Рождественская песнь Сторожевого Пса

      Фантомхайв сидел в раздумьях неизвестно сколько времени. В первую очередь ему пришла мысль о том, что все это странное видение, вызванное усталостью и общим негодованием. Второй мыслью стало оправдание кошмаром — в самом деле, может, он уснул? Сны бывают реалистичными, знал он об этом не понаслышке. Он подошел к окну, чтобы приоткрыть и разогнать дух могильной скорби свежим зимним воздухом. Створка открылась и тут же задрожала, заскулила, заныла, пытаясь сдержать страшный мороз, что не желал отступать последние дни.       Нет. Проветривать не стоит.       Только Сиэль захлопнул с силой оконную створку, как взгляд его упал на заметенную темную улицу: там, помимо одиноких собак да попрошаек, отчего-то ходили вполне приличные господа. Разгуливали, разговаривали по двое — по трое, присаживались на скамьи. Некоторые и вовсе были разодеты чрезмерно празднично или маскарадно-старомодно.       Взгляд Фантомхайва зацепился за господина в белоснежных кальсонах со штрипками и торжественном мундире — такой наряд ему приходилось наблюдать и вовсе только на исторических гравюрах и картинах. Вдруг на эксцентричного господина побежала старая дворняга и, казалось, сейчас она кинется своими грязными лапами на эти сияющие кальсоны, но вдруг… Она проскакала насквозь, словно тот человек был проекцией кинопрожектора. Господин, кажется, выругался, и вдруг обернулся на своего наблюдателя, пронзив Сиэля «взглядом» пустых, черных глазниц на сизом лице.       Сиэль внутренне чуть трухнул, спорить было трудно. А собака пробежала еще сквозь нескольких людей, прежде чем наконец наткнулась на осязаемое препятствие: ящик с пищевым мусором у продовольственной лавки. Фантомхайв отступил от окна, не желая наблюдать это еще хоть сколько-нибудь долго. «Себастьян!» — крикнул он, но ответа не последовало.       Звонкая тишина. В доме словно никогда не проживало ни слуг, ни самого графа, и уже многие годы он стоял в запустении — вот такая это была тишина.       Сжимая и разжимая похолодевшие от оконной рамы пальцы, Сиэль вновь погрузился в мысли, но они путались и смешивались. То ему казалось, что он вовсе не существует, то ему вдруг почувствовалось, будто комната стала безумно холодной. Но одна писклявая, разумная мысль все же закричала где-то промеж ушей:       «Чертов Диккенс!»       Он ухватился за этот тонкий голос и эхом повторил услышанное:       — Чертов Диккенс… — Сиэль вдруг повеселел, даже улыбнулся, — Конечно, чертов Диккенс!       Сиэль уставился в дверной проход, словно за ним кто-то мог стоять, с напускным раздражением (ведь внутри он радовался такому простому разрешению своего ужаса):       — Ах ты ублюдок, отродье адское! Пугать меня вздумал, играться?! Ой, только объявись, трусливый лакей, я тебе таких унижений назначу, что пожалеешь сотню раз! — говорил Сиэль, почти смеясь, но от смеха этого внутри все дрожало и сжималось.       Он был готов осыпать его оскорблениями, кричать его имя на разный лад, даже приказать явиться под страхом договора — но даже воздух не шевельнулся. Словно и не было никакого Себастьяна вовсе.       Окончательно обессилев и замерзнув, Сиэль рухнул на кровать и подтянул одеяло, укутавшись по самый нос. Да так его и сморил сон, будто насильно, сначала замучив.

***

      Часы соборной колокольни били в этой звонкой тишине, словно пустое ведро на дне колодца. Граф слышал каждый удар, но в полусне, и только на третий все же проснулся, скорчившись, будто от омерзения. Прислушался: четвертый, пятый, шестой… Двенадцать. Как могло быть двенадцать, если уснул он значительно позже, полночь часы били еще до того, как он ушел спать? С тяжестью, будто раненный в живот солдат, Сиэль подтянулся к тумбе на противоположной стороне, и посмотрел на свои настольные часы, — часы, что подчинялись только Себастьяну. Сверял, выверял, калибровал — ритуал этот совершался ежедневно с точностью метронома и важностью церковной службы.       Полночь. Ни минутой больше.       На этот раз Сиэль даже почти не удивился. Историю эту он знал наверняка, и интересовало его не то, что случится дальше, как он думал, а то, зачем демон устраивает такие странные игры. Внутри же Сиэль даже боялся помыслить о том, кого встретит этой ночью.       Граф лежал и думал, думал, думал, и ни до чего додуматься не мог. Образ папеньки стоял перед глазами уже что глаукома, напоминая о себе всякий раз, как возникала тишина меж мыслями. А если папенька и правда был? Нет, будь он привидением лондонского особняка, явился бы гораздо раньше — успокаивал себя Сиэль. Да и с чего бы ему здесь торчать, разве умер он не в загородной резиденции? Призраки ведь привязаны к месту смерти, разве нет?       — Господи, да какие призраки?! — прошипел Сиэль сам себе.       — Какие призраки? — вторил ему тихий голос, больше похожий на шум ветра.       Граф в ужасе замер, нутром тут же превратившись из дворянина в маленького мальчика.       Штору балдахина аккуратно отодвинула чья-то мягкая рука. Знакомая рука, и каждый палец на ней был знаком, и кружевная манжета белого рукава была близка сердцу до боли. Вошедший наклонился, а меж тем Сиэль уже знал, чье лицо сейчас увидит он из-за шторы.       Мягкие, нежные черты ее лица смягчились еще больше, когда они встретились взглядами. Тонкие брови изогнулись в жалостливом выражении, а уголки губ приподнялись в сдержанной улыбке. То была матушка. Она стояла перед графом будто живая, только лишь теплое, как от свечи, сияние выдавало в ней существо другой природы. Она наклонилась к нему, выглянув из-за балдахина с наружной стороны, и золотистый локон волос упал ей на плечо.       — Мама, — заговорил Сиэль, голос его был на поверхности дыхания, — Это ты?       — Я — Дух Прошлого Рождества, — ответила она шепотом, который нельзя было расслышать так хорошо, как он слышал его.       — Подсылать тебя ко мне было низко со стороны отца. — ответил Сиэль с обидой, чуть отстраняясь.       Рэйчел засмеялась, легко, как и следовало бы рассмеяться домашнему ангелу.       — Зря ты так, дорогой. Я сама пришла, а может быть, и он бы не явился, если бы не я… — она протянула сыну руку, на пальце блеснуло одинокое золотое кольцо, — Пойдем? Ты все знаешь, вам не раз читали эту историю на ночь.       Образ ее был таким теплым и мягким, что нельзя было даже и помыслить теперь, будто это все проделки гнусного черта. Нет, он и знать не может, что такое на свете бывает, думал Сиэль. Он взял ее за руку, и теперь ему казалось, что душой он стал таким маленьким — не таким, как обычно, а еще меньше, будто ему в самое время впервые открывать букварь. Дух повел его к окну, и когда створка стала медленно открываться как по собственному желанию, Сиэль оступился и прошептал:       — Я только смертный, матушка… — он ухватился за ее руку крепче, — Я могу упасть.       — И в самом деле… — улыбнулась Рэйчел.       Она наклонилась к нему снова, ее греющая теплым светом рука коснулась груди Сиэля, и тотчас он наполнился уверенностью, будто его хорошенько встряхнули.       — Не бойся, сегодня ты преодолеешь и не такие препятствия.       С этими словами дух устремился к окну, словно комета, и Сиэля утянуло за ним. Дверца шумно распахнулась, оставив в комнате лишь морозный воздух.

***

      Неизвестно, как много расстояния они преодолели — предположительно, годы, — но очутился Фантомхайв с Духом у их фамильной резиденции. Дорога замерзла, что камень, все укрыло снегом. Стоял пасмурный день. Поодаль были слышны крики крестьянских детей, играющих в разного рода забавы, им вторили крики и во дворе перед поместьем. Сиэль не ощущал никакого холода, его домашние тапочки даже не продавили снега под ним.       — Ах, все это было будто вчера! — вдохновленно сказала Рэйчел, — Ты посмотри!       Но Сиэль уже видел, что происходило во дворе, и лицо его исказилось, словно от досадной царапины.       — Матушка, я не хочу… — он уж было попятился, но запнулся о полы ее платья, — …Не на что там смотреть.       Рэйчел все же потянула его за руку, и они пронеслись вперед, пока им обоим достаточно точно не открылась картина. Сиэль, — тот, что был им по праву рождения, — бегал по двору, периодически поскальзываясь и падая, с крепко слепленным снежком в руках. От него, надо сказать, не очень умело убегала Элизабет Мидфорд, еще совсем ребенок, голосок ее пищал, предвосхищая угрозу. Когда Сиэль-старший все же догнал ее и был готов заложить полную пригоршню снега за шиворот, его окликнул Эдвард Мидфорд и с хорошей силой бросил снежок, попав в физиономию.       — Так нечестно! — крикнул Сиэль-старший, обтирая варежкой покрасневшее от мороза лицо, но в голосе был залихватский азарт, а не злость, — Двое против одного!       Наш с вами «Сиэль» глухо фыркнул, но не сказал вслух, что, может быть, будь он там, игра была бы честнее. Рэйчел посмотрела на него сверху вниз, в ее взгляде было понимание.       — А что же происходит в том окне? — спросила она, указав на ужасно знакомое окно. — Кажись, детская не совсем опустела. Кто-то остался там один-одинешенек…       Граф отчаянно замотал головой, всем видом подавая, что знать не желает, кто сидит там. Но прежде чем он успел ответить хоть слово, дух потянул его за собой, они пролетели над двором и оказались у окна, будто две любопытные птицы.       Детская комната, несмотря на изобилие игрушек и всяких предметов обихода, выглядела тусклой и пустой. Все было серым без света, и только маленький огонек свечки у кровати привлекал к себе внимание. На постели, завернувшись в одеяло как в сугроб, сидела тощая детская фигура, только темно-русая голова торчала. Перед ней лежала раскрытая книга, однако ребенок читал невнимательно, постоянно отвлекался на крики снаружи.       Наш «Сиэль» наблюдал «самого себя» в виде брата с детства, поэтому думал, что хорошо представляет, как выглядит со стороны. Тем не менее увиденное стало открытием для него, и от этой сцены ему стало жалко себя до отвращения. Сгорбленная спина, совершенно ничтожные размеры, тоненькие ручки…       — Ты не мог выходить на улицу дольше получаса в день, — вздохнула Рэйчел, — И врач запретил всякие уличные игры. Мороз, что всех раззадоривал, мог вызвать в тебе воспаление, грозящее смертью. Мы с Винсентом просто не могли позволить этому случиться, хотя и не были слепы к твоему одиночеству.       — Я всегда был досадным придатком, — ответил граф тише обычного, — Словно в брате была его собственная сила и еще половина моей, а я остался недоделанным.       Наблюдаемый ими ребенок встал с кровати и прямо в одеяле подошел к окну, так, что на мгновение они встретились взглядами. Наивное, почти младенческое лицо, на котором впечаталось глухое раздражение, предстало перед ним. Только вот «Сиэль»-младший из прошлого их не увидел, и граф убедился в этом, когда глаза того посмотрели словно сквозь их фигуры. Он намеревался задвинуть шторы, но остановился и вперился взглядом во двор.       Наши наблюдатели двумя шагами прошли внутрь, так что теперь могли наблюдать, на что смотрит этот болезненный мальчик из окна. Во двор, на то, как его здоровый брат уже обтер снегом лица и шеи обоих кузенов, пока те беспомощно валялись в снегу и просили пощады, размахивая руками. Граф смотрел на ту же картину, и лицо его приобрело одно к одному такое же выражение — он сам и его младшая версия смотрели на происходящее с глубокой скорбью, скрывающейся под апатичным пренебрежением. Граф взирал на брата своего — того, здорового и шумного мальчишку, каким он должен был бы быть. А потом взгляд его скользнул через плечо, где другой мальчик, тощий и бледный, взирал на ту же сцену с немым укором. Наш Сиэль сжал кулаки: до того ли ему, взрослому графу, было жалеть этого сопляка из прошлого?       — …Ты правда так думал? — наконец ответила Рэйчел после долгой паузы.       Она обернулась в сторону выхода из комнаты и мановением руки словно бы убрала всю стену между ними. За ней по коридору быстрым шагом неслась горничная, держа в руке поднос. Ей навстречу вышла Ее Сиятельство графиня Фантомхайв — сама Рэйчел. Они столкнулись в коридоре, как показалось служанке, и та собралась поспешно обогнуть леди, но графиня остановила ее жестом.       — …Юному господину пора принимать лекарства, — начала объясняться горничная, предвосхитив, — Уже несу ему…       — Не надо. — графиня протянула руки, — Давай я сама.       Наш «Сиэль» нахмурился, наблюдая за действом сквозь прозрачную стену, пока его маленькая копия продолжала наполняться обидой, смотря на других детей во дворе. Рэйчел — настоящая, из прошлого, — легко побарабанила по двери пальцами, и для них это выглядело будто она стучит в воздух, а затем немного приоткрыла дверь.       — Зайчонок, можно?       Сейчас вдруг, с возрастом, «Сиэль» задумался: какой смысл ей было спрашивать, можно ли войти, у малолетнего мальчишки? Как будто он мог отказать или еще что. Но она спросила. Маленький «Сиэль» тут же перебежал обратно и забрался на кровать, будто и не вставал оттуда.       — …Можно. — буркнул он.       Рэйчел вошла, придерживая у бедра небольшой серебристый поднос. На нем лежал керамический сосуд с мундштуком, как позже узнал уже сам «Сиэль», это называлось ингалятором Нельсона; пара чистых салфеток и еще какие-то мелочи. Взрослого «Сиэля» затошнило при виде оборудования, он ощутил во рту знакомый привкус хвои.       — Давай подышим чуть-чуть, как учили, а потом я попрошу запечь тебе малиновой меренги, — начала матушка.       Ее сверхъестественная личина пронаблюдала за этим и кивнула. Она добавила своим потусторонним шепотом:       — Я знала, как ты ненавидишь эти ингаляции. Когда ты был совсем маленьким, мы всем домом не могли успокоить твои рыдания при виде этой свистульки, — она посмеялась еле слышно, — Но став постарше, ты молча терпел. И несмотря на то, что ты терпел, мне думалось, что тебе все так же неприятно, поэтому я старалась как-то тебя наградить за твои страдания.       Когда леди Фантомхайв из прошлого присела на кровать к сыну, взрослому «Сиэлю» показалось, будто в комнате зажглись дополнительные огоньки. Стало светлее, мебель и игрушки обрели цвет. Он оглянулся по сторонам и вернулся к этой картине: как мать посадила его младшую версию к себе на колени, как придерживала ингалятор и прикладывала к его рту салфетку, когда он должен был прокашляться. Муторная, неприятная работа, которую впору делать медсестре или горничной, но никак не графине.       — На самом деле, теперь я думаю, что Сиэль ничуть не меньше чувствовать себя ущемленным временами, — сказал Дух в тишине, — Ведь в такие моменты все наше внимание было сосредоточено на тебе.       Взрослый «Сиэль» застыл, наблюдая за этим. Казалось, он даже не слышал слов Духа, а только пытался вспомнить этот день, сродниться с ним. Его глубокие раздумья прервала рука Духа.       — Пойдем. — прошептала она, взяв его за руку, — Это не все, на что мы должны посмотреть.       Граф очнулся от размышлений и послушно пошел за ней. Но вышли они не в окно, как он думал, а из комнаты. Они ходили по коридору, заглядывали в спальни, гостиные, библиотеки, словно Дух искал что-то или кого-то.       — Нет, все не здесь… Может, внизу? — не дожидаясь ответа, она в миг пролетела по лестнице вниз, и «Сиэль» недоуменно последовал за ней, — Да, точно. Вот оно.       Когда они спустились, то был уже совсем другой день и даже время суток. Стрелки на коридорных часах обернулись в несколько кругов и застыли. Повсюду распространился манящий запах еды: запеченных индеек, жареного пастернака и всего прочего, что подавали на стол в богатых домах.       Сиэль огляделся по сторонам, пытаясь найти подтверждения тому, что уже возникало скользкой мыслью в его голове.       — Матушка, может, не надо? — спросил он сипло, голос вдруг его предал.       Часы в холле показывали половину седьмого.       В коридорах было пусто.       Лицо Духа помрачнело. Она вздохнула, перебирая складки на призрачном платье.       — Ты эту ночь запомнил получше нас всех. — она подняла на него свои синие глаза, — Ты говоришь, мыслишь и поступаешь так, будто в этот день уместилась вся твоя жизнь. Но скажи мне…       — … Я пойду посмотрю, ты жди меня здесь! — послышался вдруг со второго этажа голос истинного Сиэля, и лицо нашего графа исказилось гримасой ужаса.              Он тут же дернулся подняться наверх, уже коснулся перил лестницы, но Дух остановил его.       — Это все — дела минувших дней, они неизменны. — сказал Дух строго, но спокойно, — Не это то, что я хотела бы тебе показать.       «Сиэль» вырвал руку. Жест был резким, детским, полным того самого отчаяния, что клокотало в нем тогда, в десять лет. Он не смотрел на мать — на этот светящийся силуэт, притворявшийся ею. Он смотрел наверх, в полумрак второго этажа, где за поворотом коридора скрывалась дверь в кабинет отца. Там было то, ради чего он пожертвовал собственной душой.       — Я должен видеть, — его голос звучал плоско и глухо, словно доносился из-под земли. — Я обязан узнать.       Он шагнул на первую ступеньку. Воздух вокруг загустел, стал вязким, как засахарившийся мед. Рэйчел не двигалась, лишь наблюдала за ним с бездонной печалью во взгляде, который уже не совсем принадлежал ей.       — Дитя мое, — прошептала она, но ее слова потеряли силу.       Вторая ступенька.       Третья.       С каждой ступенью свет из холла тускнел, будто его всасывала в себя сама лестница. Призрачные гирлянды, запах хвои и жареного мяса — все это осталось где-то внизу, в другом времени, в другом дне рождения и другом Рождестве. Здесь, на лестнице, пахло только пылью и холодным камнем. И страхом. Страх висел в воздухе, осязаемый, будто паутина.       Сиэль добрался до площадки. Коридор перед ним был не тем знакомым, уютным коридором его детства. Он был бесконечным туннелем, стены которого пульсировали и дышали, как живые. Обои с их строгим полосатым узором текли вниз, расплываясь, как тающий снег. Двери по сторонам потеряли четкие очертания, превратившись в темные, зияющие пятна.       Где-то впереди, в самом сердце этого искажения, мерцал слабый свет. Не теплый свет лампы, а холодное, синеватое сияние, похожее на лунный свет на лезвии ножа.       Сиэль застыл, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была настоящей, возвращала в чувства. Он шагнул вперед.       И тогда время пошло трещинами.       Не вперед, не назад, а вширь, рассыпаясь на осколки. Он не видел цельной картины — лишь вспышки, обрывки, наложенные друг на друга в хаотичном калейдоскопе ужаса.       Вот тень — высокая, гордая, с прямой спиной. Тень его отца. Она падает на стену, но не плавно, а резко, будто ее срубили под корень. И в тот же миг эта тень на стене смешивается с тенью от вазы с папоротником в гостиной, создавая уродливый, несуществующий гибрид.       Вот звук. Глухой, мягкий стук, как падает на ковер тяжелая книга. Но тут же в этот звук вплетается знакомый, ласковый голос матери, поющей колыбельную. Два этих звука — падение и песня — сплетались в один невыносимый диссонанс, от которого сводило зубы.       Вот цвет. Алый. Яркий, как мак, он проступал пятном на размытых обоях, потом растекался в прожилках мрамора на полу холла, потом мерцал в стекле фонаря у ворот. Он был повсюду, этот цвет, преследуя его, не давая сосредоточиться ни на чем другом.       «Сиэль» зажмурился, но видения не исчезали. Они были у него внутри. Он попытался бежать к тому мерцающему свету, но ноги отказались слушаться. Пространство перед ним сжималось и растягивалось, как в кривом зеркале. Казалось, до источника света рукой подать, но чем больше шагов он делал, тем дальше тот отодвигался. Стены начали сближаться, нависая над ним, и из их дрожащей, текучей поверхности на него смотрели лица. Угадывались лишь черты: прямая линия брови отца, изгиб губ матери. Но эти лица были искажены немым криком, застывшим в момент вечности. Они не смотрели на него. Они смотрели сквозь него, в какую-то точку позади, полную непостижимого ужаса.       — Покажи мне! — хрипло выкрикнул «Сиэль». Его голос был крошечным, потерянным в этом гулком, безвоздушном пространстве. — Это приказ!       Но здесь не было слуг, которых можно было призвать, и не было демона, которого можно было заклясть договором. В глубине души он не прекращал винить в происходящем Себастьяна, и это вырвалось с этим отчаянным и глупым криком.       Здесь была только память. И она оказалась сильнее его воли. Она была ножом, которым нельзя порезаться, но которым уже нанесена рана. Он мог только снова и снова натыкаться на ее лезвие.       Он сделал последнее, отчаянное усилие, рванувшись вперед. И в этот миг все вокруг словно лопнуло, как мыльный пузырь.       Звуки, тени, цвета — все смешалось в единый гулкий вой, и тут же стихло. Его отбросило назад, на холодный паркет площадки. Он рухнул на спину, глотая воздух, которого не хватало, чувствуя знакомое, ненавистное стеснение в груди. Его астма, верный спутник детства, напомнила о себе даже здесь.       Тихо, почти беззвучно, к нему приблизился свет. Рэйчел опустилась перед ним на колени. Ее лицо было печальным, но теперь в нем не было и тени упрека. Только понимание и та бесконечная скорбь, что не умещается в словах живущих.       Ее теплая, невесомая рука легла ему на лоб, как когда-то, во время лихорадки.       — Видишь? — ее шепот был едва слышен, но проникал прямо в сознание, минуя уши. — Даже я не могу провести тебя туда. Даже я. Потому что это не дорога в прошлое. Это стена. Стена, которую воздвигла твоя собственная душа, чтобы не сойти с ума. За ней нет ответов, потому что у тебя самого их нет.       «Сиэль» не мог говорить. Он лишь сжался в комок, отворачиваясь от нее, но ее рука по-прежнему касалась его виска, нежно и неотвратимо.       — Пойдем, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала непреклонная твердость, та самая, что скрывалась за ее мягкостью. — Я покажу тебе то, что ты на самом деле должен сейчас видеть.       Она обняла его за плечи. И на этот раз он не сопротивлялся. Мир вокруг поплыл, распадаясь на миллионы мерцающих частиц, унося его прочь от лестницы, от дома, от того синего света. Он закрыл глаза, чувствуя, как падает в бездну, которая была не страшнее той, что только что отвергла его.

***

      Когда чувство падения прекратилось, граф почувствовал под ногами не пол, а мягкую, влажную землю. Услышал не тишину смерти, а тихие всхлипывания и далекий, приглушенный звон колокола. Он открыл глаза.       Граф стоял в саду Мидфордов. Шел зимний, холодный дождь, превращавший все вокруг в серую, размытую акварель.       — Какой нам толк здесь быть сейчас? — пробормотал «Сиэль» измотанно.       Но Дух не ответил: она лишь медленно прошла по двору к зданию и легко исчезла сквозь стену. Было что-то досадное в том, что она больше не стала держать его за руку, и граф несколько мгновений с жалкой печалью смотрел ей в спину. Но собрался и пошел следом.       «Сиэль» нашел ее в гостиной. Помимо них двоих, призрачных и не существовавших, в комнате сидела вся чета. Маркиз Мидфорд стоял у окна, в его руке была записка с известием. Маркиза, леди Фрэнсис Мидфорд, сидела в кресле, крепко сжимая веер; глаза ее были влажными и покрасневшими. Над ней, помимо горничной, стоял еще совсем ребенок Эдвард. Все это походило на застывшую сцену, на картину, и звонкую тишину прервал только тонкий голосок юной леди, вошедшей в гостиную, придерживая юбки домашнего платья.       — Что-то случилось? Почему еще не подают завтрак? — ее взгляд тут же упал на лицо матери, — Маменька! Что произошло?       — Лиззи… — хотел сказать что-то Эдвард, но слова давались ему трудно, а на лице застыл шок, — Поместье Фантомхайв сгорело. Дядя и вся семья погибли.       Элизабет, уже сделавшая пару шагов в сторону матери, вдруг отпрянула, как от огня.       — Да что ты выдумываешь! Это ужасная шутка, она несмешная! — крикнула она ему гневно, тут же капризно обратившись к отцу, — Папенька, скажите ему! Он снова меня дразнит…       — Полагаю, — сипло выдавил маркиз, — Если бы Эдвард вздумал так шутить, даже я высек бы его розгами. Но, Лиззи, это ужасное известие — правда. Я сам его получил только что.       Он взмахнул запиской в руке.       — Да что вы все смеетесь надо мной! — почти взвизгнула она, но в ее гневе не было достаточно неверия, — Неправда это все, глупости!       Элизабет снова посмотрела на мать и на брата, и на их лице все было написано. Собственно, никто, кроме брата, и не подшучивал над ней никогда, и было что-то ужасное в этой шутке, что намекало… что это правда.       Лицо девочки тут же исказилось, как оно искажается у детей всякий раз от обиды или боли, когда они собираются закричать или заплакать. Она мотала головой, губы ее дрожали, а маленькие пальчики смяли ткань юбок так, что сами стали такого же белого цвета.       Эдвард наконец оправился от ступора и подошел к ней, заключив в объятия. Она уткнулась в его жилет и зарыдала так громко, что это было похоже на вопль погибающей зверушки.       Когда Дух Рэйчел обернулся на графа, то обнаружил его тревожно вперившимся взглядом в девчушку, закрытую наполовину плечом брата. Губы его побелели.       — А что же Сиэль? — еле разборчиво всхлипнула Элизабет, — А что же...       — Никто не выжил, — ответил маркиз, прервав ее, голос у него был замогильный, — Даже прислуга вся погорела.       Элизабет, услышав это, вдруг оттолкнула брата и выбежала прочь из гостиной. Спотыкаясь, она взбежала по лестницам в свою комнату. Граф почти рефлекторно выглянул за ней, но Дух взял его под руку.       — Нам лестница ни к чему, — сообщила Рэйчел и потянула его за собой на второй этаж, сквозь потолок.       Если бы «Сиэля» только волновало, как работают их перемещения, если бы он только интересовался законами этого странного мира, то с легкостью бы обнаружил, что лестница здесь отматывает время вперед, а потому Дух так избирательно ей пользуется. Но ему было совершенно безразлично, потому как, когда они оказались в личной комнате юной леди, он тут же глазами стал ее искать.       Элизабет лежала, уткнувшись лицом в подушки, истошно рыдая, и они еле сдерживали эти холодящие душу любого сочувствующего крики. Граф подошел к самому краю кровати, попытавшись коснуться ее дрожащих плеч.       — Это неправда, Элизабет, я жив. Я жив, клянусь тебе! — прошептал он, но его пальцы прошли сквозь нее, потерпев неудачу.       — Это дела давно минувших дней, сын мой, — снова повторила печальным голосом Рэйчел, — Так оно было.       Граф осекся и убрал руку, как от раскаленной плиты. Посмотрев в сторону Духа искоса, он прошипел:       — Унеси меня отсюда, Дух. Я не хочу этого видеть.       — Здесь нет моей вины… — ответила она, разводя руками.       — Я не хочу больше ничего видеть! — сказал он жестко.       Он повернулся к Духу и увидел, что в лице его каким-то непостижимым образом соединились отдельные черты всех людей, которых тот ему показывал. Граф отскочил на шаг. Молча склонив голову, Дух Прошлого Рождества воздел руку, и та засияла, будто люстра в тысячу свечей. «Сиэль» на мгновение ослеп и зажмурился.       Когда же он открыл глаза, то снова очутился в своей постели. Спина под сорочкой взмокла, как после дурного сна, и он устало оглянулся на часы.       Те пробили ровно первый час.       Тяжело выдохнув, граф рухнул на подушку. Накрыв тяжелой, будто из свинца, рукой лицо, он уснул мертвым сном, освещенный из окна луной.