельник именно потому, что в эти дни нужда ощущается особенно остро, а изобилие дает особенно много радости. Какую сумму позволите записать от вашего имени? Сиэль закатил глаза. — Никакой. Работник фонда выглянул из-за блокнота: — Вы желаете оставить сумму анонимно? — Я желаю, чтобы вы оставили меня в покое. — Сиэль раздраженно зыркнул на Себастьяна, и тот сделал шаг в сторону гостей, — Я сам в Рождество занят делами и не собираюсь потворствовать чьей-то лени. Мои средства уходят в том числе на поддержку вышеназванных учреждений, и это обходится недешево, так пусть же нуждающиеся обращаются по адресу. Дворецкий загородил путь к столу графа рукой, молча намекая гостям убираться. Один из них выглянул из-за плеча Себастьяна: — Не все могут туда обратиться, а некоторые скорее умрут, чем поступят так! — Тем лучше, — фыркнул граф и отвернулся, — Сократят излишек населения. — Пройдемте, господа. — спокойно, но настойчиво сказал дворецкий, провожая их к выходу. Служащие фонда удалились, провожал их до самых ворот директор, пожимая плечами и сожалея. Удостоверившись, что они ушли, Себастьян вернулся в кабинет и обнаружил, что граф собирался уходить. Они вышли за территорию фабрики и направились к дилижансу. По дороге дворецкий замедлился около колядующих, оглядел их от мала до велика и шикнул: “Вон отсюда. Это частная собственность”. Взгляд у него был достаточно неодобрительный, чтобы они заторопились перейти на другую сторону улицы. Словом, граф Фантомхайв был юн, а уже мог похвастаться славой человека пренеприятнейшего. Когда он в сопровождении своего слуги проходил вдоль улицы, где стояло его имение, ни один нищий не осмеливался протянуть к ним руку за подаянием, ни один ребенок не решался спросить у джентльменов, который час. А собаки-поводыри так и вовсе водили своих слепых хозяев другими дорогами, чуя издалека их присутствие, и долго виляли хвостами позже, как бы намекая, что лучше уж хозяин без глаз, чем с одним, но дурным. Когда они вошли домой, их встретил шум в гостиной. Получасом ранее в гости приехала невеста графа, Элизабет Мидфорд, теперь же она выбежала навстречу Сиэлю, оставив камеристку позади. Фантомхайв мог предположить, что с его временным переездом они начнут видеться чаще, но, когда весь месяц от Элизабет не было слуху, он чуть расслабился и теперь был удивлен. — С наступающим Рождеством, дорогой мой Сиэль! — радостно воскликнула невеста. — И ты туда же… — устало выдохнул граф, пока дворецкий снимал с него кейп, чтобы повесить. — Я приехала рановато, но зато успела поболтать с твоими слугами, обсудить их рождественские каникулы… — Какие еще каникулы? — вдруг обернулся Сиэль на Элизабет. Себастьян чуть отклонился спиной в сторону прохода и стал выискивать глазами тени слуг в коридоре. Они знали это, и прятались, подслушивая. — Откуда бы у них взялись рождественские каникулы? — переспросил граф. — Как же? Праздничная пора, всем нужны выходные, дабы повидать родственников и повеселиться! — А по какому праву хотят они веселиться? — Сиэль прошел в гостиную, намеренно миновав прислугу и не удостоив их взглядом, словно никого там и не стояло, — Или им кажется, что они недостаточно плохо справляются со своей работой? Или, может, у них слишком большое жалованье, что они уж и не знают, куда его девать? Мэйлин потупила взгляд, а Болдрой неловко почесал шею. — А что же им, траур носить? — Элизабет скрестила руки, встав перед ними, защищая, — Почему у одних должны быть выходные, а другие должны работать? Это радостные дни — дни милосердия, доброты, всепрощения. Это единственные дни во всем году, когда люди свободно раскрывают друг другу сердца и видят в своих ближних, — даже в неимущих и обездоленных, — таких же людей, как они сами, а не каких-то существ иной породы. Так почему, если во всей стране праздник, твои слуги должны прятаться в подвалах и на чердаках, сочиняя себе праздник из того, что успели к этому дню сохранить? — А в тебе, я смотрю, пропадает ораторский талант. — потер висок пальцами Сиэль, — Не думала в Женский социально-политический союз податься? — Да хватит тебе, Сиэль. Лучше приезжай завтра к нам на рождественский ужин и оставь своих слуг радоваться елке и подаркам. — Уволь меня от этого, прошу тебя. — отвел глаза граф. Элизабет вздохнула. Нелюбовь Сиэля к Рождеству была вполне ясна всякому, кто был хоть немного в курсе дел его несчастной семьи, и все же время шло, а потому, по ее мнению, если уж не праздновать, так смягчиться к окружающим стоило. Расстроено попрощавшись, она с камеристкой покинула особняк и направилась к дому, где уже распалилась предпраздничная суматоха. Проводив их, граф пожелал запереться в своем кабинете и сегодня более никого не видеть.  Себастьян же, выстроив слуг в кухне перед собой, скрестил руки и вскинул брови, иронично протянув: — “Рождественские каникулы”? Они попытались оправдаться, перебивая друг друга, но дворецкий поднял руку, приказывая замолчать. — До тех пор, пока вы работаете в этой семье, должно случиться чудо, чтобы вам было позволено произносить слово “Рождество” вслух. Если уж так не хватает разноцветной мишуры, у вас есть отличная возможность посмотреть на главную площадь… — он указал пальцем наверх, — Когда будете чистить дымоход. С крыши открывается прекрасный вид. А теперь за работу! А то я смотрю, вы пожелали госпожу разговорами развлекать, а кастрюли не начищены, снег не убран, ковры не выбиты! Пока дворецкий сыпал упреками, слуги разбежались по углам доделывать работу, на что и был расчет. 

***

Вечером, когда все наконец были заняты делом, Себастьян решил выйти на крыльцо. На улице снова поднялся ветер и горожане спешно побежали прятаться по заведениям. В такую метель прибыль пабов росла, ведь никто не станет сидеть часами за столом, не разрешив себе поужинать или пропустить пару пинт. Демону была знакома эта погода, очень особенная погода, в какую обязательно должно что-нибудь случиться. Ему было мало дела до любого праздника, но особая черствость молодого господина его позабавила.  Оглядев еще раз напоследок окружение, уже еле различимое за метелью, Себастьян поубавил керосина в фонаре над входом и вошел внутрь, вместе с тем поймав Финниана, собравшегося наружу с метлой наперевес. — Неужто собрался с силами природы соревноваться? Хотя, такой как ты, может, и выиграет, но я не хочу знать, чего нам это будет стоить. Иди лучше дрова принеси, ночь намечается мертвецки холодной. То, что увидел на двери главного входа Себастьян, когда вернулся, предназначалось явно не для глаз садовника, и более того, скажу я вам, он мог бы от ужаса испустить дух на месте. Демона же эта деталь позабавила не меньше, чем поведение графа днем. Хмыкнув, он заложил руки в замок за спиной и направился в вечерний обход. Ужинал Сиэль также в кабинете, от холода поленившись спуститься в зал. Помешивая принесенный дворецким суп, что должен был согреть его на ночь, юный граф вдруг заметил, как тихо стало в доме. Сверившись с настольными часами, он про себя поразмыслил, что пора бы идти спать, вот только дворецкого, по обыкновению напоминавшего ему об этом как престарелая нянька, все не было. Сиэль встал от стола, подошел к двери и выглянул в коридор. Темнота. Сначала встревожившись, он тут же успокоил себя очевидной мыслью, что, видимо, его приказ “никого больше сегодня не видеть” был понят дословно, цикнул и, взяв со стола подсвечник, пошел по коридору в сторону спальни. Граф решил, что наутро обязательно сделает дворецкому замечание — без разницы какое, даже если оно будет противоречить его собственным словам. Свеча с трудом освещала широкий и отчего-то длинный коридор второго этажа. Сиэлю подумалось, что этот особняк, в отличие от поместья, стоит здесь давно, и стены помнят и деда, и отца. А в прежние времена умели строить масштабно — индустриального прогресса еще не наступило, и в Лондоне проживала дай бог если половина от нынешнего населения; никому ютиться не приходилось. А потому и представления о коридорах были совсем иные. А как иначе объяснить, что этому коридору все края не видно? Тишина при этом стояла выразительная. В момент Сиэлю даже захотелось постучать каблуком по полу, чтобы проверить, издает ли он сам хоть какие-то звуки, а то, может, временно оглох от холода. Но когда он все-таки нащупал дверь спальни, она открылась с четким скрипом, похожим на визг, и он вздохнул. — Себастьян, петли надо заменить. — негромко сказал он в тишину. Никто не ответил. “Главное, что услышал, а дальше сам разберется.” — подумал Сиэль и закрыл за собой дверь. Дверь закрылась с внезапным хлопком, прокатившимся по всем комнатам на всех этажах. Но граф не придал этому значения, поставил подсвечник на тумбу и начал раздеваться. Вдруг с нижних этажей послышался грохот. Сначала это даже порадовало Сиэля, так как звенящая тишина уже начинала напрягать, но после он задумался, что может издавать такой звук. Сначала это был отдалённый, едва уловимый лязг где-то в глубине дома, похожий на скрежет зубьев огромной механической пилы. Но звук нарастал, превращаясь в оглушительный грохот разрываемого металла. Цепь не просто тащили — её с силой швыряли о каменные плиты пола, и с каждым ударом Сиэлю чудился звон разбитого стекла и сдавленный стон. Звук шёл не по полу, а сквозь него, отдаваясь в костях и зубах ледяной вибрацией. Теперь цепь словно прокатывалась по ступенькам лестницы на второй этаж, звеня о балясины перил. Звук приближался. Мог ли это быть дворецкий, желающий напугать графа и посмотреть на реакцию? А зачем? У всякого действия демона был смысл, а то, что уже шло по коридору этажа, постепенно подбираясь к двери, было мало объяснимо. Прыгнув под одеяло полуодетым, Сиэль зарылся в подушках и нащупал рукой револьвер. Стало спокойнее, но лишь на миг. Ему на глаза попался семейный портрет напротив кровати, и облик мертвых родителей отчего-то неприятно встал перед глазами и не желал исчезать. — Какая чушь, какой бред… — шептал он себе под нос, зажмурившись, — Нет никаких привидений, я уже не в том возрасте, чтобы… Он замолчал. Напомнил себе мысленно, почему бы это было невозможно, уверил себя в этом. Уже собирался встать и продолжить переодевание, как… Звон цепи замер прямо за дверью. Воцарилась тишина, такая гнетущая и густая, что в ушах зазвенело. Сиэль затаил дыхание, его сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Он не сводил глаз с дверной ручки, и ему показалось, будто медная луковица набалдашника шевельнулась, повернувшись на едва заметный градус. Потом ещё на один. Тишину разорвал оглушительный, медленный скребущий звук — будто по дереву с обратной стороны провели длинные, острые когти. Дверь, не издав больше ни звука, поплыла внутрь комнаты, отворяясь в непроглядную тьму коридора. Сиэль как окаменел, на секунду даже перестав дышать, вдруг его прошиб ледяной пот. Он боялся открыть глаза, не чувствуя себя глупо, а ощущая лишь первобытный, парализующий ужас. Но терпеть было невыносимо. Он с осторожностью прищурился, а затем в ужасе распахнул глаза. То, что вошло, лишь отдаленно напоминало… его отца. Винсента Фантомхайва. Фигура плыла, не касаясь пола, а тяжелые, ржавые цепи, опутавшие ее с головы до ног, волочились по паркету, оставляя за собой черные, дымящиеся полосы. Сквозь полупрозрачное тело угадывались очертания кровавого сюртука, а на месте лица был лишь бледный овал с темными впадинами вместо глаз. Но Сиэль чувствовал этот взгляд на себе — он был тяжелым, как свинец, и холодным, как могильная земля. Воздух наполнился запахом старой крови, влажного камня и увядших роз — тот самый букет, что стоял в гостиной в день их смерти. Двоякое чувство ужаса и безопасности одновременно смутили Сиэля, и он так и оставался сидеть на кровати, разглядывая призрак. Эта фигура была и отцом, и пародией на него, воплощением того, что он потерял, и вечным напоминанием, почему он больше не может этого иметь. Призрак не двигался. Его безглазая маска была обращена к сыну. — Сын. Голос. Он был похож на голос Винсента — тот же низкий, уверенный тембр, — но в нём не было тепла. Он звучал так, будто кто-то проигрывал старую восковую фонограмму в пустом зале. Он звучал не в ушах, а прямо в черепе, и отдавался ледяным эхом в костях. Сиэль не ответил. Он лишь сжал рукоять револьвера так, что кости побелели. Это было бесполезно, и он это знал, но оружие было последним якорем в реальности, которая уплывала из-под ног. — Дело моё было таким же, как и твоё, “Сиэль” Фантомхайв. Власть. Порядок. Месть. Сиэль молчал, застыв. — Но обязанность Фантомхайва — быть опорой. “Сторожевой пёс” — чтобы охранять стадо, а не сжирать ягнят. Я носил эту маску, но под ней билось сердце. Ты же… ты позволил маске прирасти к коже. Ты забыл, что твоя сделка с демоном — это всего лишь инструмент, а не оправдание для того, чтобы снова забраться в скорлупу, в который ты сидел. Призрак поднял руку, и тяжёлые цепи зловеще заскрежетали. — Я ношу эти цепи, что сковал при жизни. Не демоническим контрактом… а своим равнодушием. Цепями невыполненных обещаний тем, кто нам служил. Цепями холодных расчётов, которые ранили тех, кто нас любил. Но даже я понимал: злоба, месть, зависть, ревность — это двигатель, а не сама цель. Ты же сделал их своим знаменем. Сиэль попытался найти возражение, но слова застряли в горле. Это был не упрёк отца к сыну, а констатация провала одного руководителя — другим. — Ты можешь ещё избежать моей участи, — голос призрака стал громче, и от него зазвенело в ушах. — Но если ты продолжишь свой путь, твои цепи… твои цепи будут тяжелее моих вдесятеро. Ибо ты, заключив сделку, получил силу, которую я никогда не имел. Силу, которую можно было употребить не только на разрушение, но и на защиту. И ты выбрал лишь первое. Призрак сделал шаг вперёд, и ледяное дыхание смерти опахнуло лицо Сиэля. — Тебя ждут три Духа. Ты не можешь отклонить их визит. Жди первого, когда пробьёт полночь. Фигура Винсента начала медленно отдаляться, растворяясь в стене. — Для нас троих, — прозвучал последний шёпот, больше напоминающий гул метели за ставнями, — это единственный шанс пересмотреть условия нашего главного договора… И он исчез. В комнате остался лишь запах холодного металла и старой пыли, да давящее чувство от холодности мертвеца, как бы это ни звучало. Сиэль понял: его отец пришёл не как родственник, а как наставник, который провалил миссию и теперь пытается спасти от той же участи своего преемника.