Война, которая (не) кончилась

Ему было… пусто. Озорной огонь трещал в камине, желтые блики растекались по погруженной в полутьму комнате. Единственному, месту, где ему удавалось скрыться от любопытных глаз. Это начало января - совсем недавно прошел первый Новый год в Хогвартсе после окончания войны - стало для него оглушающим. Опустошающим. Северус едва ли думал, что доживет до своего - почти - сорокалетия, которое теперь приходилось отмечать на двоих с бутылкой неплохого скотча. Янтарная жидкость переливалась в такт движению золотых языков пламени. Мыслями Северус был далеко - ему предстояла разработка нескольких экспериментальных зелий, формулы которых громоздились теперь в его истощенном подсознании. Предстояло очередное заседание Визенгамота. Предстояли уроки. Предстояло заглушить эту ноющую тоску под ребрами… Северус проваливался в непроглядную пустоту. Как будто его в действительности не должно было тут быть. Как будто выжил он по чьей-то глупейшей оплошности. Как будто победивший мир был не для него. Северус был солдатом, был превосходным шпионом, боевым магом, мастером заклинаний и зелий... И вот уже как несколько месяцев он то и дело возвращался к одной и той же тяжелой - совершенно отвратительной - мысли - он больше не умел жить в мире, где не нужно было сражаться за каждый следующий день. Где войны больше нет. Для многих она ознаменовалась потерями. Близких. Друзей. Любимых. Северус же потерял на войне себя. Блуждая иногда ночами по пустым коридорам Хогвартса, он будто не узнавал их, хотя замок и был восстановлен полностью за какие-то пару летних месяцев. Сегодня ему исполнилось тридцать девять. Такое внушительное число. Так много за это время пережито, и так мало - прожито… “Дорогой Северус, Сегодня Ваш день. Я поздравляю Вас, одного из самых храбрых и могущественных магов, которых я знаю. Отпразднуйте Ваш День рождения как следует, позвольте себе, наконец, забыть обо всем. Будьте сегодня счастливы. Нет, неправильно - будьте всегда счастливы, никто не достоин счастья так, как достойны Вы. Надеюсь, Ваше здоровье все такое же крепкое, как было, когда мы виделись с Вами в последний раз. Пусть оно таким и остается. Я долго размышляла, что могла бы подарить Вам. Наверное, Вы еще не открыли коробочку, которую Миса принесла вместе с письмом. Откройте. Я достала эту вещицу у одного американского колдуна, который вот уже сотню лет занимается исследованиями древней магии майя. Храните этот кулон в своих комнатах. Возможно, Вы в это и не верите, но поспешу оправдаться - он ничего не притягивает и не заставляет случиться. Лишь ускоряет то, что и без того произошло. Только счастливое, разумеется. Как я уже сказала - Вы заслуживаете счастья. Искренне, Г. Г." Вещица лежала на его прикроватной тумбочке - какой-то бесцветный невнятный амулет, такой, какие тысячами продаются на всяческих блошиных рынках в местах силы древней магии - Египте, Перу, на севере России. Письмо от Гермионы пришло утром и застало его в классе. Сейчас Гермиона была где-то в Канаде, на какой-то конференции, на которую ее отправили от Министерства. Девушка сдала экзамены экстерном еще в сентябре. Северус самолично настоял на этом, когда решался вопрос будущего учеников, так и не окончивших последний курс. Она стала единственным студентом, за кого ручался еще находившийся в больничном крыле бывший директор. Гермиона почему-то проявила к нему то не уничижающее достоинство сострадание, которого едва ли хватало многим. Своими стараниями она устроила его в Мунго, билась с колдомедиками за сохранение его связок, контролировала… контролировала все. Это ему рассказала Минерва после, когда он вернулся в школу. Гермиона при этом никогда не тревожила его. Не навязывала свое присутствие. Приходила и уходила, будто чувствуя, когда и что нужно. Это было… необычно. Северус этому не противился. И почему-то теперь, сидя в одиночестве у камина, он думал о том, что, наверное, какой-то частью своего бессознательного хотел, чтобы Гермиона составила ему компанию. Это было инфантильно, по-юношески, необоснованно. Она приезжала в замок на Рождество - к своим оболтусам-друзьям (на последнем курсе доучивалась Джинни Уизли и Поттер). Заглянула Гермиона и к Северусу… и эта встреча не оказалось для него отягчающей. Его впервые посетило такое чувство, будто молодая женщина, с которой он говорит, понимает не только слова - читает подтекст, жесты, чувствует смыслы сверх вербальных. Гермиона уже не была той девочкой, которая так беззаветно тянула руку на его уроках. Гермиона так же, как и он, пережила войну. Гермиона пережила не свою войну. Северус не хотел бы этого признавать, но его к ней тянуло - совсем не так, как к Лили Эванс. Лили была детской влюбленностью, за которую он уцепился как за единственный светлый луч, что ненароком оказался в его утопающей в плотной мгле жизни. Гермиона же… Она не была спасением. Она просто… была. Северус больше не находил в себе того надрыва, той боли, которая следовала тенью за ним со смерти Лили. Война расставила все по своим местам. Застарелые раны затянулись как-то незаметно для него. Зарождающееся чувство к молодой девушке, которая пережила слишком много, не приносило Северусу страданий даже сейчас, когда он сидел в одиночестве в своих комнатах. Это было… ново для него. Тоска была светлой. Он не задыхался в ней. Пожалуй, Гермиона стала его якорем в бушующем море жизни, доживать до которой он не планировал. Северус пригубил обжигающей жидкости из граненого стакана и улыбнулся уголками губ. Плотная тишина, окружающая Северуса, пошла рябью и разбилась, когда раздался осторожный стук в дверь.