Can't Stop

      Трещина в потолке. Она была первым, что он видел, открывая глаза. И последним, когда пытался заснуть. Молния, застывшая в штукатурке. Он следил за ней взглядом, пока края не начинали расплываться, пока она не начинала пульсировать в такт шуму в его ушах — густому, низкому гулу, как от далёкого генератора. Гул стоял в голове постоянно. Он заглушал тиканье часов, скрип половиц, даже собственные мысли. Почти.       Но мысли пробивались. Не словами. Обрывками чувств, которые сразу же складывались в знакомую картинку. Вспышка на экране. Запрокинутое горло. Тень на её спине. Щемящий спазм внизу живота — не возбуждение, а память о нём, тупая и настойчивая, как ноющий зуб.       Армин повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая уже пахла потом и чем-то кислым. Он не вставал. Вставать — значило встретиться с зеркалом в коридоре. С отражением того, кем он стал. Лучше лежать. Лучше смотреть в трещину.       Но телефон лежал рядом. Холодный, плоский, заряженный на сто процентов. Он знал это, не глядя. Он заряжал его три раза в день, как маньяк. Потому что севшая батарея означала бы потерять связь. С чем? С тем единственным, что имело смысл.       Его рука, будто отделённая от тела, поползла по одеялу. Пальцы нащупали скользкий пластик. Привычным движением — разблокировка.       Экран вспыхнул. Яркость, выставленная на минимум, всё равно резала глаза. Он щурился, но не отводил взгляд. Вот он. Снято сверху. Плохое качество. Но достаточно, чтобы увидеть всё. Своё лицо, искажённое не то болью, не то экстазом. Свои руки, беспомощно впившиеся в обивку дивана. Её спину, покрытую тонкой плёнкой пота, мышцы, игравшие под кожей при каждом движении.       Звука не было. Но он слышал. Собственный стон, вырывающийся сквозь стиснутые зубы. Её прерывистое дыхание. Слова: «Моя вещь. Скажи.»       Он не нажимал паузу. Он смотрел, как его видео-двойник теряет контроль, и его собственное тело отзывалось. Сначала лёгкой дрожью в кончиках пальцев. Потом тёплой, предательской волной, разливающейся от центра вниз. Он ненавидел это. Ненавидел ту часть себя, которая откликалась на это унижение животным, бездумным согласием.       Его свободная рука залезла под поясок спортивных штанов. Прикосновение было грубым, почти злым. Он не хотел удовольствия. Он хотел избавления. От этого давления. От этого гула. От этой петли, которая сжимала горло. Он двигал рукой в такт её толчкам на экране, подражая тому ритму, что был задан тогда. Каждое движение отзывалось болью в незаживших синяках на рёбрах. Он нажимал на них пальцами свободной руки, усиливая боль, смешивая её с нарастающим ощущением, стирая грань.       На экране его лицо замерло в немой гримасе. В реальности Армин закусил губу до крови, чтобы не закричать, когда волна накрыла его, короткая, судорожная, больше похожая на приступ, чем на наслаждение.       Потом — тишина. Только гул в ушах и стук сердца где-то в горле. Он выронил телефон. Блондин лежал, глядя в потолок, чувствуя, как липкая влага холодеет на коже живота. Стыд. Он накатывал всегда после, густой, удушающий, как смог. Арлерт закрыл глаза, но внутри лишь становилось темнее.       Чтобы не сойти с ума, он хватал телефон снова. Не для видео. Для поиска. Его пальцы летали по клавиатуре. «Блэк-метал». «Мотоциклы Suzuki GSX». Он проваливался в форумы, где тусовались такие, как объект его одержимости. Слушал через наушники то, что слушала она, наверное. Ревущие гитары, завывания вокалиста, бьющая в череп барабанная дробь. Музыка была как кислотная ванна — она выжигала всё внутри, оставляя только пустоту и странное, болезненное очищение. Он не понимал её. Он впитывал. Через эту боль в ушах он пытался пробиться к Энни, представить, что она чувствует, слушая то же самое. Стать чуть-чуть ближе к её миру, такому чужому и такому манящему в своей жестокой простоте.       Он мог просидеть так часами. Пока глаза не начинали слезиться от яркости экрана. Пока желудок не сводило от голода пустой, ноющей судорогой. Но есть было невозможно. Он пробовал — кусок хлеба вставал в горле комом, вызывая тошноту. Единственное, что проходило — вода. Питьё стало ритуалом. Он вставал, шатаясь, шёл на кухню, пил прямо из-под крана, долго, жадно, чувствуя, как холодная жидкость течёт по пищеводу, ненадолго заглушая внутренний пожар.       Иногда, проходя по коридору, он всё же ловил взгляд в зеркало. Мимоходом. И замирал. Тот, кто смотрел на него, был незнакомцем. Бледная кожа, обтянувшая скулы. Глаза, слишком большие для этого осунувшегося лица, с расширенными от темноты зрачками. В них не было ни мысли, ни паники. Была усталость. Глубокая, костная. Усталость от самого себя.       Так и текло время. В петле. Просмотр. Падение. Стыд. Поиск. Музыка. Голод. Вода. Зеркало. Сон на два часа, прерываемый кошмарами, где её руки тянулись к нему не из экрана, а из самой тьмы.       И вот, в один из таких циклов, когда стыд после падения был особенно густым, а гул в ушах особенно громким, реальность нанесла удар извне.       Не звонок. Не сообщение. Сначала — голоса за дверью. Приглушённые. Голос деда, усталый, сдавленный. Потом другой — резкий, отрывистый.       Жан.       Армин замер на кровати, сердце ёкнув, забилось с новой, животной силой. Не страх. Что-то хуже — раздражение.       Шаги в коридоре. Стук в дверь. Не просящий. Требующий. -Армин! Открой, чёрт возьми!       Эрен.       Арлерт не хотел вставать. Хотел, чтобы они ушли. Чтобы оставили его в его петле, в его тихом, личном аду. Это было его. Его падение, его стыд, его голод. Они не имели права.       Но стук повторился. И тогда он поднялся. Ноги были ватными. Мир качнулся. Он натянул на себя первую попавшуюся толстовку — чёрную, с капюшоном, потрёпанную. Она пахла пылью и затхлостью. Он потянул капюшон на лоб, закрывая лицо, и открыл дверь.       Свет из коридора ударил в глаза, заставив зажмуриться. В проёме стояли они. Жан, сжавший губы в тонкую ниточку. Эрен, его лицо искажено привычной для него яростью, но сейчас в ней читалась беспомощность. И Микаса. Она стояла чуть позади, её тёмные глаза, обычно такие спокойные, сейчас смотрели на него с такой… ясностью. Как будто видела не его, а саму петлю, в которой он вращался. -Что, — выдавил он. Голос прозвучал хрипло, чужим. -Ты выглядишь как говно, — без предисловий бросил Жан. Его взгляд сканировал Армина, отмечая впалые щёки, дрожь в руках, тень под капюшоном. -Спасибо, — пробормотал Армин, пытаясь отвести взгляд. Но взгляд Микасы держал его. -Мы не уйдём, пока не поговорим, — заявил Эрен, делая шаг вперёд. Его движение было резким, агрессивным. — Ты не отвечаешь на звонки. Ты не выходишь из дома третий день. Дед говорит, ты не ешь. Что, блять, происходит? -Ничего, — Армин отступил на шаг, давая им войти. Он не хотел этого. Но сопротивление требовало сил, которых не было. — Просто… неважно. Устал. -Устал, — передразнил Эрен. Он вошёл в комнату, его взгляд скользнул по заваленному пустыми бутылками из-под воды полу, по смятой постели, по телефону, лежащему экраном вниз. — Это не усталость, Армин. Это… — он замялся, не находя слова. — Энни.       Имя прозвучало как удар хлыстом по оголённым нервам. Армин вздрогнул, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От… чего-то другого. От того, что её имя произнесли здесь, в его комнате, в его петле. Осквернили её присутствие. -При чём тут она? — он попытался сделать голос равнодушным, но получилось только резко. -При том, что после неё ты перестал быть собой! — взорвался Эрен. — Мы всё видим! Ты на сцене был как зомби, потом исчез с ней, а вернулся… вернулся весь в синяках! И теперь ты тут сгниваешь заживо! -Никто меня не бил, — быстро, почти автоматически, ответил Армин. Это была правда. И ложь одновременно. -А синяки откуда? — вклинился Жан, его голос был спокойнее, но в нём таилась сталь. — И эти царапины? Ты сказал, просто пили. -Была драка. На пустыре. С какими-то… — он замолчал, понимая, что звучит бредово. -Врёшь, — безжалостно констатировала Микаса. Её взгляд теперь был прикован к его шее, где из-под капюшона выбивался край жёлто-зелёного пятна. — Ты врёшь нам. И ты врёшь сам себе.       Эти слова попали в самую точку. Они вскрыли нарыв, который он так тщательно скрывал. Гнев, внезапный и бессильный, забурлил в нём. -А вам какое дело? — его голос сорвался, стал выше, с истеричной ноткой. — Что вы лезете в мою жизнь? Я взрослый! Я могу делать что хочу! -Делать что? — не отступал Эрен. — Убивать себя? Это ты хочешь? Она тебе что, наркотики какие-то подсунула? Скажи! Мы поможем!       Наркотики. Слово повисло в воздухе. Оно было ключом. Оно объясняло всё: его состояние, его поведение, его петлю. И самое ужасное, что часть его, та самая, что жаждала забвения, отозвалась на это слово тихим, постыдным согласием.

«Да. Пусть думают, что это наркотики. Это проще. Это… приемлемее.»

      Но другая часть, та, что всё ещё цеплялась за образ «хорошего мальчика», закричала внутри. -Нет! — он почти выкрикнул это. — Никаких наркотиков! Вы что, совсем с ума сошли? -Тогда что, Армин? — Жан подошёл ближе, его лицо было теперь совсем рядом. В его глазах Армин увидел не злость, а отчаянную, вымученную тревогу. — Скажи нам. Любое дерьмо. Мы вытащим. Мы всегда вытаскивали друг друга. Но ты должен сказать.       Их забота. Их упрямая, слепая, удушающая забота. Она была хуже любого крика. Она была тем самым миром, от которого он бежал. Миром, где он должен был быть Армином: умным, надёжным, тем, кого нужно вытаскивать. Он устал от этой роли. Он устал от их ожиданий. -Я ничего вам не должен, — прошипел он, и в его голосе впервые за всё это время прозвучала настоящая, ледяная злость. — Убирайтесь. Все. Нахуй. Убирайтесь из моего дома.       В комнате повисла шокированная тишина. Эрен замер с открытым ртом. Жан отступил на шаг, будто получил пощёчину. Только Микаса не дрогнула. В её глазах что-то погасло. Не разочарование. Принятие. Принятие того, что мост сожжён. -Армин… — начал Жан, но басист перебил его. -Вон! Слышите? И не приходите больше. Не звоните. Мне надоели ваши допросы. Всё хорошо. Я просто хочу, чтобы меня все оставили в покое.       Он говорил это, глядя в пол, чувствуя, как каждое слово отрывает от него кусок живой плоти. Но вместе с болью приходило и странное, пустое облегчение.

«Вот и всё. Конец.»

      Эрен что-то пробормотал, махнул рукой и, толкнув Жана плечом, вышел из комнаты. Жан задержался на секунду, его взгляд был полон немого вопроса, на который не было ответа. -Репетиция… — хотел напомнить светло-русый. -Я помню. Завтра в 6. Уходи.       Кирштайн развернулся. Он посмотрел на Микасу и тяжело вздохнул, после чего пошёл за Эреном.       На пороге осталась одна Микаса. Она смотрела на него долго, молча. Потом её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но передумала. Она просто медленно, почти бесшумно, закрыла дверь.       Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.       Армин стоял посреди комнаты, тяжело дыша, слушая, как их шаги затихают в коридоре, как хлопает входная дверь. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Густой, окончательной. Он только что собственными руками вытолкнул из неё последние голоса из того мира.       В ушах гудело. Тот самый низкочастотный гул, что стоял там дни напролёт, теперь нарастал, превращаясь в рокот. Он обернулся. Комната, его берлога, его петля, встретила его прежним беспорядком, прежним запахом отчаяния. Но что-то изменилось. Теперь здесь, в этой тишине, не было даже призрака их заботы. Не было «Армина» — того, за кого они так цеплялись. Осталась только оболочка. И петля. И её имя, всё ещё висевшее в воздухе, как единственный якорь в этом падении.       Он медленно подошёл к кровати. Телефон лежал экраном вниз. Он не стал его поднимать. Зачем? Писать некому. Номер, с которого приходили сообщения, был мёртв. Он пробовал. В первые дни, в приступах паники, он набирал цифры, тыкал «отправить». «Получатель не найден». Её голос жил только в его голове и в том видео.       Его взгляд упал на наушники, скомканные на тумбочке. Из них, даже отключённых, будто сочилось эхо той чужой музыки — рёв, скрежет, вопли. Музыки, которая не утешала, а разъедала, очищая до костей.       Он взял наушники. Не для того, чтобы надеть. Он сжал их в кулаке, чувствуя, как хрупкий пластик вдавливается в ладонь. И тут его взгляд наткнулся на собственную руку. На сухожилия, резко выступившие под кожей. На синяк на костяшках — уже жёлтый. На дрожь, которую он не мог унять.       «Хороший мальчик. Моя вещь.»       Слова прозвучали в голове не как память, а как приказ. Чистый, безэмоциональный, как щелчок выключателя.       Арлерт не думал. Мышцы сработали сами. Он развернулся и вышел из комнаты. Не к телефону. Не к компьютеру. В прихожую.       Деда не было. Он ушёл куда-то, наверное, специально, чтобы оставить его с друзьями. Или просто сбежал от этого запаха беды, что витал в квартире.       Армин наклонился, стал натягивать на босую ногу потрёпанные кеды. Шнурки не завязывал. Потом взял с вешалки первую попавшуюся куртку — тонкую, осеннюю, не по погоде. На улице уже смеркалось, должно быть, дуло и моросил дождь. Ему было всё равно.       Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Холодный воздух из подъездной шахты ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Это был первый за несколько дней воздух, который не пах его комнатой. Он пах сыростью, пылью и… свободой. Не той свободой, о которой кричал Жан со сцены. Другой. Свободой от выбора.       Он спустился по лестнице, не глядя под ноги. Вышел на улицу. Вечерний город встретил его жёлтым светом фонарей, отражающимся в лужах, рёвом машин где-то вдалеке. Он стоял на пороге подъезда, и его накрыла волна дезориентации. Куда?       И тогда сработало. Не сознание. Инстинкт. Ноги сами понесли его. Не к центру. Не к «Стене». Они повернули в сторону промзоны, туда, где гасло последнее городское освещение и начиналось царство ржавых заборов, тёмных проулков и пустырей.       Армин шёл быстро, почти бежал, спотыкаясь о незавязанные шнурки. Дождь, мелкий и холодный, сеял ему в лицо. Куртка быстро промокала, становясь тяжёлой и ледяной. Он не чувствовал холода. Внутри горело. Горела та самая точка — место, где сомкнулась петля, где родилось решение.       Он не знал адреса. Не помнил дороги от того раза — всё было смазано виски, страхом и химией. Но его тело помнило. Оно вело его по тёмным улицам, мимо гаражей с заколоченными дверями, мимо одиноких, тускло горящих фонарей, под которыми кружилась мошкара.       Он вышел на пустырь. Тот самый. Бетонное поле, контейнеры, бурьян, колышущийся во тьме. Ветер тут был сильнее, выл в ржавых железяках. Армин остановился, тяжело дыша, пар вырывался из его рта белыми клубами. Он огляделся. Никого. Только тьма, да огни города на горизонте, как чужая, недостижимая галактика.       Он подошёл к тому самому контейнеру. Дверь была прикрыта. Он потянул её. Скрип ржавых петель разрезал тишину. Внутри — пусто. Только запах старого металла и пыли. Ни бутылки, ни стаканчиков.       Арлерт не испытал разочарования. Это было ожидаемо. Энни не оставляла следов.       Что он делал? Зачем пришёл сюда? Это была не просьба. Мольба. Он вышел из своей клетки и пришёл на место, которое она ему указала. Если она следит — а он был уверен, что следит, — она это увидит. Она поймёт.       Блондин сел на корточки у контейнера, спиной к холодному металлу, и уставился в темноту. Дождь усиливался, стекая с его волос за воротник. Басист сидел и ждал. Не зная, чего именно. Не надеясь, что она появится. Просто ждал, потому что это было единственное, что оставалось. Единственное действие, имеющее смысл в его новом, суженном до точки мире.       Время потеряло значение. Минуты, может, часы. Он промок насквозь, дрожал уже не от внутреннего напряжения, а от настоящего, пронизывающего холода. Мысли уплыли, оставив только пустоту и это животное, вымученное терпение.       И тогда, в рёве ветра, ему почудился другой звук. Далекий, но растущий. Не городской гул. Ровный, басовитый рокот. Знакомый.       Арлерт не поднял голову сразу. Просто замер, прислушиваясь. Звук приближался, обретая форму, чёткость. Рев мотора. Не просто мотора. Её мотора.       Армин медленно поднял лицо, с которого стекала вода. Из-за ряда гаражей выплыл луч фары, скользнул по бетону, по бурьяну, выхватил его фигуру, прижавшуюся к контейнеру. Свет был слепящим. Он зажмурился.       Мотоцикл остановился в десяти метрах от него. Мотор заглох. Наступила тишина, ещё более оглушительная после рёва.       В свете фары, в столбе падающего дождя, он увидел её силуэт. Она слезла с мотоцикла, но не подходила. Стояла, наблюдая. Её лицо было скрыто тенью шлема и встречным светом.

«Вернулась…»

      Армин не шевелился. Он просто смотрел, чувствуя, как последние остатки чего-то внутри — страха, стыда, даже воли — тают под этим взглядом, как снежинки на раскалённом металле.       Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла так близко, что он мог разглядеть капли дождя на её косухе. Она сняла шлем. Её светлые волосы, мокрые, прилипли ко лбу и скулам. Лицо было бледным, как всегда, и абсолютно бесстрастным. Ни удивления, ни вопроса. Было лишь холодное подтверждение.       Леонхарт смотрела на него, на его промокшую, дрожащую фигуру, на его лицо, в котором не осталось ничего, кроме покорности и усталости. -Ну что, — произнесла она. Её голос был ровным, беззвучным в шуме дождя, но он услышал каждое слово. — Надоело играть в человека?

«Да»

      Он не ответил. Он не мог. Он только смотрел на неё, и в его взгляде был весь ответ, который ей был нужен.       Уголок её рта дрогнул на миллиметр. Не улыбка. Скорее, удовлетворение мастера, видящего, что материал наконец принял нужную форму. -Встань, — сказала она.       Он попытался. Ноги, закоченевшие от холода и долгого сидения, подкосились. Он едва не упал, ухватившись за край контейнера.       Байкерша не помогла ему. Ждала, пока он с трудом выпрямится, стоя перед ней на коленях, а потом медленно поднялся во весь рост. Он был выше неё, но в этот момент чувствовал себя бесконечно маленьким.       Она обошла его, оценивающим взглядом окинула с ног до головы. Потом её рука легла ему на затылок — не ласково, а с властным, фиксирующим давлением. -Похоже, наконец-то дошло, — прошептала она так близко, что он почувствовал её дыхание на своей мокрой коже. — Кто ты есть. И кому принадлежишь.       Блондин кивнул. Один раз. Тяжело. Движение далось с огромным трудом. -Хорошо, — сказала она. — Теперь слушай. Ты сделал первый шаг сам. Это похвально. Но это не конец. Это начало.       Энни отпустила его, отошла к мотоциклу, достала откуда-то сложенный кусок чёрного пластика — второй шлем. Бросила его ему. Он поймал на автомате, холодный и мокрый. -Надевай. Мы едем. -Куда? — сорвался у него хриплый шёпот. Первые слова за много часов.       Она уже сидела в седле, заводила мотор. Повернула голову, и в свете фар её глаза блеснули ледяными осколками. -Туда, где ты будешь полезен. И где тебе больше не придётся притворяться.       Армин посмотрел на шлем в своих руках. Потом на её спину. На рёв мотора, звавший его обратно в бездну, из которой он только что выбрался, чтобы добровольно в неё же и нырнуть.       Он надел шлем. Ремешок застегнул дрожащими пальцами. Взгромоздился на сиденье за ней. Его руки сами обхватили её талию, вцепившись в мокрую кожу куртки. -Держись крепче, — бросила она через плечо. — На этот раз я не буду тебя жалеть.       И она рванула с места. Мотоцикл взвыл, вырвавшись с пустыря на разбитую дорогу. Ветер и дождь хлестали Армина в лицо даже сквозь шлем. Он прижался к её спине, закрыл глаза, и впервые за долгое время в его опустошённой груди не было ни страха, ни стыда, ни даже мысли.       Было только одно: леденящее, окончательное, почти священное чувство — что он на своём месте.       Арлерт не видел дороги. За мокрым стеклом шлема мелькали только потоки воды, смывающие мир в чёрно-белые разводы, и огни, превращённые в длинных светящихся червяков. Он чувствовал только вибрацию, пронизывающую его насквозь — от костей, прижатых к железному каркасу мотоцикла, до зубов, стучащих в такт неровностям дороги. Но эта вибрация была не чуждой. Она была ритмом. Единственным ритмом, что имел теперь смысл. Биением чужого, могучего сердца, уносившего его тело прочь.       Руки, вцепившиеся в её куртку, онемели от холода и напряжения. Он не ослаблял хватку. Это было его единственное средство не улететь в ночь. Не улететь из этой реальности, которая, несмотря на весь ужас, была единственной твёрдой точкой. Всё остальное — комната, трещина в потолке, голоса друзей — расползалось в памяти, как промокшая бумага, теряя очертания, превращаясь в бледное пятно на горизонте прошлого.       Внутри была пустота. Но не та, что была раньше — липкая, заполненная стыдом и гулом. Это была чистая, вымороженная пустота пещеры. В ней не было эха. Только тишина ожидания. Он отдал решение. Последнее решение в своей жизни. Теперь всё, что оставалось — принимать то, что последует.       Мотоцикл резко свернул, заложил вираж, и его бёдра инстинктивно вжались в её, чтобы удержать равновесие. Он почувствовал под пальцами не просто кожу куртки, а упругие мышцы спины, работавшие с каждым поворотом руля. Эта сила, чужая, направляющая, была теперь и его силой. Он был её продолжением. Придатком. Вещью в движении.       Они въехали под какое-то низкое перекрытие. Звук мотора, отразившись от стен, оглушительно грохнул вокруг, а потом стих, заглушённый. Энни заглушила двигатель.       Тишина ударила по ушам после долгого рёва. Теперь слышалось только частое, прерывистое дыхание Армина внутри шлема и капли дождя, стучащие по крыше где-то сверху.       Леонхарт слезла первой. Её движения были резкими, практичными. Она сняла шлем, тряхнула головой, и светлые волосы рассыпались по плечам мокрыми прядями. Не глядя на него, она двинулась вглубь помещения.       Армин с трудом разжал закоченевшие пальцы и слез. Ноги подкосились, он едва устоял, прислонившись к холодной бетонной стене. Они были в гараже. Не том, заброшенном доме. Здесь пахло по-другому — бензином, машинным маслом, сыростью и… химией. Той самой, едкой, сладковатой, что щекотала ноздри в её лаборатории. Он моргнул, пытаясь привыкнуть к полумраку. В дальнем углу горела одна тусклая лампа, освещая верстак, заставленный канистрами, и часть стены, завешанной тёмными тряпками.       Энни скинула куртку, бросила её на ящик. Под ней была чёрная майка. Блондинка подошла к верстаку, зажгла газовую горелку — синее пламя шипяще вырвалось на свободу, отбрасывая на её лицо резкие, танцующие тени. В этом свете она казалась не человеком, а демоном из тех блэк-метал альбомов, что он слушал — существом, рождённым в огне и тьме.       Она достала маленькую металлическую ложку, флакон с прозрачной жидкостью, шприц в стерильной упаковке. Движения её рук были быстрыми, точными, лишёнными суеты.       Армин стоял у стены, всё ещё мокрый и дрожащий, и смотрел. Не со страхом. С благоговением. Так, наверное, смотрят на жреца у алтаря перед жертвоприношением. Он был и зрителем, и жертвой. И в этом не было противоречия.       Энни налила немного жидкости в ложку, поднесла её к пламени. Жидкость зашипела, потемнела, на поверхности появились пузырьки. Леонхарт высыпала в неё щепотку белого порошка из маленького пакетика. Помешала кончиком шприца. Вещество растворилось, превратившись в мутную, янтарную субстанцию.       Потом она набрала эту жидкость в шприц. Подняла его к свету, постучала по цилиндру пальцем, выдавила пузырёк воздуха. Капля повисла на кончике иглы, сверкая в свете горелки.       Только теперь «хозяйка» повернулась к нему. Её лицо в контровом свете было непроницаемой маской. Но глаза… глаза горели тем же холодным, сосредоточенным пламенем, что и на концерте. Пламенем обладания.       Она сделала шаг к своей «вещи». Шприц в её руке был не инструментом насилия, а скипетром. Символом власти. -Ты пришёл сам, — сказала она ровным, беззвучным в тишине гаража голосом. — Значит, ты готов. Готов перестать бороться. Готов принять то, что тебе дают.       Он кивнул. Едва заметно. Его горло было сжато так, что даже дышать было трудно. -Но это не подарок, — продолжила она, медленно приближаясь. — Это обмен. Я даю тебе забвение. Отсутствие себя. А ты отдаёшь мне всё. Остатки воли. Попытки быть кем-то. Право называть себя человеком. Понял?       «Да», — хотел сказать он, но звук не вышел. Он снова кивнул, и в этом движении была вся его капитуляция.       Она была теперь прямо перед ним. От неё пахло дождём, кожей и этой горьковатой химией. Левой рукой она взяла его за запястье. Её пальцы были холодными и сильными. Они нашли вену на его внутренней стороне руки, чуть выше сгиба локтя — ту самую, что уже принимала её яд однажды. Она прижала большой палец к коже, натянув её. -Смотри, — приказала Энни.       И он смотрел. Смотрел, как кончик иглы приближается к его коже. Не было ужаса. Было странное, почти мистическое чувство предвкушения. Как перед прыжком в ледяную воду. Мгновение между мирами.       Игла коснулась кожи. Острая, тонкая боль — укол булавки. Потом — ощущение проникновения. Холодок, идущий по вене. Он замер, затаив дыхание, уставившись на место, где металл вошёл в его плоть. Где граница между ним и не-ним стиралась.       Её палец медленно нажал на поршень.       Сначала — ничто. Потом тепло. Не приятное, нет. Странное. Как будто в вену влили не жидкость, а жидкий огонь. Тепло поползло вверх по руке, к плечу, разлилось по грудной клетке, ударило в сердце.       Сердце забилось чаще. Громко. Так громко, что заглушило всё. Удары отдавались в висках, в ушах, в горле. Мир вокруг — тусклый свет лампы, её лицо, тени на стене — начал пульсировать в такт этому новому, чужеродному ритму.       Потом тепло сменилось тяжестью. Будто всё его тело, каждая кость, каждый мускул, налились свинцом. Он почувствовал, как подкашиваются ноги, но не упал. Её рука всё ещё держала его запястье, и в этом прикосновении была теперь вся опора.       Зрение поплыло. Контуры Энни стали мягкими, размытыми. Её лицо потеряло резкость, превратилось в бледное пятно с двумя тёмными дырами-глазами. Звуки — шум дождя, его собственное дыхание — отодвинулись куда-то далеко, за толстую стеклянную стену.       Тяжесть сменилась невесомостью. Свинец испарился. Он больше не чувствовал своего тела. Оно растворилось, стало лёгким, как пар. Он парил. Где? Не важно. Главное — падение прекратилось. Не было больше петли. Не было трещины в потолке. Не было стыда.       Был только покой. Глубокий, всепоглощающий, мёртвый покой. И её голос, доносящийся сквозь стеклянную стену, тихий и властный: -Вот видишь. Так лучше. Так правильно. Ты там, где должен быть.       Он попытался кивнуть, но не был уверен, повиновалось ли тело. Мысли, те самые, что жужжали и кусались, как осы, затихли. Уснули. Осталось только это сладкое, густое ничто.       Нечто, что когда-то было Армином Арлертом, почувствовало, как его ведут. Его ноги переставлялись сами, будто на автомате. Он упал на что-то мягкое — вероятно, груду тряпок или старый матрас в углу гаража. Запах пыли, масла и её кожи смешался в одно сносное облако.       Он лежал на спине, глядя в потолок гаража, по которому теперь ползли не трещины, а целые галактики из плесени и теней. Они переливались, дышали. Это было красиво. Страшно? Нет. Уже нет. Страх тоже растворился.       Где-то рядом слышалось её движение. Звяканье металла. Потом её лицо снова нависло над ним, заслонив галактики. Теперь оно было ближе. Чётче. И в этих ледяных глазах он наконец-то увидел то, что бессознательно искал все эти дни — признание. Не того, кем он был. А того, кем он стал. Ничем. Её ничем.       Её рука легла ему на лоб. Прохладная ладонь. Это прикосновение было единственной реальной точкой во всей вселенной. -Спи, — сказала она. И это был не приказ. — Ты заслужил отдых. Моя вещь.       

«Почему?.. а как же…»

-Не жди кайфа. Его не будет.       Её пальцы снова коснулись его запястья, там, где вошла игла. Прикосновение было холодным, клиническим. -Клоназепам. В высокой дозе. Смешанный с тиопенталом натрия. — Она говорила так, будто читала инструкцию.       Он слушал, и слова тонули в вате, не рождая страха. Снотворное. Транквилизатор. Не врата в другой мир, а тяжёлый, глухой затвор, захлопнувшийся в этом. Ему не предложили побега. Ему отняли даже возможность метаться. Ему дали покой. Не заслуженный, не желанный — предписанный. Как лекарство самому факту своего существования. -Ты будешь спать. Глубоко. Без снов. А когда проснёшься, мир будет тем же. Я буду здесь. И ты будешь здесь. Ничего не изменится. Кроме одного. — Она сделала паузу, и в тишине гаража её дыхание было единственным звуком. — Ты перестанешь ждать перемен.

«Ты будешь здесь… не уходи…»

      И это было самой страшной и самой желанной правдой. Ему не обещали адреналина, который затмит боль. Не сулили иллюзий, которые закроют реальность. Ему вкололи принятие. Химическую покорность. Вещество, которое не обманывало, а констатировало: Ты здесь. Ты никуда не денешься. И это — твоё место.       Ощущение было не похоже на алкогольное или наркотическое опьянение. Не было «прихода», волны, подъёма. Был плавный, неумолимый спуск. Как в лифте, который едет не вверх, а в подвал. В тихий, тёмный, бетонный подвал собственного существа. И дно этого подвала было не пустым. Оно было выстлано её волей.       Дыхание стало глубже, ровнее. Сердцебиение, ещё недавно бешено колотившееся в горле, замедлилось, превратилось в ленивые, тяжёлые удары где-то вдали. Мышцы лица, годами привыкшие складываться в маску умного, внимательного, тревожного Армина, полностью обмякли. Черты расплылись, стали чужими, детскими в своей беззащитности. Он не боролся. Не было сил. Не было даже желания. Химия обошла сознание, ударила прямо в ствол мозга, в древние центры страха и возбуждения, и нажала на тормоза. Полный стоп.       Последним, что он почувствовал, прежде чем вата поглотила всё, было её прикосновение. Не ласковое. Собственническое. Рука на его груди, чуть ниже ключицы. Тяжёлая, твёрдая, как печать.