Спасброски на выживание

Обитель Мрака — так называли Катакомбы редкие пришлые. Тьма, что покорялась лишь своим порождениям, для чужаков оказывалась коварными силками, что, так никогда и не выпустив обреченных на погибель жертв, обращались вечной клетью для тех, кто этим местам не принадлежал. Неровные известняковые своды залов, нескончаемые каменные коридоры, до того узкие, что в особо дальних их ответвлениях неведомо как заблудшие в них посетители наталкивались на истлевшие останки своих неудачливых предшественников. Хотя, если быть до крайней степени честным, с удачей тут у всех не задалось. И бедолагам, кто попал сюда по незнанию или в поисках приключений, и тем, чья жизнь не имела надежды на светлое будущее с самого ее начала — дроу, что были рождены в Катакомбах, где с ходу не сказать, чего в толстых стенах пещер больше — горных пород или костной пыли. Что идет рука об руку с темнотой? Может, тишина? То безмолвие, что звенит набатом в ушах, вместе с гулким биением крови? О, вовсе нет. Здесь, в Катакомбах, тихо не было никогда. Звуки терялись, прыгая от пола до потолка, отскакивая от покатых стен в непредугадываемых направлениях, будто пущенные неумелым лучником стрелы. Неизвестность — вот что дарила тьма. Давала саму возможность нескончаемого, первобытного страха, непонимания, что случится прямо сейчас и будет ли следующий судорожный вдох последним. Но панические вопросы не иссякали. Смерть в пещерах несла в себе интригу. Оступишься ли и, потеряв возможность идти, навсегда сгинешь в одном из коридоров, побоявшись, что на зов помощи придет тот, от кого не спастись? Или провалишься сквозь прохудившуюся поверхность в ледяные подземные воды? Или… тебя съедят? Но кто и как? Когда-то это чудесное место населяли духи-звери, ведь им не нужен был свет, чтобы зрить суть, невидимую материю мироздания, то, что нынче зовется Силой. Позднее пришли те, кто самопровозглашенным зверобогам поклонялся. И не упомнить, как не успевшие бежать, принявшие телесную форму бесплотные некогда существа оказались обречены остаться частью забытой истории. Змеи сумели уползти, найдя выход в извилистых под стать им самим коридорам, как и туры, зайцы да все те, кому глаза, чтобы видеть, не нужны. Рыбы уплыли, птицы — улетели. Лишь ядовитые пауки, точнее, паучихи не захотели уходить. Они плели интриги не хуже своих паутин, пока не осталась одна, та, что изжила всех и стала править. Она заставила чужаков принять на веру, что она, великая паучиха, и есть единственное божество. Ныне живущие разумные существа гордо несут свои черты, ратуя за разнообразие. И лишь в одном месте далеко за пределами обжитой поверности единство не просто сплачивало: тут, под землей, инаковые не выживали. Такова воля паучьей богини. В пещерах жили подземники. Плоть их была буро-лиловой, будто кровь в ней уже успела запечься; кожа их, напитанная мраком, не имела блеска, будто поглощала свет; глаза их незрячие не имели оттенка; и лишь волосы, серебряные, как месяц небесный, струились по их угольным телам. Даже один волосок подземного существа стоил баснословных денег, за косу кто угодно бы убил ради безбедной жизни трех поколений своих потомков. Там, в Катакомбах, жили два оторванных от жизни на поверхности вида — дроу и арахны. По легендам, вторые были потомками первых. Точнее, тогдашние дроу, что были, по сути своей, отрекшимися от светлой части своего существа эльфами, благословленные Паучихой, явили на свет нечто с отпечатком силы своей богини. Так и появились арахны — чудовища, лицом и туловищем так похожие на разумных, но имеющие безобразное осьминогое тело ниже пояса. Охранницы и воительницы, они служили жрицам — женщинам-дроу, что являлись духовными лидерами гнезд, по сути, управляя ими. Как же эти существа размножались? Тут все сложнее. От недостатка источников сведения разнились. Арахны или прятали своих немощных самцов, отчего никто из пришлых и смогших уйти живым их никогда не видел, или размножались вовсе без них. Двуногие дроу были как женщинами, так и мужчинами. Мужчины, если верить поэту и путешественнику Серафиму Маховому Перу, что четыреста лет назад еле выжил после дровского плена, у подземников не ценились и были скорее рабами, чем полноправными членами общества. И их было мало. Серафим предполагал, что численное превосходство женщин обуславливалось тем, что неугодных самцов они скармливали арахнам. Лианэль отодвинул от себя книгу и со вздохом потер усталые от долгого чтения глаза. Истории о существах, на спасение которых он случайно подписался, звучали как надуманные байки. Страх, мрак и сводящий с ума мерный стук капель, нескончаемо стекающих целую вечность, отчего даже камень испещрится канавками — ну не может быть это правдой! Страшилка для эльфят, не доживших до своего первого столетия. Стул скрипнул, зажевывая под вычурную золоченую ножку-львиную лапу край ковра. Мельком подумав о том, что в его собственной хижине полы не прикрыты как раз потому, что все детство он оступался на этом махровом чудовище, Лианэль запнулся, не успев сразу выпростать длинную ногу из-под приземистого стола, того самого, за которым он еще дитем грамоту познавал, попытался схватиться за гладкую деревянную поверхность, но под рукой оказалась лишь книга со сказками про таинственный подземный мир. Страницы зашуршали, полетев на пол вместе с неуклюжим эльфом. — Ох ты… Твою ж праматерь, — мужчина чертыхнулся, потирая ушибленное колено, и замер, в смятении замерев над наивно-пугающим, как ему ранее показалось, чтивом. На тонкой прочной бумаге (маменька не скупилась на дорогую литературу), гладкой и светлой, с серебристыми вензелями вокруг номеров по углам страниц, на всем развороте, что раскрылся при падении книги, была изображена весьма безнравственная сцена. Сначала Лианэль смутился, а как иначе, и, конечно, продолжил рассматривать, все сильнее краснея, замечая все новые детали. Сношение оно есть сношение, как его не назови и не опиши. Да и перешагнувший первое столетие эльф, что понятно, мальчиком не был. Но и в браке не состоял, оттого, наверное, с похабным любопытством оглядел два прижатых друг к другу спина к груди тела на предмет женских прелестей. И не нашел их. Зато незнакомый и помянутый лихом живописец зачем-то во всей красе передал объем и форму достоинства вряд ли ныне живущего, если вообще существовавшего вне авторской фантазии, дроу. Того, чьи тылы захватил другой мужчина — более мелкий и будто смотрящий своими светлыми глазами прямо на Лианэля. Эльф передернулся и захлопнул книгу. Подземники еще и извращенцы, до чего ж приятно знать. *** — Готов? — цокот копыт донесся до чуткого слуха сильно раньше, чем был заслышан бархатный будто никогда не унывающий голос Готти. — Леди Амиэль, — спустившийся по крутой лестнице в наполненную солнечным светом и сетями висящих повсюду лиан гостиную фавн поцеловал руку вечноюной эльфийки, на несколько мгновений будто позабыв, что обращался изначально к ее сыну. — Не готов, — недовольно развесивший уши Лианэль грел руки о тонкостенную чашу с ягодным отваром. Лесные эльфы не мерзнут, да и месяцы теплые пошли, но настроение все равно было никудышным с самого утра. — Взбодришься в дороге, милый, — ангельским колокольчиком прозвучал голос матери. Ну вот поэтому настроение было ни к черту, да. Амиэль разбудила своего единственного отпрыска, приехавшего к ней погостить, ни свет ни заря, чтобы отправить вызволять не просивших спасения темных эльфов из плена злых арахн. Или жриц. Если честно, Лианэль так и не понял, почему спустя века изоляции дроу потребовались спасители. Жили в своем аду спокойно, никому не мешали. Но на последнем совете старейшин, где главы государств раз в десятилетие решают, почему стоит совершить никому не нужные перемены, великого ума мужья и жены сошлись во мнении, что надо бы взять под контроль не только землю и то, что над ней, но и то, что внутри нее. Дровские Катакомбы, стало быть. Простой люд был извещен о том, что его сердечные правители собираются спасти несчастных рабов из подземелья. Как оно на самом деле — никто не знал. И то, что Лианэль знал о том, что не все в этом проявлении безграничного альтруизма гладко, было заслугой его непосредственного родства с советницей верховной матери лесного народа. Потому что эти высокопоставленные женщины приходились ему маменькой и бабушкой соответственно. А сам он оказался вовлечен в более чем формальное мероприятие, потому что невовремя вспомнил, что так и не приехал к родительнице, что давно звала в гости своего первенца. Лет пятнадцать как. В итоге в качестве моральной поддержки Лианэль взял с собой старого друга, с которым был знаком, кажется, с колыбели. Так уж вышло, что лесной эльф вырос вместе с жившим в соседней деревне рогатым мальчишкой, который однажды подбил его из самодельной рогатки, а потом сам же попробовал залечить синяк, создав между ним и своими ладонями зеленоватое свечение, даже язык тогда, как помнится, от усердия высунул. Правда вместо лечения необузданная сила вызвала некроз, потому что юный целитель был не слишком умел. Так в тот долгий день Лианэль чуть не лишился руки, от боли и испуга в нем проснулась магия, телепортировав его на ветку ближайшего дерева, откуда он благополучно навернулся, заорав на пол-леса из-за ушиба единственной здоровой руки, но, что самое главное, он обрел верного товарища в лице Готти. Наверное, в тот самый момент, когда ревел вместе с перепуганным ягненком и просил свою матушку того не убивать, пока леди Амиэль ругалась на древнеэльфийском и обещала обоим оторвать длинные уши, пока лечила сына. Потом сменила гнев на милость и отпаивала детей чаем со сладостями и через ментальный эфир посылала весть на вес лес, спрашивая, не пропадал ли у кого малолетний фавн. Готти хлопнул друга по плечу, отвлекая того от вызвавших теплое тянущее чувство в груди мыслей: — Брат, поспеши, мне не терпится воочию увидеть дровских эльфиек, — обнажив крепкие зубы в широкой улыбке, фавн возбужденно прядал ушами, всем своим видом выказывая нетерпение. — А дровских паучих ты узреть не хочешь? — Лианэль залпом допил остывший и ставший сверх меры кислым отвар и резко встал. Крученые бараньи рога оказались на уровне его лица, и эльф про себя отметил, что друг явно готовился к встрече с красотками: мало того, что поверхность фавновой гордости до блеска натер, так еще и наконечники золоченые нацепил, позер. — Ну, знаешь, у нас с ними есть кое-что общее, — без секунды промедления парировал Готти, притопнув копытом и указав на свои кудрявые звериные ноги руками, мол, любуйся. Лианэль рассмеялся, ероша фавновы локоны меж рогов ладонью. — Верхняя эльфийская половина меня вполне устраивает, с паучьей как-нибудь договоримся. Пойдем? — Вот невтерпеж тебе смуту навести да хвосты покрутить, — нарочито возмущается эльф, тем не менее поддаваясь чужому напору и позволяя толкать себя сзади к двери. — А для чего еще жить, коли не ради смуты и разврата? — Готти хохочет, но затихает, прижимаясь к спине друга, который вдруг остановился и сжал того за мохнатую ляжку, мол, стой. — Бабу… Великая матерь, — запнулся и резко поклонился Лианэль, отчего стоящему за его спиной фавну не оставалось ничего, кроме как неловко улыбнуться, пока его руки двусмысленно легли на эльфову поясницу, а прикрытый кожаной повязкой пах прижимался к заду. — Здравствуй, Лианэль. И ты, Готти, здравствуй, — матерь леса выглядела молодо, при этом было заметно, что она была сильно старше своей почти что юной по меркам эльфов дочери. Золотистые кудри на лбу властительницы прихватывал венок из живых цветов, на плече ее сидела яркая пичуга, цепляясь тонкими лапами за ремень от колчана, что висел за спиной женщины, по телосложению которой было понятно: она не только правительница, но и умелый воин. Длинный лук ее был закреплен на седле ездового оленя, что в данный момент меланхолично жевал траву, что росла вокруг дома леди Амиэль. Окруженное парой дюжин кленов, образующих своими кронами кольцо из пышных крон, вместо забора, донельзя озелененное, состоящее частично и вовсе из живых растений, жилище было отстроено с любовью. Когда-то вокруг него до головокружения бегами еще мальчишками Лианэль с Готти, тот еще, помнится, дулся, когда у эльфа все лучше начали получаться порталы, отчего тот быстрее оказывался у оговоренного дерева, побеждая в незатейливой игре. Сколько лет прошло с тех пор? Столетие? Лианель оглянулся на друга, пока тот, наконец, отлипнув от его задницы, обаятельно улыбался лесной матери, которая, если что, приходилась эльфу родной бабушкой. — Моя госпожа, — фавн тут же ускакал целовать ручку монаршей особы, та, впрочем, одарила его благосклонным взглядом. Чем старше, а то и древнее, эльф, тем меньше сил он тратит на эмоции — Лианэль это еще в детстве, когда его представили ко двору, заметил. Среди эльфийской знати даже малыши, у которых уши едва-едва заострились, уже ведут себя чопорно и надменно, будто им все давно понятно, даже если они ну вот только что ложку держать научились. В смысле матерь лесных эльфов от Готти была в полном восторге, раз хоть один мускул на ее лице в ответ на его внимание дрогнул. Или, по крайней мере, готова была терпеть его присутствие рядом, хотя обычно ясно давала понять, что не слишком ратует за то, чтобы ее внук водил дружбу с фавном. К счастью, леди Амиэль, даже будучи советницей своей матери, всегда имела свое мнение, а Готти ей нравился, так что Лианэлю никогда заметно не мешали «якшаться с бараньим мальчишкой», как выражалась лесная матерь, пока не привыкла. Транспорт был запряжен; каждый уселся на своего скакуна и направил за оленем правительницы, чей белый хвост хорошо был виден в беспросветной лесной зелени, служа ориентиром. Лианэль оглядывался, держа поводья своего чалого черноногого жеребца. Тополь косил хитрым темным глазом в сторону Рожки — коренастой дикой ослицы, которую еще жеребенком забрал себе Готти, найдя ту с переломанной ногой в овраге. К тому моменту целительная магия куда лучше давалась молодому фавну, и благодарный за спасение осленок за ним увязался. Вскормленная дарами эльфийского леса Рожка выросла здоровой и сильной, а еще, случайно испив из волшебного кубка на одном из многочисленных застолий большой семьи фавна, обзавелась всамделишним рогом. Правда тот не закручивался спиралью, как у рогатых коней, а изгибался указывающим в небо серпом, но Готти от этого факта вовсе не серчал, а, может, был еще больше горд за свою любимицу — обычных единорогов не счесть, а его Рожка особенная. Мужчина всячески защищал ее от нападок коней и прочих оленей, не считая их достойными его верной подруги. Только Тополя терпел, да и то потому, что тот вел себя, как благородный кавалер, подкармливая ослицу и ни разу не посмев укусить ее за круп. Лианэль откровенно зевал, с неудовольствие отмечая, что окружающий ландшафт на диво однообразен. Зелень повсюду, если приглядеться, можно рассмотреть хижины эльфов, которых остальные расы называют лесными, хотя на деле «лесные» как раз ближе всех к своим предкам — истинным эльфам. А вот уехавшие в города высшие эльфы, смешавшиеся с феями луговые или те же дроу сильно ушли от некогда единого вида. Одни острые уши и остались. Пока Тополь мерно шагал вперед, Лианэль размышлял, что же они все увидят, когда проникнут в Катакомбы. Чем они отличаются от драконьих пещер? Или гномьих гор? Сам эльф был и в степях, где активно скрещиваются кентавры с орками, и на островах, где впервые познал женщину (мужчина старался не думать, что большинство тритонов бесполы. С виду Эмилия была женщиной. Вроде бы. Или все-таки эльф при знакомстве не ослышался и то был Эмилио?..), а после их с Готти выгнали обратно на большую землю, потому что козлоногий друг за неделю попортил всех русалок, и те не хотели прелестника отпускать, настаивая на многоженном браке, пока их обеспокоенные родители были готовы насадить рогатую голову на трезубец. Пришлось в спешке отплывать, забирая с собой воспоминания о жарких ночах на горячем песке и парочку хворей, лечение которых друзья, стыдливо хихикая и шепчась, получили, скрывая лица за мороком, чтобы никто их не признал и не разнес, чем болеют внук лесной матери и седьмой двоюродный племянник фавнова вождя. Так ничего не придумав, Лианэль лишь отмечал неважные детали. Например, как наг-стражник проверял документы у их небольшого отряда и оказался недоволен опознавательным пергаментом Готти, потому что «все давно перешли на удостоверения с магической печатью личности», но одного взгляда великой матери хватило, чтобы змеелюду резко перехотелось придираться. Пока маг в нелепом колпаке и с почему-то дрожащими руками (новенький тут, что ли?) настраивал портал, незнакомый эльф из свиты правительницы не мог держать спину ровно в седле, словно ему что-то мешало, «будто еловых игл в портки насыпало,» — подумалось Лианелю мельком. Ничуть не смущенный неловкой сценой Готти о чем-то щебетал с леди Амиэль, пока олень последней высокомерно вздергивал точеную морду, когда Рожка, выглядящая не в пример забавнее породистого скакуна из-за длинных ушей и будучи в холке раза в полтора ниже, с любопытством к нему тянулась. Наконец портал, — не самый искусный, к слову, — активировали, и вереница существ по одному стала проходить сквозь его зыбкую непрозрачную пленку, ограниченную силовым контуром, что тянулся от трясущихся рук мага. Ветер. Промозглый и колючий, он засвистел в ушах, стоило копытам Тополя коснуться гладкого камня. — А тут довольно мрачно. Не соврали путевые дневники древних старцев, — Готти проворно спрыгнул с ослицы, но тут же попятился и опасливо оглядел не внушающий уверенности крутой склон впереди, по которому посыпалась каменная крошка. — Серафим — ровесник ба… Ее Величества, — в голове всплыла биография путешественника, чью книгу Лианель читал днем, та так-то была одной из самых популярных жизнеописаний дровского быта, но тут мужчина поймал взгляд франта из бабушкиной свиты и осекся, не поминая свое родство с лесной матерью. Разодетый в шелка и меха эльф на олене тут же отвернулся, вздернув порозовевшие уши торчком. Делает вид, что не подслушивал, ага. — Ну так это для тебя семьсот лет, может быть, и не срок, — быстро придя в себя, фавн с возросшим энтузиазмом оглядел раскинувшийся перед ним простор. Вокруг виднелся нескончаемый лес, правда его от горы, куда их всех отправил телепорт, отделяла река. Судя по доносившимся снизу всплескам — поток был бурным. И ветер все не унимался, трепал расшитые плащи и развивающиеся не менее впечатляюще длинные волосы, что были двумя гордостями эльфийского народа наряду с традиционным оружием и лечебным вином. — Мои родичи живут сильно меньше. — А ты эльфа охмури и разведи на «слияние», авось перепадет век-другой, — вдруг прервал разговор друзей эльф в воинском мундире. Судя по бледной до прозрачности коже, относился он к подвиду высших. Да и дрожал он заметно, хоть и пытался скрыть это за насмешливой улыбкой посеревших губ: городские особенно плохо сносили холод. Упомянутое «слияние», или слияние корней — это эльфийский ритуал единения между двумя существами, чтобы продлить одному из них жизнь, обычно не-эльфу. Если просто: переспишь с эльфом при определенных условиях — проживешь сильно дольше, чем было суждено природой. Лаэнэль, нахмурившись, смерил шутника недовольным взглядом и собирался было открыть рот, чтобы возмутиться, но не успел заступиться за друга, как тот все решил сам. Так, как умел лучше всего. — Милый, если хочешь мне отдаться — ты только попроси, — копыта кокетливо цокали по камню, и вот Готти кладет руку на обтянутое лосинами бедро воина. Тот испуганно распахивает глаза и тянет на себя поводья, заставляя ездового оленя сойти с места, взволнованно озираясь. — Пф, неженка, — подойдя к Лаэнэлю сбоку, закатил глаза Готти. Потом обнял эльфа за пояс, прижимаясь кудрявой головой к солнечному сплетению и притеревшись щетинистой щекой к шелковистой мантии с вышитым растительным узором, под которой скрывались туника, пропитанный защитной магией табард и широкий пояс с пряжкой гильдии Пространственного шага, а еще громоздкий родовой амулет и кожаные наручи, камни на которых были скрытыми амулетами: Лианэль нарочно нарядился, чтобы высокопоставленные родственницы не чувствовали неловкость при подчиненных из-за простоты его повседневного облачения. Но одеяние эльфийского мага не такое удобное, как незаурядный наряд, который Лианэль предпочитал, делая расчеты или выходя с Готти в город. И зачем только столько одежды магу-портальщику? — Спасибо, что позвал меня. Давно мы не ездили в дьяволом забытые места. Как в старые добрые. — Вообще… я тоже очень рад быть с тобой тут. Но меня попросила тебя позвать мама, — помедлив, все же признался Лаэнэль, поглаживая чужую спину в замшевой жилетке, под которой даже рубахи не было. Фавнам холод нипочем, это безбородые эльфы мерзлявые. Но не настолько, чтобы надевать столько одежды, сколько на себя Лианэль нацепил, ей-богу! — Взаправду попросила? Меня? Что она сказала? — Готти, вопреки переживанию друга, вовсе не расстроился тому, что не Лаэнэль был инициатором их совместной поездки. К слову, будь на то воля эльфа, их обоих бы тут не было: он, вообще-то, ездил погостить к матушке, а не отмораживать уши в дровских горах. Но фавну холод нипочем, да и уши нелюдя были хоть и почти что по-эльфийски вытянутыми, но покрытыми бархатистой шерстью, а по краю мех образовывал пушистую кайму с кисточкой у острого кончика. Лаэнэль спешился с Тополя и обнял фавна, греясь о его пышущее жаром тело. Но воспылал он желанием телесной близости не только из-за пронизывающего ветра: воины и свита, сопровождающие правительницу и ее советницу, подслушивали, практически не скрываясь. Было неуютно под их изучающими взглядами обсуждать личные драмы. — Сказала, что раз я удосужился уделить ей внимание и согласился на семейную поездку, то, раз уж я и в нее тебя позвал с собой, тогда и на воссоединение двух эльфийских народов мне надо пригласить «моего сердечного друга с крепкими рогами», — под конец пламенной речи шепотом на ухо фавну Лианэль не сдержал смешка, но лишь крепче прижал к себе друга, чтобы скрыть улыбку в буйных кудрях, которые даже ветер был не в силах растрепать. — Пра-авда? — протянул Готти довольно, но объятие разорвал и недоверчиво посмотрел на эльфа снизу вверх. Завидев смеющиеся глаза и взбудоражено вздернутые уши, прищурился и хлопнул того по плечу: — Косу по пояс отрастил, а ума что у пня мшистого как раньше было, так и ныне есть. — Ну прости. Я только про рога добавил шутки ради, но она правда сама тебя позвала, — Лаэнэль бросил взгляд вбок, где поодаль стояла матушка его, занятая разговором с одним из вечных спутников правительницы, носящих не снимая жуткие темные плащи, что казались неуместными в лесу, с учетом присущей их виду любви к зелени и свету: Лианэль жрецов не любил и сторонился с тех пор, как поддавшись провокации Готти, попытался стянуть с одного из безликих глубокий капюшон, скрывающий лицо по самый подбородок, за что получил дрожь во всем теле от попавшей в него молнии и боль от удара о землю при приземлении в нескольких шагах от места, где стоял за миг до. Ощутив направленный на себя взгляд, леди Амиэль дернула ухом и оглянулась, встречаясь глазами с сыном, а после вдруг улыбнулась, посмотрев чуть ниже. Эльф перевел взгляд туда же, замечая лицо друга с совершенно глупым на нем выражением. — Ты видел? Она на меня посмотрела, — возбужденно пробормотал Готти, хватая эльфа за руки и прижимая те к своей груди. — Эй, хватит обжиматься, ростки неокрепшие, пора творить историю, — тот эльф, которого Лианэль окрестил воином из-за характерной формы с коротким плащом, и которого фавн ранее гладил по бедру (а нечего некрасиво шутить), подошел ближе, успев слезть со своего оленя. «Олень на олене ездит, где это видано,» — подумал Лианэль и нарочито медленно притянул к губам крепкую ладонь с темной редкой шерстью на тыльной стороне, чтобы поцеловать, глядя прямо в глаза шокировано приоткрывшему рот эльфу. Кто-то рядом невысокородно сплюнул, сбоку чертыхнулись, а Готти посмотрел на друга проникновенно, погладил по щеке поцелованной рукой и поджал губы, чтобы не захохотать в голос, отчего его усы забавно дернулись. — Великая зовет, — сама леди Амиэль подошла к двум мужчинам, резко растерявшим всю нарочитую игривость. И когда только Лаэнэль направился за ней, эльфийка перевела темный взгляд на замершего позади фавна: — Тебя тоже, Готти. Названный нелюдь встрепенулся, поправил жилетку на покрытой курчавой шерстью выпятившейся груди и шустро зацокал вслед за эльфами. Процессия остановилась на кажущемся рукотворным плато, в центре которого были искусно выточенные символы, ничуть, кажется, не затертые временем. Да и камень под ногами показался Лианэлю подозрительно непохожим на тот, из которого состояла остальная часть горы. Какой-то знакомый оттенок у этого минерала. Вот только понять, что значат знаки-руны посередине, эльф с ходу не мог. Вроде видел такие в какой-то старой книге. О, а ведь что-то похожее было на обложке дровсково путеводителя авторства Серафима Махового Пера. Черт, все-таки надо было вчера хотя бы до конца долистать. Ветер будто усилился, вторя казалось бы беспричинному беспокойству мужчины. — Порождения мои, подопечные мои и друзья моего народа, — вдруг заговорила глубоким голосом лесная матерь. Только сейчас Лаэнэль заметил, что та стоит рядом с самым крупным символом, что венчал магический круг. Жрецы в плащах тоже разошлись, становясь каждый рядом со своим знаком. — Мне кажется, или мы стоим на ритуальном камне для призыва? Я думал, мы будем дроу спасать, а не вызывать, — Готти поднял голову, встречаясь с другом озадаченными взглядами. — И я не понимаю, почему гора дровская, а руны драконьи, причем на мертвом языке, мы их в академии и то мельком изучали, даже целители ими почти не пользуются, слишком мудреные. Что это за неладное тут творится? — не склонный к тревоге фавн зазвучал обеспокоенно, как и всегда, когда накалялась обстановка. Обучаясь магии лечения, невольно развиваешь эмпатическое чутье, и мужчина отчетливо ощущал всеобщее возбуждение непонятного толка — все же он не полноценный эмпат. — Драконьи руны, точно… — пробормотал, хмурясь, Лаэнель, переплетая пальцы с другом. Стали безразличны косые взгляды — его сородичи, особенно приближенные к правительнице, осуждали любые проявления чувств, к чему выросший с фавном эльф так и не смог привыкнуть, он никогда не понимал, что плохого в любви и поддержке. Да и в стае Готти он бывал гораздо чаще, чем на эльфийском дворе, и невольно завидовал всеобщей близости, разве что на оргию так и не согласился, несмотря на нередкие приглашения, непонятно чего боясь, но друг относился с пониманием, да и сам стал заводить кратковременные романы, отказавшись от принятого в среде еще не обременивших себя парой фавнов промискуитета. — Что ж мне в голову чушь лезет… Готти, ты что, на меня родовую магию направил? — предположил Лаэнэль, когда в мыслях начали всплывать совсем уж неуместные сцены, а прикрытый несколькими слоями ткани низ живота отозвался томлением, совершенно не свойственным для довольно равнодушного ко всему телесному эльфа. — Прости, у меня тревожность какая-то неконтролируемая. Почему на меня пялятся? — Готти притиснулся еще ближе к боку друга, пытаясь обуздать силу соблазнения, которой могли пользоваться все половозрелые фавны, вызывая желание даже не магически — на уровне феромонов. От испуга начав испускать похотливые флюиды, мужчина не сразу расслышал, что конкретно ему говорят. — …подойди же, порождение сладострастия, — словам матери леса вторила сила подчинения, отчего ноги сами повели фавна вперед, прямо в середину выдолбленных в камне символов. Темная поверхность начала теплеть и искриться серебристыми молниями, становясь будто мраморной. — Теневой опал? Усиливает перемещение, да, Готти сказал о камне призыва… Драконьи руны, да, мать твоя дриада, древние вымершие ящеры… Великое истребление… — Лианэль говорил вслух, из-за шума ветра его все равно никто не слышал. — Шесть тысяч сорок восьмой год, вроде… победа людского народа в войне против драконов, геноцид предков современных драконов и начало новой эпохи… Черт, они же истребили истинных драконов, потому что те просили жертв и уводили их через порталы в свои глубокие пещеры, я же это все учил, голова дырявая… Да иди ж ты, — Лианэль замер с круглыми глазами, не замечая, как на него с надменным торжеством смотрят эльфы-сопровождающие. — Спутники мои, друиды света, — верховная лесная эльфийка раскинула руки ладонями верх, обращаясь к стоящим вокруг нее жрецам, что начали скидывать плащи. Лианэль с удивлением признал в первом существе ангела по зажегшемуся вокруг его макушки силовому кольцу, — тени, огня, воды, земли, металла, воздуха, эфира и праны, — один за другим обнажали свои лица нелюди и один человек, и только кентавр не вызвал у эльфа, что не дыша следил за разоблачением, удивления, потому что темная плотная ткань хоть и скрывала сам конский круп, но не его явно отличную от прочих гуманоидов форму. Жрецы были облачены в разные одежды в соответствии со своими видами и силой, от фейской юбки из листьев до нитей жемчуга на тритоне, но все как один имели высеченные на коже руны, даже на чешуе драконорожденного виднелись знаки-шрамы, хотя ту, по легендам, нельзя уязвить обычным оружием. — Мы собрались здесь, чтобы провести священный обмен. — Какого хуя? — вскрикнул Готти, когда его обвили силовые путы, притягивая к центру ритуального круга. Взгляд фавна со ставшими квадратными от страха горизонтальными зрачками заметался, курчавый хвост поджался к животу — эльф впервые видел, чтобы друг был настолько испуган. Тот даже в детстве, когда их ругали, хвостом разве что дергал, а то и вовсе приподнимал, демонстрируя свою независимость. — Хватит! — вскричала стоявшая вне круга, с остальной свитой, леди Амиэль, переведя взгляд от фавна к лесной матери. — Мы на это не договаривались. — Мы с тобой ни о чем не договаривались. Ты должна была привести жертву — твоя роль сыграна, и имя останется в летах, — правительница выпустила силу, что растеклась бледной дымкой, будто спорами, по камню, наливая символы белым светом. — Какая еще жертва? — иногда Лианэль искренне проклинал свою медлительность в ситуациях, когда надо действовать. Готти и тут был его противоположностью, вот только он испуган и связан и почему-то жертва непонятного ритуала. Драконьего. И это он сам сюда его привел. Черт. Черт! Эльф сорвался с места и будто завяз в густом киселе, не в силах бежать, лишь с трудом переставлять ноги. Он видел, как марево древнего пробужденного портала постепенно размывало контуры тела фавна, потому что слишком много силы потребовал бы мгновенный перенос, неудивительно: руны-то драконьи, вот и рассчитана технология на магию драконов. А Лианэль ни черта не дракон, чтобы этому помешать. Но он маг-портальщик. И все равно ничего не может сделать! Не может это остановить. Но может же… Хоть что-то он вообще может? Злость ощутилась покалыванием покалыванием во всем теле: магические протоки реагировали даже не на эмоции — на намерение. Прана — чистая, необремененная направлением и видом сила налилась внутри, как наливаются кровью мышцы. «Откройся мне, дай мне тебя познать,» — просил без слов, лишь мыслью и желанием, эльф у древнего инструмента перемещения вымершего народа. «Я — Лианэль из гильдии Пространственного шага, прошу поведать мне свое знание тебя, портал,» — чувствуя себя поровну глупым и безумным, мужчина остановился, не в силах превозмочь ставший слишком плотным воздух. Словно дым потухшей свечи, образ Готти рассеялся окончательно. Испуганного и беспомощного, так не похожего на себя. Пошел спасать красавиц-дроу вместе с другом, блядь. — Все в природе имеет свое предназначение. Не зря, как видите, мой внук побратался с фавном, они оба послужили во славу нашего мира, — лесная матерь улыбнулась с облегчением, было заметно, как много сил она отдала на ритуал. Даже растрепавшиеся локоны ее будто растеряли часть былого лоска. — Лианэль, сойди со священного камня, лишь жрецы могут ступать на нем. — Ах жрецы, — холодная незнакомая ярость пришла на смену чувству бессилия и бесповоротности. Упавший на колени от слабости после окончания ритуала эльф прижался ладонями к шершавому полу, царапая кожу о сколы рун, склонил голову, чувствуя, как ткань его одежды и даже тяжесть волос тянут его вниз. Или его притягивала сама поверхность? — Я, Лианэль из гильдии Пространственного шага, маг измерений и переноса. Я, — голос мужчины становился все ниже, гудя от вторящего ему ветра и обретая небывалую весомость, отчего эльфы-стражники, что должны были следить за жертвой, обнажили клинки, а жрецы, переглянувшись, начали шептать заклинания. Лишь лесная матерь стояла, непоколебимая, с беспристрастным лицом, и величественный плащ ее развивался, будто крылья волшебной птицы, с серебряным подкладом-оперением. — Сын, не теряй рассудок, — Амиэль, в отличие от своей матери, растеряла всю эльфийскую невозмутимость, но ее попытка преодолеть защитный круг не увенчалась успехом: тот будто был огорожен невидимой защитной стеной. Лишь Лианэль стоял на коленях внутри его контура, и от рук его, прижатых к камню, исходили то лиловые, то алые всполохи, заменяя потухшие белые молнии, что искрились во время ритуала. — Я, — повторил Лианэль, слыша, но не внимая чужим словам. В голове его начали проноситься образы. Мужчины, женщины, эльфы и те, кто на них не похож. Звери, величественные, телесные и сотканные из силы, существа, что не были похожи ни на одни, что мужчине довелось увидеть вживую и в прочитанных книгах. История этого места. Как массивы земли двигались, нарастали и разрушались, как в образовавшейся горе сами боги — или кем бы ни были эти существа, — построили тоннели, чтобы сила, гуляя по коридорам, накапливалась в самом центре. Как сменялись поколения и виды, что охраняли эти пещеры. Катакомбы. Бесконечные, расположенные так глубоко, что лишь с помощью портала в них можно оказаться. Поэтому дроу никогда не выходили на свет — они просто не могут. Лишь древняя забытая сила вымерших драконов способна перенести что-либо вниз, вглубь, туда, где темные эльфы навечно погребены, оставаясь в живых лишь благодаря силе подземного источника. Вот ради чего они здесь, вовсе не ради спасения. Жертва — вот кем стал Готти. Одним из бесчисленного множества разумных, что были отданы божеству с помощью забытого всеми механизма, работающего с помощью драконьего портала. — Я, — справившись с образами в голове и мельком ощутив, что прошел какую-то проверку, эльф расправил плечи, вдавливая пальцы в камень и чувствуя, как тот поддается, становится мягким, словно вспаханная земля, — взываю к духам, что утратили свою силу, к тебе, Мать-Паучиха, — воздух загудел, хотя ветер, казалось, стих. Жрецы испуганно зашептались, натягивая на себя сброшенные плащи: их огненные мечи и теневые сети, созданные, чтобы наказать неуправляемого эльфа, истлели, выпитые чем-то могущественным и жадным, голодным до чужой магии. — Как ты смеешь называть матерью не ту, кто тебя родил, и не ту, кто тебе покровительствует, потомок? — правительница эльфов звучала тихо и даже пораженно, будто она не ожидала от своего внука подобного поведения. Да и забытая свита, что замерла рядом с ездовыми животными, выглядела потрясенной. — Ллот, богиня вечной ночи, — повторил за призрачным голосом, что пришел на смену образам в голове, Лианэль. Жрецы начали пятиться, а после и вовсе побежали прочь, позабыв про своих лошадей. Лишь лесная матерь так и осталась стоять во главе круга, и краски сошли с ее побелевшего лица. — Взываю к тебе. Позволь попасть в твою обитель. Не прошу защиты, прошу пути — мой шаг будет тих, помыслы — самовольны, ненавистью и хитростью я стану подобен детям твоим, позабыв о своей сути. Да будет так, пока я буду жить под покровом мрака. Речь эльфа резко оборвалась, как и давление силы вокруг, как гудение воздуха. Коленопреклонный Лианэль исчез вмиг, не оставив после себя ничего, кроме горящего ярко-красным ритуального круга. Леди Амиэль распахнула глаза и прижала руки к груди, оглушенная. Не чувствуя, как слезы стекают по искаженному страданием лицу, она опустилась на землю, впервые за сто семнадцать лет, с того момента, как во чреве ее зародилась жизнь, она не чувствовала сына. Где бы он ни был, как далеко в пределах леса или на другой материк не уезжал, мать всегда чувствовала, что ее дитя дышит. А сейчас не чувствует, и к той боли, что она ощутила, женщина оказалась не готова. — Ритуал исполнен. Их жертва была ненапрасной, — лесная матерь подошла к своей советнице, протягивая ей руку. Леди Амиэль недоверчиво подняла заплаканные глаза; образ эльфийки, что ее породила, златокудрый, такой величественный, с неизменными колчаном стрел с серебряным оперением и струящимся плащом, вдруг показался зловещим. Та, кому она верила, чьим приказам неустанно следовала, стала чуждой и опасной. — Они не были… жертвами! Они не были беглыми преступниками, которых готовили к казни! — голос Амиэль сорвался, она встала на ноги без предложенной помощи. Правительница выпрямилась, не подав виду, что это ее хоть сколько-то тронуло, и коснулась не принятой для поддержки рукой тяжелого амулета на своей груди. — И что же ты, дочь моя, думала, когда призвала сюда этого фавна? — Я не думала, что ты обменяешь его на силу, — губы леди Амиэль некрасиво скривились, взгляд скользнул в сторону, слезы вновь выступили на глазах. Всегда исполненная благородства и достоинства, эльфийская наследница вдруг ощутила себя такой слабой и глупой, будто жизнь ее не близилась к третьему столетию. Все, чему она следовала декадами, показалось таким пустым и бесполезным. Зачем напускные благость и величие, если не можешь защитить тех, кто важен? Без кого мир становится серым, будто лишенный магии? — И будешь смотреть, как собой жертвует мой сын. Ты могла это прекратить… — Не могла. Я не всесильна, — просто признала лесная матерь, посмотрев вдаль, где зачинался закат, скрывая солнце за темнеющим лесом. — Не вини меня в чужом выборе. Лианэль сам выбрал такую смерть. Материнское сердце вновь замерло, и пугающие мысли вновь всплыли в растревоженном сознании. Лианэль мертв, и чутье это лишь подтверждает. — Ты год за годом наблюдала за тем, как на смерть отправляют тех, кого сама считала достойными ее, но когда пожертвовали теми, кого ты любишь, — слова верховной эльфийки ощутились пощечиной, она давила нарочно. И больно. — Тебе это не понравилось. Не веди себя, как дитя. Ты еще достаточно молода, чтобы подарить мне потомка. Или наследницу. — Как ты… — Амиэль охнула, прижимая руку ко рту, глаза ее округлились, но слез не было. Вот только дышать стало нечем. — Предлагаешь снова родить от того, на кого ты укажешь? — В первый раз получилось ведь. Ты мне не перечила. Что же изменилось сейчас? «Все!» — хотелось вскричать. Боль, на мгновения стихающая, снова становилась нестерпимой. Мысль, что она больше не услышит цокот копыт, смех своих мальчиков, не обнимет сына, не прижмет к себе, живого, того, кого любит так, как до его рождения и не думала, что может любить… Ворох подхваченных ветром рыжих листьев-чувств опутал сознание. Обескуражил. Ударил под дых осознанием потери. Но тут на миг, лишь на миг, заполонившие небо тучи прорезал солнечный луч. Не согрел, но подарил надежду. Замершая с пустым взглядом женщина вдруг улыбнулась. Лесная матерь позволила себе дать волю чувствам и отступила на шаг назад, до того жутко выглядело безумие на лице дочери. Эльфы редко позволяют себе улыбки, оттого показалось, что с Амиэль произошло что-то непоправимое. Поэтому, возможно, правительница не сдвинулась с места и не попыталась что-то предпринять, когда советница достала церемониальный мифриловый клинок, блеснувший вязью рун, и срезала родовую косу с виска. — Отныне я — дитя леса, и отвечаю лишь перед совестью и богами, — Амиэль, движением кинжала растерявшая титул и род, посмотрела на переплетенные с нитями отрезанные волосы, что золотистой змеей свились на темном камне треклятого ритуального круга, и перевела взгляд на мать, что выглядела абсолютно спокойной. — На то воля твоя, Амиэль без рода, — матерь посмотрела в спину удаляющейся дочери. Та шла, будто по знакомой лесной тропе, по испещренному сколами камню. Сев на своего оленя, она прихватила поводья черноногого коня и совершенно неуместной среди эльфийских скакунов ослицы, и открыла портал. Правительница осознала, что многое не знала о своем ребенке, о ее умениях, мотивах и желаниях. О дочери, что отреклась от нее. Дав знак подданным седлать оленей, женщина незаметно подобрала отрезанную косу, пряча ее в складках своего одеяния. Сжимая поводья беспокойно переминающихся с ноги на ногу Тополя и Рожки, Амиэль сжимала зубы, чтобы позорно не разреветься, взвыв вслух. Лишь дойдя до дома и дав животным еды, она обняла коня сына за шею и отпустила себя, дав волю слезам страха и облегчения: тогда, в разговоре с матерью, прежде чем отречься от своего прошлого, женщина ощутила, что Лианэль жив. Лишь на миг, но этого хватило, чтобы сделать непоправимое. Все стало неважным, в душе уже начала от одной искры разгораться надежда. Вместе с нескончаемым ужасом от мысли, что, даже если сын выжил, он никогда не выберется из того ада, куда она сама его отправила. Тополь жевал зерно и оглядывался на Рожку, не понимая, почему смутно знакомая женщина щекочет ему шею, но был благодарен, что его привели в светлый теплый загон после пронизывающего ветра.